В камере БУРа (барак усиленного режима, предназначенный для злостных нарушителей режима в колониях) было тесно. При норме в восемь человек к вечеру в камеру закинули одиннадцатого. Этим зеком был Слепой. Погоняло соответствовало внешнему виду пятидесятилетнего мужичка маленького роста. Весь седой, с наколками на руках, груди и спине. Он был на один глаз почти слеп, а другой глаз, хотя и видел белый свет, но косил. От косоглазия Слепой часто моргал, сводя зрачок глаза к центру и от того казался ещё более уродливым. Как его зовут от рождения, мало кто знал, а он сам к этому и не стремился. Живи кем жил. На старости лет поздно меняться. Бирка на тюремной робе выцвела, цвет имела грязно-серый и почти не читаемый. В зоне так. Имён одинаковых море, фамилий много, а погоняло – оно на всю жизнь клеймо. Отличительный знак.

В камере БУРа сидела одна молодёжь. Ох, поменялся контингент, ох, как поменялся! Сидит по зонам всё больше молодняк. Старые матёрые зеки ушли на пенсию. Ещё бы, в советских лагерях сидеть было страшно и опасно. Народ умирал от туберкулёза, отсутствия витаминов, полноценного питания, а главное – от унижений и побоев. В карцерах кормили через день. День лётный, день пролётный. Над зеками издевались, как могли. Ради установления показушных принципов под названием «Правила внутреннего распорядка» могли забить до смерти. С развалом СССР развалилась и пенитенциарная система. Старые зеки ушли со сцены, освобождая место дерзкой и голодной до крови молодёжи. В среднем по бараку, если взять любую зону, картина такая: из ста заключённых человек двадцать старше тридцати лет, старше сорока пяти – один, два. Общий режим, он собирает шантрапу с улицы, приключения – удел молодёжи. Вот так.

Слепой внёс в однообразный быт камеры оживление и неподдельный интерес к своей персоне. Слепого знали все и если не знакомы были лично, то уж, наверняка, слышали. Человек он был общительный и говорливый до чёртиков. Присядет на ухо, не оторвать.

Для людей такого формата как Слепой, судьба складывалась «под копирку». Советский народ не жалел людишек, преступающих закон. В первый раз Слепой сел по малолетке. Отнял двадцать копеек на автостанции у деревенского парня. Всё бы ничего, может «условку» дали бы, но… покуражились над хлопцем молодые отпетые хулиганы, обоссали паренька. Группа лиц получила срок заключения в колонии общего режима от года до пяти. Слепой схлопотал четыре с половиной.

После первой ходки – понеслась душа в рай. Сидел много, часто, всё больше за пределами родной области, "на выезде". Это в нынешние времена каждый регион содержит своих правонарушителей внутри своих границ, поближе к мамкам, а в былые времена путешествовали зеки от Пскова до Камчатки и Воркуты. Куда кого занесёт. Слепой покатался за свою жизнь на славу. Объездил и Сибирь, и Дальний Восток, центр России, Поволжье, бывал даже на Красном берегу и в «Белом лебеде», куда не каждого зека возили. Места эти легендарные в воровском мире. Так что появление Слепого камера встретила дружным смехом и приветствием. Всем стало как-то весело и приятно. Арестанты в одно мгновение поняли, что прошла грусть-тоска, что заехал в камеру легендарный зек по прозвищу Слепой, который и сам не скучает, и другим не даёт.

По старой традиции в "один сек" шныри заварили в "литряке" густого просмоленного чифира, килешнули его несколько раз (для обогащения напитка кислородом) и разлили по кружкам.

Сели зеки на корточки возле крайней шконки у окна, и пошла горячая кружка по зековским ладоням, а вместе с чифиром полился привычный разговор.

– За что угрелся, Слепой? – спросил после первого круга чифира смотрящий за БУРом Чел, здоровый, крепкий, накачанный парень из двенадцатого барака, сидевший в БУРе уже второй месяц. Его лысая голова блестела от пота и дневного света.

– За что попадают в БУР, Чел? Режим шатал, мусора послал на хутор бабочек ловить…

– А-а-а, мы слышали, что тебя на дурку возили, вроде как заболел.

Глаза у зеков загорелись от предчувствия интересного рассказа, но Слепой не изъявил ни малейшего желания что-либо рассказывать, а быстро свернул разговор на общие темы.

– В жизни всё бывает, тем более у пенсионеров, а мне, Чел, уже за пятьдесят. Ты лучше скажи, как под «крышей» положу-ха. А то я на «промке» совсем оторвался от общих дел.

– Нормально. Ноги носят, крышу греют по первому разряду. Дури хватает. Чай, курить – тоже не выводится. Мусора не крепят. Жить можно. Правда, пришлось забашлять кое-кому, но всё в порядке. Договорились.

– Ну, и хорошо. Значит, не крепят мусора?

– Когда шпана ментов боялась, Слепой? – подхватил разговор кто-то из сидящих на корточках зеков. – Не гони, пенсионер. С нами не пропадёшь.

– Это да, братцы, не пропаду… Факт. – Слепой глотнул чифира и встал.

– Ну, ладно, хлопцы, предлагаю перерыв. Устал Слепой, намотался. Дома хорошо. Отдохну. Утро вечера мудренее.

Ограничивать Слепого никто не стал. Святое дело. Человек только что заехал в камеру. Неволить пустым базаром грех. Пусть оклемается. Спешить-то некуда. Четыре стены, одно окно, и то в железных решетках.

Чел поднялся первым и повёл Слепого к своей шконке. Для Слепого приготовили шконарь рядом со смотрящим. В знак уважения за старые заслуги. Арестанты, по воровским понятиям, обязаны уважать заслуженную старость, тем более за Слепым в его тюремной биографии не водилось ни «гадского», ни «блядского», «людскому» должное уважение и ощутимая польза. Одним словом, пенсионеру с именем – «респект и уважуха».

Утром всё встало на свои места. Едва первые лучи солнца коснулись решётки на окне, как Слепой, словно молодой, начал передвижение по камере от шконаря к шконарю. Вскоре от его энергии закипел воздух, и в зарешёченном помещении стало тесно. Он собрал группу слушателей и повёл свои обычные разговоры о былом. Молодёжь, как заворожённая, слушала его, распахнув глаза и душу, а Слепому только это и надо.

– … сижу поддатый на полу, собираю в сумку ценные вещи, а тут мусора. Хоп – и я приехал. Я вещи в сторону, кричу: «Случайно зашел, квартира открытая была». Они мне: «Слепой, не гони, мы тебя взяли с поличным». Ну, я давай дурковать, не помогло. Пару раз по печени и – в ИВС.

Сижу я, братва, в ИВС. Тоска. С похмелья башка болит. Заходит в ИВС следак, вытаскивает меня на допрос. Знаешь? – он повернулся к сидящему сбоку молодому пареньку. Тот открыл рот от любопытства и интереса. – Ну, ты знаешь в посёлке мусарню?

Тот кивнул головой.

– Ну, вот, посёлок так себе…, зато мусарня в три этажа. О чём это я? – Слепой почесал голову.

– На допрос потянул тебя следак. – Хором прокричали слушатели.

– Ну, да! – радостно махнул рукой Слепой. – И я про то же. Подтянул меня следак и: «Слышь, говорит, Слепой! Труп у нас в посёлке. Это плохо. Висяк. Премия квартальная горит. Показатели падают. Выловили мы в реке покойника на свою голову. Лучше бы его рыбы сожрали. Теперь деваться некуда. Надо найти убийцу. Возьми труп на себя. Ты для нас постараешься, а мы для тебя. Дашь на дашь». Я, конечно, засомневался. По жизни я крадун и баклан. Не хотелось бы менять профиль. Я мусорам и так, и этак. Ни в какую. Говорят: «Не гони. Какая тебе разница, по какой статье сидеть? Всё равно больше месяца ещё ни разу на воле не гулял. Выбора у тебя нет. Хочешь, сошьем тебе все нераскрытые квартирные кражи? У нас висяков по 158-й статье – двадцать два эпизода. Получишь по ним семь лет. Гарантия, что сохранность вкладов в Сбербанке. А возьмешь на себя утопленника, получишь пять лет. Не думай, не прогадаешь. Ты нас знаешь, мы тебя. Всю жизнь сидишь, и дети твои сидят, и внуки сядут туда же. Твоё, мол, место за колючей проволокой». Что, думаю, делать? Действительно, зона для меня, как родной дом. Кормят, поят, обувают, одевают. На волю – как в законный отпуск. Стал я задумчивым и смирным. Цену набиваю. Мусора клюнули на приманку и давай моросить: «Если возьмёшь на себя утопленника, то мы тебя отблагодарим. Выпить, там, курёхи, чаю, – всё, что пожелаешь, в разумных пределах, конечно. Пять лет для тебя пустяк, через три года УДО. Базар тебе нужен? Чистосердечное оформим, явку с повинной, случайное убийство». Мусор репу почесал и с пятерика ещё год скинул: «Ну, как, говорит? По рукам?»

– И так классно говорит, так складно. И, понимаешь, братва, – Слепой на секунду приостановил рассказ, чтобы глубже вдохнуть воздуха и вытаращил единственный глаз, – вынимает трёхлитровую банку спирта, чуть початую, ну, видимо, сам с утра трахнул…. Честно скажу, братва, чуть со стула не упал – трёхлитровая банка спирта! Стоит у меня перед глазами на столе и светится. Чего думать? Пусть лошадь думает, у неё голова большая. Не говорю, кричу: «Давай, командир, оформляй явку с повинной, мой утопленник. Как есть мой. Только начинай процесс».

Говорю, а сам стакан на столе к банке пододвигаю.

– Он мне: «Не врешь?» Я ему: «Не гони, слово пацана». Он опять: «Если что, я тебя укатаю, как сивка бурку». Я ему: «Брось, не егози, зуб даю!» Одним словом, решился он. Поверил. Плеснул в стакан огненной воды девяносто шести градусов. Я залпом. Ух-х, как заново родился. Му-сорёнок схватил бумагу и давай строчить показания. Сам пишет, сам мне рассказывает, что и как. Будто я утопленничка ударил камнем после распития спиртных напитков на речке и утопил. Описал мне его вид, чтобы запомнил. А мне-то что, пусть пишет. Я же хитрый, на суде всё одно откажусь. Если что…

«Пошли, говорит, на опознание в морг». А морг с больницей рядом, сто метров – не больше. Я ему говорю: «Налей ещё для храбрости, трупов боюсь до смерти. Да водички дай запить, в груди жжёт». А сам стакан опять пододвигаю к банке. Не пожалел мусор. На радостях плеснул ещё полстакана и графин с водой отдал. Я опять, ух-х, водички из графина, ах-х!

«Готов, – говорю, – командир, веди в морг на опознание. Пока глаз может глядеть». Он меня под белы рученьки – и в морг. Заходим. Братва, я думал: ничего уже не боюсь, а как сняли они покрывало с трупа, я чуть не упал. Труп весь в белых огромных червях. Эти черви, черти, ползают, в глаза уже залезли. Я ору: нет, не возьму на себя труп, и не уговаривайте! Они сами в шоке, как ломанулись из морга, бегом…. Меня за наручники тянут, сами все зеленые, одного прямо тут же и вырвало. Я устоял. Стою, хоть и бледный с виду, а держусь, думаю о хорошем, что ещё много спирта осталось у мента в банке.

Следователь очухался и говорит: «Как же так, Слепой? Что же делать-то теперь?» Я в ответ: «Что, у вас трупов мало что ли? Давай другого, только не утопленника». «Хорошо, говорит. Согласен. Пойдём это дело обмоем».

Вернулись мы в отдел. Мусора сами не прочь по спиртику пройтись. Притащили закуски, а я уже не могу. Развезло меня, один глаз ослеп от жизни, другой от спирта. Мусор глянул на меня и говорит: «Спи, Слепой, здесь, в кабинете. Матрас у меня есть, а везти тебя в ИВС в таком виде нельзя. Не примут».

Приковал он меня за одну руку к трубе наручниками, и я завалился на матрас спать. Утром опять по полстакана спирта и за работу. Привозят на труп. На пустыре мужик лежит удавленный. У меня метр с кепкой, у него метр девяносто, не меньше. «Как, – говорит следователь, – согласен взять?» Я говорю: «Это другое дело. Труп как труп. Согласен». Он опять меня в кабинет, и до вечера всё оформили. Ну, конечно, буханули. Опять я уснул у него на полу. Он рядом на диване. Я говорю: «Ну, чего ты наручники не снимешь с меня? Я же не убегу». Он: «Ну, парень, ты шустрый, всю жизнь по тюрьмам, кто тебя знает».

На следующее утро подробный инструктаж. Всё научили, как говорить, что делать. Только слушаю и удивляюсь. Они говорят: я подошел сзади и задушил. Я молчу. Сам думаю: как я мог его задушить, если не достать мне его до шеи? Край, до яиц.

Зеки расхохотались.

– Зачем же ты взял на себя? – спросил один и подсел поближе. – Это же десятка голимая.

– Не гони. Всё в порядке. Три дня пил. Допили мы со следователем и теми, кто приходил к нам, бутыль спирта. Он звонит в прокуратуру. Пришли прокурорские. Баба и мужик. Все в синем, при погонах, слушают мой бред и смеются. Досмеялись и говорят мусору: «Ещё одного такого бомжа подсунешь – уволим тебя».

Следак психанул, орёт: «За такую зарплату сами убийц ищите!» Все начали орать, а я доволен. Через месяц был уже на зоне. Вот так.

– Горбачев, – в дверь камеры постучали, – готовься на выход по сезону.

Все сидящие недоумённо посмотрели вокруг.

– А кто у нас Горбачёв? – воскликнул Чел.

– Я, – Слепой встал и молча надел лепень с биркой. На бирке белым по черному значилось: Горбачёв Н.

– Ну, ты даешь, Слепой. Ну, и фамилия у тебя, – отозвалось с другого конца камеры.

– Обыкновенная фамилия, – Слепой буркнул и подошёл к «роботу».

– Слушай, Слепой, – не унимался Чел. – А случаем Горбачёв Саня не твой сынок? Погоняло – Горбатый, а?

Слепой дёрнулся всем телом и повернулся, с интересом тараща один глаз.

– Да, есть у меня сынок Санька. Может, и он. А где ты его видел?

– На Кресте. У меня грыжу вырезали, а он там с тубиком лежал. Маленький такой, белобрысый, нос картошкой.

– Он, точно он. Санька, сын мой. Лет пять я его не видел. То он сидит, то я. То он, то я.

Контролёр начал щёлкать запорами. Узкий проём в железной двери высветил недовольное лицо дежурного по изолятору.

– Приду, договорим, Чел. – Слепой быстро накинул на себя спортивную курточку и вышел.

Когда дверь захлопнулась, в камере все дружно загалдели, обсуждая событие. Настроение у сидельцев поднялось ещё на один градус. Зеки живут очень закрытым миром. Каждый день похож, как две капли воды, на предыдущий, и события, выходящие за рамки обыденности, становятся предметом детального многократного обсуждения. Так и ходят рассказы о случившемся из камеры в камеру, из отряда в отряд, от одной семейки к другой, до тех пор, пока не появится рассказ или случай посвежее.

Слепой вернулся через полчаса. Единственный его глаз смотрел уже не вправо, а прямо перед собой и горел диким огнём.

– Братва, я решил попасть к сыну на Крест. Хочу со своим пацаном пообщаться. Отец я или не отец? Столько лет не виделись, когда ещё судьба сведёт? Вдруг его за «пределы» отправят? На больничке встретиться легче, всё же не зона. Бывал я на МОБе (межобластная тюремная больница).

Братва спрыгнула со шконок и присела на совет.

– Как? – спросил Чел.

– Я всё продумал. Надо ехать на «дурку».

– А ты чё, дурак что ли? – Чел повёл глазами вокруг. – Как ты свалишь с таким диагнозом? Тебя не посадили бы к нам. Дураков в БУРе не держат.

Народ вокруг закивал головами.

– Нашёл палату номер 6, – поддакнул кто-то.

– Не-е, братва, Мы всё сделаем в лучшем виде. Я повешусь, – он сделал жест рукой, согнул голову в сторону и высунул язык.

Все захохотали. Зекам становилось всё интереснее.

– Ну-ка, ну-ка, – Чел, потирая руки, подсел поближе.

– Очень просто. Беру простынь, закручиваю, подвешиваю её к шконке, вы все ложитесь спать. Одного ставим на шнифт, и когда надзиратель подойдет к шнифту, я повешусь. Но петли не будет, будет узел. Повисеть надо пять минут, а, может, меньше. Там шум-гам. Меня к врачу, и как склонного к самоубийству на проверку, на дурку. Я включаю дурака – и всё, звездец.

– Ну, что, пацаны? – довольный, улыбаясь, спросил Чел. – Сделаем доброе дело, поможем нашему товарищу попасть к родному сыну на свидание?

– Конечно.

– На святое дело идёт братан.

– Не вопрос, – зеки были единодушны в своем стремлении помочь человеку.

Всю ночь арестанты обсуждали семейные дела Слепого, а под утро все разлеглись по шконкам. Одного зека поставили на шнифт. Слепой приготовил верёвку из простыни, красиво её скрутил. Несколько раз попробовал на прочность и приготовился к повешению.

Согласно внутренней инструкции охрана в ночное время должна заглядывать в глазок камеры, в обиходе "шнифт", каждые пятнадцать минут. Для этого дежурному приходилось всю ночь заглядывать по очереди в каждую камеру, в БУРе их десять. Чтобы рассмотреть, что творится за железной дверью, выхватить суть происходящего внутри, требуется не только время, но и навык.

Получается, пока обошёл, пятнадцать минут прошло. Надо к первой камере возвращаться. Всю ночь шастать по тюремному коридору от глазка к глазку – дело дурное и тяжёлое. Видеокамер на продоле нет, а раз так, то и суетиться нет никакого смысла. Продольный раз в час или раз в два часа заглядывает обычно в камеры и уходит попить чайку в свой закуток. Ночь длинная, на продоле слышно почти всё, что творится в камерах.

В это утро продольный, как обычно, прошёл по всем камерам, а спустя час он, обходя, открыл глазок в камеру номер 6 и обомлел. За верхнюю дугу шконки какой-то зек привязал верёвку и повесился, подвернув ноги под кровать, голова неестественно торчала, и язык вылез изо рта.

– Не понял, – вслух сказал контролёр, оторвавшись от глазка. – Не понял, – опять прильнул он к железному кругу вокруг стекла, аж под глазом заныло.

– В мою смену! – заорал охранник.

Громко топая берцами, он побежал по коридору к телефону. Захлёбываясь от нервного возбуждения, контролёр сорвал с аппарата трубку и заорал во весь голос:

– В шестой труп повесился!

Не выслушав ответа, охранник бросил трубку и рванул к камере. Ногой и кулаками он заколотил в робот.

– Эй, вставайте, у вас в камере висельник. Подъём, братва, проснитесь, снимайте его с петли.

По камерам, услышав его истошный крик, засуетились зеки. Один стукнул миской по двери и вскоре весь продол колотил алюминиевой посудой по железным дверям. Постовой орал в кормушку, но ничего поделать не мог. По инструкции нельзя одному охраннику входить в ночное время в камеру, тем более БУРа.

Через пять минут в коридоре БУРа застучали ботинки надзирателей. Дверь камеры открыли. Вместе с ними в камеру забежала бледная дежурная медсестра по колонии.

Слепой лежал на бетонном полу и бредил.

– Жив, – выдохнула медсестра и, наклонившись к Слепому, дернула футболку, оголяя шею. На шее был рубец. Слепой заорал околесицу.

– Наверное, с ума сошёл, – заметил Чел.

На него шикнул старший лейтенант. Слепого схватили за руки и за ноги и унесли из камеры. В коридоре уже приготовили носилки. Когда дверь закрылась, зеки заварили чифирь и до самого подъёма вполголоса обсуждали удачную операцию.

На следующий день под "крышей" получили "маляву": Слепого увезли на Крест, проверять на "дурку", оказывается, в санчасти, куда его перевели из БУРа после неудачной попытки суицида, он совсем сошёл с ума. В палате устроил полнейший погром, и главный «лепила» зоны спецэтапом отправил Слепого на МОБ для проверки психических отклонений заключённого.

Слепой ликовал. Его план удался на славу.

Буквально через сутки после «повешения», он оказался в палате республиканской больницы УИНа "МОБ".

В помещении было шесть человек. Слепой, с опаской поглядывая на лежащих в кроватях людей, прошёл к пустой шконке и сел. На него никто не обратил никакого внимания.

– Вот дураки, – подумал Слепой. – Я-то нормальный, а их жалко. Придётся прикинуться коллегой. Хорошо, что чокнутые не знают, что я в норме, не то навели бы движуху… побили бы…или надругались надо мной дурацким способом.

Слепой обошёл спящих больных зеков и решил лечь спать на одной из свободных кроватей. После первой мысли о побеге на МОБ к сыну прошло почти двое суток, и Слепой совсем вымотался. Едва его голова коснулась подушки, как он провалился в тревожный сон.

Утром, едва первые лучи солнца заглянули в тюремную больничную палату, Слепой проснулся. До подъёма оставалось немного времени, и он успел осмотреться.

Обыкновенная больничная палата, только с решётками на окнах. Белые стены, белые потолки, белые кровати, белые решётки на окнах. Стёкла в окнах мутные от многолетней грязи.

Слепой присел на край кровати. Только сейчас он понял, что спал не на жёстких струнах в БУРе, а на кровати с панцирной сеткой. Сетка была достаточно изношенной и почти наполовину провисала до пола. Зато полы были деревянные, а дверь не железный робот, а двустворчатая, застеклённая наполовину, хотя тоже зарешёченная мелкой сеткой.

Ровно в шесть утра радиоточка, подвешенная над дверью, громко запела гимн Российской Федерации. Психи зашевелились на кроватях. Видимо, приученные к определённому распорядку, они медленно начали вставать. Слепой поддался всеобщему движению и тоже встал с кровати. Он хотел поздороваться с дураками, но они словно сговорились. Каждый из них, молча, не поднимая глаз, заправил свою кровать, взял полотенце в руки и выстроился в очередь к двустворчатой двери.

В коридоре послышался шум. Охрана больницы начала вывод больных зеков в туалет. Слепой повертел головой и не нашёл возле своей кровати тряпки, похожей на полотенце, но не огорчился этому. Он встал в очередь к двери и дождался, когда здоровенный охранник в белом халате громко сказал ему, презрительно глядя в глаза: «Пошёл, придурок! Чего пялишься?» Слепой не стал огрызаться, подумав про себя, что ещё не время.

Выйдя из палаты, он увидел широкий коридор, выложенный светлым кафелем. Справа и слева по коридору находились похожие двери, за которыми, наверняка, жили и лечились такие же бедолаги, как и он. Медленным шагом, едва волоча ноги, Слепой добрался ещё до одного охранника, такого же толстомордого, одетого в такой же белый халат.

– Цепь замкнулась, – сказал себе вновь прибывший псих, – охранник у двери палаты, охранник у двери туалета – не очень богатый выбор и весьма скудный манёвр.

Он зашёл в туалет и понял, что больница ничем не отличается от лагерного барака. Старые, краны ещё с советских времён, облезлые мойки, мутное зеркало на стене, два писсуара и три дверки туалета по-тяжёлому. Никакой цивилизации.

Администрация больницы всё предусмотрела. Безопасность для охраны – полная. Туалет просматривается без помех. Слепой сел справить нужду и с неудовольствием понял, что пребывание в МОБе будет не очень приятным.

Охранник уставился на зека и громко крикнул: «Ты новенький?» Не дождавшись ответа, добавил:

– Быстро обосрался и быстро в палату. На все твои жопные дела тебе пять минут. Народу выводить ещё много.

Затем он отвернулся от Слепого и крикнул уже в коридор:

– Вовка, гони ещё одного дурака! Этот срать сел.

«Строго здесь», – сидя на «дальняке», сделал вывод старый арестант, но он не видел причины, чтобы горевать. «Не такое видал», – проворчал он в ответ на речь охранника.

Да и к чему горевать, если у него целый месяц в запасе? За это время можно привыкнуть к любому распорядку дня и любому существованию. Главное заключается в том, что он, Слепой, достиг своей цели и добрался до места, где живёт его сын Саня, а дальше будет видно. Он разберётся.

Слепой весь день боязливо изучал жизнь дураков-заключённых. Среди его коллег по палате оказались вполне разумные люди. По крайней мере, с первого взгляда и первого разговора. Ни один из них не бился головой о стенку, не кидался на Слепого с желанием придушить старого зека. Отсутствие знаний в области психиатрии Слепой восполнил небольшими знаниями фактов о сумасшедших. Шебутной характер помог Слепому и в дурацкой палате. К вечеру он познакомился со всеми обитателями. Более того, он узнал историю попадания в дурку каждого из них. Самым приятным показался пожилой зек Санька. Ему было под шестьдесят, у него была куча болезней. Он переболел "белкой", язвой, ему вырезали половину печени и, вдобавок ко всему, он начал страдать от падучей болезни, то есть от эпилепсии. Потом начал заговариваться, сначала по ночам, затем и средь бела дня. Это было не страшно, а смешно. Санька – сухой, с выцветшими глазами старик, весь в наколках, с одним зубом во рту, вдруг вскакивал с кровати и минут десять ходил взад и вперед по палате, что-то бормоча себе под нос. Глаза его искрились таинственным огнем, а выражение лица менялось беспрестанно. Будто он корчил кому-то, известному только ему, рожу. Сидельцы ухахатывались каждый на своей кровати, не мешая старику. Через десять минут он падал без сил на шконку и спал пару часов. По-другому больной старик спать не мог. От него Слепой всё и узнал. Узнал, что руководит дураками медврач, капитан по званию. Да, Бог с ним, со званием. Но медврач была женщиной, а женщина-капитан в дурдоме – это явление пострашнее тифа или холеры. Для зеков, конечно, не для ментов. «Самое страшное, что эта женщина-капитан никогда не была замужем и оттого была она по жизни злая, как мегера, и некрасивая, как моя жизнь», – такими словами охарактеризовал её дед. По рассказу инвалида Саньки, жизнь его была никудышной. Так что можно себе представить лицо этой капитанши.

– Злющая бабёнка, – говорил дед, шамкая беззубым ртом. – Редкая сволочь, ненавидит нас, как врагов народа. Чуть что не по еённому – сразу за хлыст. Носит хлыст с собою, словно фашисты в концлагерях. Оттого и погоняло ей дали «Фашист».

Слепой удивился. Возможно ли такое отношение в больнице к зекам? Но попытавшись выразить сомнение к словам инвалида, он тут же пожалел об этом.

Дед вскочил с кровати и начал ходить по палате, громко выкрикивая рублёные фразы.

– Гитлер! Фашист! Бьёт плёткой, сволочь!

Он кричал с такой злобой, что взбудоражил всю палату, и Слепому пришлось целый час успокаивать своих коллег по несчастью.

Обстановка не обрадовала Слепого. Женщина-капитан встала, как стена, между отцом и сыном.

Коридор с палатами для душевнобольных соседствовал как раз с коридором, где были палаты для больных тубиком. Ключи от дверей белых и больших, застеклённых мутными стёклами с решётками, были только у неё. Фактически получалось, что Фашист была и царь, и бог, и герой. Слепой удивился такому положению дел, но никак не мог представить женщину-капитана с такой кличкой. Из обслуживающего персонала ни одна из работниц дурки под описание не подходила. На кормлении в столовую дураков водила медсестра. Совсем не злая. Слепой начал было успокаиваться, но дураки из его палаты ошарашили новой напастью.

– Через два дня из отпуска выходит Фашист, – загадочным голосом сообщил ему молодой наркоман Вова, – эта сучка наведёт шмон. Я второй раз в дурке лежу. Насмотрелся на неё. Не со-ве-тую ей дерзить, ох, не со-ве-тую!

Слепому было всё равно. Кто бы она ни была, а он должен попасть к сыну. Его Саня в зоне подцепил «тубик» – туберкулёз, а это очень опасная болезнь. В зонах ею болеют чаще всего молодые ребята. Это болезнь молодых и голодных. За все свои годы отсидки Слепой ни разу не болел серьёзными болезнями. Современная медицина имеет способы лечения туберкулёза, но не для зеков. Дорого.

Жизнь зека в колонии ничего не стоит. Сущий пустяк. Хочешь, живи, хочешь, сдохни. Переодетые в белые халаты менты ненавидят заключённых, как собаки злого хозяина. Многолетнее узаконенное уничтожение человека за колючей проволокой приучило тюремного врача к жестокости. Навязанное государством мнением, что заключённый – смертельный враг общества и государства, выработало у представителей одной из самых гуманных профессий устойчивый иммунитет к страданиям больных арестантов.

В неволе врач не станет лечить зека. Человеческое сострадание и внимание к больному за решёткой – большая редкость, почти музейный раритет. Распространённое мнение о том, что «нечего переводить на преступника медикаменты, пусть лучше за свои грехи понесёт наказание и сдохнет», въелось в людей в белых халатах, как ржавчина в железо. Кроме как кислотой такую привычку не вытравить. Рассуждать подобным образом и легче, и безопаснее – для себя, конечно.

Придёт бедолага в больничку со своими болячками и думает: кто как не врач пожалеет его и поможет. Только заблуждается он. В санчасти привыкли отмахиваться от больных надуманными проблемами типа «нет медикаментов». Есть медикаменты, господа! Всё есть. Вопрос только в том, у кого и где лежит. А бывает так: завезут в лагерь просроченные лекарства и давай таблетки скармливать зекам. Людишкам всё равно, а начальство на такой операции заработает свою копеечку.

Грех, конечно, наживаться на больных зеках! Мучает совесть медицинского работника. Не хорошо, мол, это. Вот и заливают врачи свой стыд дармовым медицинским спиртом. Поработа-т человек врачом в зоне, смотришь, через три-четыре годика – готовый алкаш.

По христианским заповедям такое поведение – большой грех, но только не для мусоров. Тем всё равно. Они готовы у зека выхватить последний кусок изо рта, не то что медикаменты. Нет. В лагере болеть нельзя. Не зря в лагерной среде крепко приклеилось ко всем тюремным врачам погоняло 'Лепило". Именно "лепило", а не врач, не человек, сострадающий человеку, попавшему за решётку по воле случая или чьему-то навету. Презрительное "лепило" – это и есть диагноз тюремного врачевания.

Слепой бывал во многих лагерях и во всех без исключения слышал байку о том, что тюремный врач приходящим к нему пациентам выдает одну таблетку, ломает её на две половинки и говорит: «Эта половинка тебе от болей в сердце, а вторая – от поноса». Принцип работы врачей лагеря постепенно сформировал соответствующий врачебный контингент. В лагерях врачуют зеков в подавляющем своём большинстве люди с плохим медицинским образованием, неудачники, лодыри и бездельники, и, конечно же, самые натуральные алкаши. Устойчивое мнение медиков о том, что зека лечить необязательно, наложило свой отпечаток на их взаимоотношения с зеками, вернее, на взаимную ненависть. Для лепилы вопрос "лечить или не лечить" не стоит. Конечно, не лечить. Определённое судом наказание – слишком малая цена за совершённое преступление. Пусть страдают зеки.

Слепой часто спрашивал себя: «Почему я должен постоянно нести ответственность за совершённое преступное деяние? Суд вынес приговор и определил меру наказания. Почему же врачи, охранники, опера и различное тюремное начальство каждый день наказывают меня дополнительно? Чушь какая-то. Мы виноваты, но если вы нас не расстреляли, то дайте жить по-человечески. Почему государство признаёт, что тридцать процентов зеков сидит не за совершённое преступление, вернее, не за свои совершённые преступления? А как тогда быть с теми, кто невиновен? На зоне не разделяют контингент на тех, кто сидит правильно и тех, кто попал за решётку из-за безалаберности следователей и судей.

Слепой тысячу раз ощущал на себе ненавидящий взгляд лагерных врачей и привык к этому. Он научился с ними жить. Подстроился под них. Досконально изучил их психологию. Отсюда и уверенность в том, что пройдёт он к сыну, без всякого сомнения. Приёмов было несколько. Перво-наперво, если зона не рабочая, то есть работы на зоне нет, и мужики сидят в бараках пузом кверху, для врача в санчасти надо купить в лабазе чего-нибудь сладенького. Врач он ведь тоже человек. Сидит себе с восьми утра до пяти вечера и щупает вонючих зеков. Ему отдохнуть надо, а если отдыхать, то нет ничего приятнее для врача, чем заварить чайку на халяву, скушать вкусную конфетку бесплатно.

Зона нерабочая. Вокруг беднота по нарам. Среди этой бедноты умел зарабатывать Слепой. Мужик без дела сидеть не может. В картишки играть начинает, в нарды. «Игровому» человеку лафа! Выиграет в карты Слепой – и бегом отовариваться в лабаз. После лабаза можно идти в санчасть за справкой о заболевании «хитростью».

Мужики ли, бабы ли, одетые в белые халаты, но все они, как один, всегда выписывали Слепому освобождение от работы на промке, прописывали постельный режим, если он приносил в кабинет хорошие сигареты, хороший чай или шоколадку. Расходы небольшие, а лафа приличная. Во время больничного Слепой всегда отсыпался. На подъём не надо вставать, на проверку тоже. Такую роскошь он не мог себе позволить каждый месяц, но раз в полгода мог устроить себе небольшой отпуск. Положи справку из санчасти на тумбочку и спи себе спокойно. Завхоз к кровати прикрепляет табличку с красным крестом – и всё! Отдыхай себе, Слепой! Наслаждайся жизнью.

Если зона была рабочая, то Слепой вёл себя совсем иначе. В рабочей зоне врачи избалованы вниманием. Тут к ним на козе не подъедешь. Манёвр нужен. Слепой любыми путями пытался попасть на работу в промзону. В бараке сидят лодыри и инвалиды, да блатные, которые сами с усами. Кого хошь разденут в карты. Конкуренция возрастала, и в погоне за лохами Слепой умудрялся устраиваться на работу. В хорошие времена он зарабатывал на промке несколько сот рублей в месяц. Он не вкалывал кайлом или лопатой, не стоял у станка, не пилил лес. Инвалид, что с него взять. Слепой опять садился играть «на интерес» – на деньги, то есть. Играл во все игры: карты, нарды, шахматы, шашки, лото. Главное, чтобы вокруг были зеки, которые хотят расстаться с наличностью. Там, где игра, там и Слепой. Внешний вид обманчив. Ну, и что с того, что у него всего один глаз, да и тот косой? Всё, что надо, он видит и этим глазом. Чтобы играть "в полный рост", надо, чтобы начальство не дёргало и времени свободного было много. Вот тут-то и нужен лепило. Женщине – духи, мужику – бабки. Справочка в кармане. В рабочей зоне Слепой даже в ШИЗО не сидел. Ни в БУРе, ни в ПКТ. Всегда откупался. Заплатит начальнику – и тот его оберегает, как своего родного человека.

При хорошей игре он платил начальнику отряда до ста рублей. После развала Союза то тысячи, то миллионы. Но всегда платил. Деньги всё решают не только на воле.

На этот раз Слепой решил сменить тактику борьбы с медициной за свое выживание. Он понял, что женщина-капитан по кличке Фашист взятку не возьмёт. Да и самому Слепому денег не собрать. Какая игра среди дуриков? Он решил взять на жалость. Если Фашист не имеет детей, то это удача. Женщина с такой незавидной кличкой пожалеет отца и разрешит ему краткое свидание с сыном, поймёт его чувство. «У самой-то детей нет, пусть хоть этот инвалид порадуется», – вот какие мысли должны будут возникнуть у страшного капитана в больничном халате после общения с ним. Чего-чего, а говорить Слепой умел.

Утро следующего дня оказалось не таким радужным, как представлял Слепой. С подъёма, после того, как прозвучал гимн Российской Федерации, по коридору затопали кирзовые сапоги и застучали каблучки. Ночной дежурный заорал благим матом и перепуганная чем-то медсестра сняла амбарный замок, которым на ночь закрывали дураков, с двери и завизжала так, что зарезало в ушах.

– Времени полседьмого, а вы дрыхнете! Быстро в туалет, сволочи. Даю каждому по пять минут. Если что, почки отобью!

В руке у неё угрожающе покачивалась резиновая дубинка. Зеки быстро повскакивали с кроватей и встали в очередь возле двери, даже не взяв мыльно-рыльных принадлежностей. Слепой хотел было взять хотя бы зубную щетку, но его остановил ещё один разумный дурачок, молоденький наркоман Кузьма:

– Не бери, – зашептал он, – Фашист увидит – в унитаз выкинет, останешься без зубной щетки.

– Почему?

– Потом объясню или сам увидишь.

Слепой встал последним. К его удивлению очередь в туалет двигалась очень быстро. Дождавшись последнего перед собой, Слепой шагнул в коридор и сразу получил удар по уху. Не удар даже, шлепок. Мордастый мужик с толстым пузом, одетый в зеленое, с незастёгнутым кителем на животе, с розовой, как у поросёнка харей, крикнул громко и равнодушно:

– Пошел, говнюк, а то башку твою дурную отобью, блядь.

Слепого аж подбросило от такой бесцеремонной наглости. Мусорская толстая рожа привычно раздавала тумаки всем, кто выходил из палаты, просто так. Такого обращения Слепой стерпеть не мог. Он остановился, резко развернулся лицом к менту и выдохнул:

– Ты при…ел, мусор?

Голос охранника вдруг изменился и стал жалостливым, как у ребенка.

– Он матерится, Вера Григорьевна.

– Гони его сюда, – послышался грубый голос.

Мент сделал звериное лицо (это было не трудно) и пузом пошёл на Слепого.

– Иди к Вере Григорьевне, она из тебя сделает фарш.

Слепой не стал выяснять отношения с шестёркой. Напрягшись всем телом, сдерживая ненависть, он повернулся и пошёл по коридору навстречу женщине в белом халате. Пузатый подгонял его своим животом, и Слепому пришлось ускорить шаг.

Женщина была лет пятидесяти. Черные усы резко выделялись на её белом лице.

Она смотрела дикими глазами сквозь очки. Глаза были полны бешенства. Женщина монотонно стучала дубинкой по открытой ладони и смотрела, не мигая на Слепого.

– Слушай меня, мразь. Как твоя фамилия?

Слепой отчеканил положенные данные, начало и конец срока.

– Новенький, – ухмыльнулась она. – Под дурака косишь, ублюдок. Ты посмотри на себя, у тебя хитрющая морда здорового зека, а ты решил здесь отлежаться. Ну, я тебе устрою отдых!

Слепой сменил тактику. Посмотрев на её глаза и послушав речь, он понял, что в погоняле «Фашист» всё сказано.

Зеки дают меткие клички. Фашист он и есть фашист – враг русского народа.

– Да, я не дурачок, я прикинулся, – просто ответил он.

– Как? Ты мне признаешься? Что приехал откосить от БУРа? – глаза у неё вытаращились до величины медного пятака и покраснели от возмущения.

– Сука, заткни своё поганое хайло, – резко шёпотом прошипел Слепой. – Мне терять нечего, будешь мне кровь пить, через год освобожусь, выйду из тюрьмы, горло твоё отгрызу и сердце вырву вот этой рукой и отдам собакам сожрать.

Слепой медленно показал, как он вырвет из её груди сердце и выкинет собакам на съедение.

Врачиха от таких слов остолбенела и потеряла дар речи.

– Я приехал сюда сына повидать. Он в тубаке. Если дашь свиданку, я буду тихо себя вести и уеду первым же этапом, если нет, я тебе устрою весёлую жизнь. Фашист, узнаешь Сталинград, сука поганая. Хребёт сломаю, зубами кадык вырву. Мне терять нечего. Ради сына завалю тебя, паскуду.

Пока врачиха приходила в себя, окаменев от неслыханной наглости, Слепой вошёл в туалет, снял штаны, обнажив свои причиндалы, и под её взглядом сел на дальняк. Из его задницы раздались привычные для этого места звуки.

Врачиха отвернулась, не сказав ни слова. Оправившись, Слепой без приключений добрался обратно до палаты и от напряжения сразу лёг пластом на кровать.

– Вроде пронесло, – подумал он через полчаса. Никто не ломился в палату, не выкручивал ему руки, не бил по лицу. Такое приятное поведение Фашиста придало ему сил.

Перед завтраком Слепой встал с постели и произнёс речь. Ему действительно было всё до фени. Идти надо было до конца. Какая разница, где сидеть – в БУРе на зоне, или в карцере в МОБе. А если выгорит, то сына он всё же увидит.

– Господа заключённые, обращаюсь к вам я, Слепой. Прошу помощи. В эту дурбольницу я приехал по этапу специально, чтобы встретиться со своим сыном. Я не больной. Так… прикинулся. Сынок мой Саня находится за стенкой. Туберкулёзом болеет Саня. Сын мой. Помогите, поддержите кипеж. В карцер всё равно сяду только я, а с вас какой спрос? Вы же дураки.

– Чего делать-то? – спросил дед Санька.

– Песню спеть для начала, – улыбнулся Слепой.

– Как это, песню? – переспросил Санька, недоумённо, с недоверием поглядывая на Слепого. Вроде серьёзный зек, а говорит про песню.

– Всё просто. Идём на завтрак. Садимся за столы, а я запою песню про фашиста «Её жизни вышел срок, никто замуж не берёт». Я пою первую половину, а вы хором вторую. Я ей устрою Ленинград блокадный. Потом поём песню «Вставай, страна огромная!» Все знаете, хотя бы один куплет?

– Знаем, конечно, обижаешь. – Зеки улыбались совсем не дурацкими улыбками.

Когда вошли в столовую и сели на свои места, Фашист стояла с дубинкой возле раздаточного окна. Слепой дожидаться не стал. Взяв со стола ложку, он, в такт постукивая ею по столу, запел: "Её жизни вышел срок, никто замуж не берёт". Голос у него был корявый и спел он, как смог. Тут же начал снова, но когда запел вторую часть, все зеки, схватив ложки, застучали и тоже заорали: "Никто замуж не берёт"!

Зекам стало весело. Повторяя раз за разом строку из песни, они вошли в раж. Из раздаточного окна высунулся баландёр, в застеклённые наполовину двери заглянула охрана и медперсонал. Фашист стояла бледная, и, сверкая золотой оправой очков, растерянно молчала. Расчёт Слепого оказался правильным. Как бы ни унижали зеков, как бы их не били и не издевались над ними, но делать всего этого не положено по закону. Конечно, закон в России – это фикция, но не настолько. Один грамотный зек может таких дел наделать, что полетят погоны и должности, как яблоки после дождя с ветром.

Ну, а когда запели дружно "Вставай, страна огромная!", – и баландёры, и менты аж поперхнулись. У них забегали глаза. Все понимали, кому была «посвящена» эта песня.

– Молчать! – заорала Фашист и, подбежав к первому столу, с такой силой врезала дубинкой по нему, что стоящие на нём беленькие фарфоровые столбики со специями подскочили и упали на пол, разбившись вдребезги.

– Молчать!

Все смолкли.

– А ты иди ко мне, – Фашист знаком подозвала Слепого.

На шум в столовой сбежалась вся мусорская смена.

С дубинками наперевес, брызгая слюной от злости на невиданное поведение зеков, они, как кавалерийские кони, били копытом о кафель, перебирая резиновые дубинки во влажных от предчувствия бойни руках! Бунт! Неслыханное дело! Дурики песни поют! И какие! С явным намёком на их шефа.

Но в этот раз с ними случился облом. Фашист дала заднюю скорость. Она громко закричала, и её голос перешел на фальцет:

– От-т-ста-а-а-вить! Всем по своим местам! – Затем более спокойно. – Этого заключённого после приёма пищи приведите в мой кабинет.

Через десять минут Слепой стоял в кабинете капитана и с улыбкой рассматривал её уже немолодое лицо.

Они поняли друг друга. Система иной раз даёт сбой. Редко, но всё же…

– Концерты прекратить, больных с толку не сбивать. Свидание с сыном дам на один час. В общую палату не пойдёшь. Отсидишь в карцере, но на общих основаниях с отстёгнутой кроватью. Этап через пять дней. Чтобы духу твоего здесь больше не было! А сейчас, пошёл вон.

Слепой не сказал в ответ ни слова. В этом главное – не переборщить. Час свидания с сыном! Это здорово, а всё остальное – мутная вода. Терпели и не такие унижения. Вот так, вот.

Пять дней пролетели быстро. Женщина-капитан сдержала слово. Слепому дали возможность переговорить с сыном и совсем даже не час. Часа два не меньше, а то и три. Слепой вволю наговорился с сыном и уехал в зону весьма довольный встречей с сыном и собой. В дурку он больше не поднялся и из дуриков никого не увидел. В тюрьме это обычное дело – приехал, уехал, только Слепой через пять дней опять сидел в знакомой камере БУРа и рассказывал о своих приключениях молодым парням.

– Как сын? – спросили его.

– А что сын?! Сын молодец! Лечится. Себя бережет. Курить бросил. Я ему объяснил, чтобы устраивался в зоне основательно. Это наша жизнь. Наш дом. Для кого кормушка, а для кого ловушка. Для нас с сыном тюрьма – кормушка. Сказал, чтобы не загонялся мыслями о свободе. Кому мы нужны на воле? Никому. Кому нужны в зоне? Тоже никому! Вот и получается, что нет никакой разницы, где жить. Просто кто-то болен, а кто-то здоров. Вот так!

В тюрьме накормят, напоят, по расписанию спать уложат, не дадут проспать подъём, так что здоровье пригодится. Срок для нас с сыном это не наказание, это образ жизни. Жизнь у всех разная. У нас с ним вот такая.

Слепой показал рукой на шконки, решётки в окне и железную дверь.

Он стоял и улыбался, но на этот раз его никто не поддержал.