Порыв ветра стеганул в занавешенное одеялом окно, надул тяжелый пузырь и сник на несколько секунд, чтобы повторить всё сызнова. В камере пересыльной тюрьмы города К-нска было чертовски холодно, и не мудрено! За стенами тюрьмы трещал январский мороз под сорок градусов, а в камере только в одной из двух оконных рам было два стекла. Обшарпанные стены покрылись ледяной коркой. От них тянуло холодом, словно на улице. Сергей боялся шевелиться. Он лежал на деревянных нарах, укрывшись матрасом. Ни куртка, ни матрас не спасали от проникающего под кожу холода. Главное, не шевелиться – сам себя уговаривал он, направляя тёплое дыхание к грудной клетке. То ли от холода, то ли от беспутной жизни, вновь приведшей его на тюремные нары, накатила на Сергея беспросветная тоска. А была ли у него жизнь? В смысле, настоящая жизнь? Кажется, вся она прошла на нарах. Как попал в малолетстве за решетку, так и не выбрался на свободу. Сергей воровал, а его сажали. Он освобождался и опять воровал, дрался и пил, и его опять определяли в места не столь отдаленные. Так и дожил до сорока лет. Ни дома, ни семьи. Очухался, да поздно. Ребята в колонии посоветовали начать новую жизнь. Сколько можно сидеть? Пора на пенсию. Пусть, мол, молодые сидят, а тебе хватит, паря! И вправду! Сколько можно на хозяина горб ломать?! Работать можно и на воле, стоит ли для этого в колонию заезжать.

Сергей все-таки повернулся на другой бок. Руку отлежал. Холод ворвался в нагретый телом объем и заставил вздрогнуть. Сергей задышал чаще, пытаясь отбить холодный воздух, но все напрасно. Кожа от холода покрылась пупырышками, и Сергей, нервно матерясь, начал подъем. Камера спала. Те, кому хватило места на нарах, прижались друг к другу и делали вид, что спят, а те, кому места не хватило, согревались возле стола, непрестанно дымя папиросами. Сергей вылез из– под матраса. Едва он опустил на пол ноги, как в ту же секунду к нему устремился человек. На освободившееся место было много желающих. В большой семье рот не разевай! Арестант с удовольствием занял освободившийся «плацкарт» и натянул на себя почерневший от грязи матрас. Сергей натянул на себя куртку, застегнул ее на все пуговицы и закурил сигарету. Горячий дым согрел бедолагу. Он немного размял ноги, походив по свободному от людей пятачку в камере, и присел за общий стол. Практически вовремя. Чай только что заварился, и худенький паренек принялся разливать его по алюминиевым кружкам. Сергей взял свободную кружку и подставил ее под горячую коричневую струю. Алюминиевая кружка в одно мгновение нагрелась и обожгла пальцы. Сергей не обратил на это никакого внимания. Он так замерз, что горячий металл лишь немного согрел его руки.

– Ты, я вижу, наш парень, – услышал Сергей слева. Он обернулся на голос и увидел мужчину лет сорока. Тот мелкими глотками пил горячий чай и с интересом всматривался в Сергея, будто пытаясь заглянуть ему в самую душу. – Не первый раз сидишь. Ведь так? Я нашего брата, где хошь, узнаю. На лице вроде печати у нас, у сидевших. Вот и твое лицо мне знакомо. Может, на какой пересылке виделись, может, по воле как пересекались? А?

– Может, и встречались. Я все больше на северах сидел, – ответил Сергей и протянул руку для знакомства. – Сергей Калганов. Братва Калганом кличет.

– А меня Вадимом зовут. Фамилия самая как ни на есть простая: Петров, так что погоняло отсутствует. Зови Вадиком. Так проще. Я привык. Смотрю, замерз ты, Серега, а говоришь, по северам сидел! На северах морозы трескучие, а это что! Разве это мороз?

Сергей Калганов покосился на Вадика и промолчал. Есть такая привычка у него. Если не нравится разговор, то лучше не говорить. Чего порожняк гонять? Мороз не мороз! Какая разница? Он, бывало, замерзал и при десяти градусах тепла. До самых костей промерзал, а, бывало, при сорока градусах мороза пот до самой задницы тек.

– За что угрелся? – спросил Вадик. Видимо, разговор ему не хотелось обрывать и он сменил тему.

– Сто вторая, – нехотя ответил Сергей Калганов и глотнул горячего чая.

– Серьезное дело! – Вадик нагнул голову ближе к кружке с чаем и замолчал, глядя перед собой.

– Да-а! Дело серьезное, – сказал Калган, и ему вдруг захотелось рассказать незнакомцу о том, как и почему получился срок, как и почему не завязал он со своей арестантской жизнью. Как и почему не смог сдержаться он, когда сдержаться было необходимо. Воспитание тюремное дало о себе знать. Если много лет живешь «по понятиям», то от них не так просто отречься. Это равносильно тому, что от своей жизни отрекаешься. Втаптываешь себя в грязь. Своими собственными ногами. Человеку с воли эти рассуждения покажутся дикими, а свой человек, арестант, поймет…

– «Пятнашку» дали!

– Пятнадцать лет? – переспросил Вадим и тихо охнул. – Потолок. Дальше только вышкарь светит. Лихо у тебя, видно, получилось, парень!

– Лихо! Это точно. За свою честь пострадал. За слово. За порядочность свою.

Народ за столом прислушался к разговору. Ночь тянула свою лямку, и сидящим за столом зекам было тоскливо и скучно.

– В последний раз освободился в восьмидесятом. В самый раз к олимпиаде в Москве. Срок отмотал хотя и небольшой, но тяжелый. В тундре сидел, в Якутии. Как такового лагеря, в нашем, зековском понятии, не было. Работали на карьерах. На золоте, вольфраме, олове. На пересылке в Минусинске отобрали сто пятьдесят человек и – этапом по зимнику в тундру. Потом вертолетом вглубь тундры, и – пишите письма до востребования! Пропало! Не надо никакой охраны. Бежать некуда и незачем. Вокруг карьера тысячи километров без людей. Куда рванешь? На первом карьере добывали золото, на втором – висмут, вольфрам. Нас забрасывали в тундру вертолетами, сразу после геологов. Разведка находит месторождение, а зекам его обустраивать. Строили бараки, отсыпали дороги, снимали грунт, торф, били шурфы, пробники. На семь метров вручную по вечной мерзлоте… одним словом, беда. Нахлебался я той зековской северной житухи. Думал, что только при Сталине такие лагеря бывали, ан нет. Сам на своей шкуре опробовал тамошние суровые места. Ну, думаю, в последний раз сижу. Хватит! Время пришло к освобождению. В лагере подружились мы с одним пареньком из местных, из якутов. Звали его в лагере Васькой. Васька да Васька. Как фамилия – никто из зеков никогда не интересовался. Хороший парень. Он мне и порекомендовал после освобождения из колонии не возвращаться на родину, а остаться на севере. Все равно, говорит, на материке тебе жизни нет. Опять в тюрягу загремишь. А здесь, на севере, места есть такие, где можно заработать приличные деньги. С деньгами можно и в средней полосе жить. Голодный опять пойдешь воровать. Подумал я и решил, что в рассуждениях якута есть логика. На родину возвращаться – себе дороже. Да и на родине ничего родного не осталось. Родители давно померли, а родня за то время пока сидел, потерялась вся.

Так что, собственно, по большому счету, терять мне было нечего. Якут Васька на выбор предлагал мне разные места. Одно место запало в душу. Рассказал он мне о поселке с названием Мамонт. Хорошее название. Серьезное. Поселок располагался на карьере по добыче вольфрама.

Деньги ребята зарабатывали приличные, а, главное, начальник карьера был из наших, из сидевших. Отмотал десятку в сталинских лагерях и остался на севере. Легендарная личность, между прочим, по фамилии Животовский. Соответственно, и погоняло у него было – Живот. На карьер он брал только бывших зеков. Порядок держал прилично, не побалуешь. До материка далеко. Полторы тысячи километров. Для меня – самый раз. Чем дальше от цивилизации, тем спокойнее. Все хорошо, но «погранцами» район закрыт для проживания. Якут Васька научил, как попасть в поселок Мамонт. Не просто, но добраться при желании, конечно, можно. До Якутска самолетом, а там до поселка Мамонт два пути: самолетом до поселка Белая гора, дальше с якутами на оленях по тундре или по зимнику на попутных машинах, что везут строительный материал до поселка, или самолетом до Батагая. Потом до поселка Депутатский (самолетом или вертолетом). Из поселка Депутатский на перекладных можно добраться до поселка Мамонт. Первый вариант самый рисковый, но зато самый доступный. Короче на шестьсот километров. Якут Васька рассказал много чего полезного. Кстати, в дороге его советы здорово пригодились. Можно сказать, оказал он мне неоценимую помощь. Без его советов вряд ли бы я так лихо добрался с якутами до вожделенного поселка. Встретили меня в поселке опять же хорошо. Вез я с собой «маляву» от якута Васьки до одного авторитетного человека. Так что проблема с приемом на работу решилась сама собой.

Как советовал Васька-якут, пришел я на прием к начальнику карьера Животовскому. Контора у него располагалась в центре поселка. Отдельный вагончик, не более того. Правда, с секретаршей и приемной. Мужик мне понравился. Высокий, здоровый. Весом за сто килограммов. Голова стриженная и вся седая. Глаза въедливые. Смотрит и всё в тебе видит. Опытный зек. Не один год на нарах в зонах кувыркался. Посмотрел он на меня, на мою справку об освобождении, кивнул головой и сказал:

– Годишься. Обживайся. Если приехал по рекомендации, я беру на работу сразу, а как сможешь с братвой поладить, это, брат, твои проблемы. Порядки знаешь. Не первый год сидишь. В поселке у меня тихо и спокойно. На первом месте план. На втором месте дисциплина и порядок. Во время всего сезона сухой закон. К нарушителям сухого закона наказание одно. Сначала рублем, а затем попутным вертолетом до поселка Депутатский. Бригадир всё остальное расскажет сам.

На том и порешили.

Жили мы, как при коммунизме. Замков нет. Народ живет в бараках и балках. Грачи (так называют сезонных рабочих, которые по окончании сезона улетают на материк) живут в бичарнях. Бичарня – это деревянный барак с печным отоплением. По обе стены колотят деревянные нары. Набивают в барак человек шестьдесят. Сезонные рабочие кантуются в них полный сезон. Условия, конечно, для жизни никудышные, но что делать. По л года потерпел, бабло рванул и лети себе к цивилизации, где ванна и горячая вода. Сезон заканчивается, «грачи» улетают, а барак на зиму замораживают. До нового сезона.

При начальнике карьера Животовском, который много лет просидел на нарах, все порядки и законы взяты из жизни зоны. Как под копирку. Мне даже привыкать к вольной жизни не пришлось. Все, как в колонии. Только мусоров нет и колючей проволоки, а так, остальное, все как всегда. Мне это объяснили сразу. Да и чего объяснять? Все понятно без слов. Много не говори, сказал – сделал, обещал – выполняй. За «своих» горой. В обиду «своих» не давать и в трудную минуту не покидать. За слова и поступки, порочащие твою честь, можно получить по полной программе. Вплоть до смертной казни. Дико, конечно, но это так. В отдаленных северных поселках убивают редко, но если и замочат кого, искать никто не станет. В поселках в основном проживают бомжи, бывшие зеки, без адреса и родственников. Бывает, за проступок поколотят. Бывает, весной находят в тундре оттаявшие трупы, в простонародье такие «находки» называют «подснежниками». Одним словом, ничего с тобою не случится, если ведешь себя достойно.

Работали мы так. Представь себе голую тундру и сопки вдалеке. Мощными тракторами снимаются торфа. На определенной глубине начинается слой земли, который содержит металл. Трактора клыками взрывают мерзлоту. Она медленно тает. Всю эту «мачмалу» толкают до бункера. С бункера по транспортеру рудная масса подается в скруббер. В нем порода промывается и уходит на гидромониторы. На гидромониторах идет отсев самородков. Пустая порода вылетает со скруббера на землю. С гидромониторов сливается песок, который поступает на лотки. Это как старатели золото моют, а у нас вся грязь оставшаяся вымывается и остается плодородный песок, в котором содержание олова, вольфрама висмута достаточно высоко. Готовую массу с высоким содержанием редких металлов складируют в бункерах до зимы. Бункер герметично закрывают. Вроде, как в подводной лодке. Такие же двери и винты. Металл радиоактивный, но этот факт мало кого волнует. Самая тяжелая и грязная работа – на столах при приемке грунтов. Работают на этих столах по десять часов, по очереди. Бригада из четырех человек. Это в основном «грачи», сезонники. Я попал в элиту. Хороший сварщик на карьере на вес золота. Зарплата та же, а работы в несколько раз меньше. Такая элита состоит из двух слесарей, электрика и бригадира.

Сухой закон – дело серьезное. Здоровые мужики, выпить хочется. Как быть? Спирт, водку и вино продают только в поселке Депутатский. До него сорок минут лета «вертушкой», через Силиняхский перевал, а по зимнику – часа четыре на 131-м «ЗИЛе». На попутный вертолет сажали только по разрешению Живота. Вертушка раз в неделю прилетала за пробами грунтов. Как погода, конечно. Заодно он доставлял нам посылки, почту. Одним словом, рабочая лошадь этот вертолет.

Разрешение на вылет не получить. Живот – мужик слова. Сказал «сухой закон» – баста! Приходится выкручивать-с я. Я прижился на карьере быстро. В первый же сезон стал пользоваться большим доверием у Живота. Как-то сошлись мы с ним характерами. Уважал он меня, в натуре! В бригаде ребята мне и говорят:

– Калган, ты человек уважаемый. Живот тебя слушает и не тронет тебя, даже если ты напьешься, как свинья. Будь так любезен, смотайся до Депутатского, закупи пару канистр спирта. Засунем мы их тебе в геологический рюкзак, совсем не видно будет. Причина для вылета тоже есть. Пусть у тебя зубы заболят. Врача у нас нет. Боль нестерпимая. Надо слетать до Депутатского. Логично? В поселке Депутатский работает магазин, столовая утром и ресторан «Буревестник» вечером. Погуляешь по поселку. Попьешь свежего молочка. В Депутатском ферма есть. Коровы, лошади, поросята. Лошади якутские. Ты же не видел якутских лошадей. Они, между прочим, как олени, копытами выбивают себе пропитание. Если лошадь нужна, ее поймают, запрягают в повозку, и – поехали. Не надо – бросили лошадку, она сама себя прокормит. Как, Калган? Появилось у тебя желание?

Может, и не было на тот момент у меня желания лететь в Депутатский, но желание выпить уже как месяц сидело внутри. Проклятый сухой закон вымотал все нервы. На зоне проще. Добыл сахару, поставил бражку и жди, когда поспеет. От ожидания приличный кайф словить можно. Даже в командировке за Полярным кругом менты шли на скощуху. Нет-нет, да и выдавали спирту. Ещё бы! Мороз бывал под шестьдесят градусов. На карьере Живот установил неправильные правила. Мужику иногда надо расслабиться. Сесть за стол, расставить локти, слюни пустить. Всё по-человечьи. Животовский знал, чем застолье может кончиться, когда вокруг одни уголовники. Столько лет на карьере, наверняка насмотрелся на нашего брата, но у него своя логика, у нас – своя. В неволе нет ничего страшнее для человека в робе, чем пьяный лагерь. За пьянкой неотступно следует кровь. Так то на зоне, а у нас воля! Но разве можно остановить мужика, если он почуял запах спирта, явственно ощутил легкое головокружение от ещё не выпитого стакана? Так и у меня. Не было разговоров о выпивке, сидел себе на жопе ровно и работал. Сопел бы в две дырочки и был бы доволен жизнью, а как начались базары о спирте, загудело внутри и заныло. Так захотелось выпить, что невмоготу. Того гляди глаза лопнут от напряжения. «Пьян да умён – два угодья в нём». Эта пословица про меня, – сказал я себе и пошел пробивать к Животу свой вопрос про больничный лист и поездку до врача в поселок Депутатский. Зубы, они если болят, то спасу нет. Или зуб долой, или голова. Лучше зуб.

Животовский посмотрел на меня, как солдат на вошь. Почуял, к чему я клоню, но возражать не стал. Сварщик я первоклассный. Если что со мною случится, ему на этот сезон другого такого специалиста не найти. Не хотел он меня отпускать до Депутатского, но убедил я его. Чего-чего, а убеждать я умею. Одним словом, уломал, а тут на мое счастье или несчастье наутро прилетел попутный вертолет. В сорока километрах от карьера стоял якутский поселок Селенях. Якуты, видимо, тоже намылились добраться до Депутатского. Стоимость вертушки – шестьсот восемьдесят, как в гараже. Главное – плати. Якуты отправляли на материк детей. Вызвали вертолет. Он забрал пацанов с женщинами и попутно захватил меня. Ребята сунули мне в рюкзак две канистры, в карман – пачку денег, и полетел я в поселок Депутатский.

От аэропорта километра три пришлось шагать пешком. Не представлял я, какие неудобства меня ожидают. Разочарования начались сразу после прилета. Здание аэропорта представляло из себя жуткое зрелище. Сарай с печкой на площади двадцать квадратных метров. Крыша покрыта шифером, который того гляди развалится под тяжестью времени. Поодаль от здания аэропорта деревянный туалет – скворечник на одно очко. Вот и вся картина Репина – «Приплыли». Единственное, что понравилось, так это взлетная полоса. Для севера просто шикарная полоса. Строили ребята на совесть. Для любых типов самолетов, вплоть до тяжелых, хотя летали по северам в основном «Аннушки». Самые популярные машины – Ан-26, Ан-24. От аэропорта, в принципе, должен ходить транспорт, но я прилетел попуткой, а это означает, что автобусным расписанием мой прилет не установлен. Протопал три километра. Поселки на северах располагаются однотипно. Между сопками, в небольших долинах. Поселок видно издалека, так что шагать весело. Предчувствие удовольствия подстегивает. Хорошо шагается, весело. Впереди маячит застолье. От таких мыслей ноги сами скачут, и подгонять не надо.

Поселок Депутатский обозначается на всех картах. Человек, не знающий этих мест, думает, что он, как минимум, имеет тысяч сто народонаселения. Однако, если в нем живет три тысячи, так это здорово, но мне кажется, что в поселке проживающих и двух тысяч не наберется. Обозначение на картах обуславливается стратегическим положением поселка. В нем есть все атрибуты цивилизации. Гостиница, больница, банк, школа, центральная нефтебаза для всего района, площадь которого размером с Францию. Конечно, все эти учреждения имеют карликовые размеры, и для человека с материка это даже как-то смешно, но когда ты приезжаешь с карьера, где годами видишь только унылый пейзаж тундры и до боли знакомые заросшие рожи, то тебе Депутатский покажется столицей земли.

В гостиницу я устроился быстро. Народу там бывает мало и тот не часто. Гостиница имела вид потертый и неопрятный. Обыкновенный деревянный барак на кирпичном фундаменте. Один коридор и по обе его стороны комнаты. Мне местные ребята даже рассказали по этому поводу один случай. Якутские лошади, которых отпускают пастись, как оленей, добывают себе пропитание, где сумеют. Лошади бродят возле помоек, возле гостиницы, там, где люди могут им подать на пропитание. Образно говоря, якутские лошади живут, как бродячие собаки. Лошадки невысокие, лохматые. Говорят, их завезли на севера потомки Чингисхана. Один из его сыновей, отделившись от Чингисхана, дошел до этих мест. С этим ханом и пришла цивилизация. Один старатель поселился в гостинице по закрытию сезона пропить свои заработанные деньги. До материка многие и не добираются. Оставляют все заработанные деньги в поселке. В очередной раз набрался старатель, пошел в магазин за пополнением спиртового запаса. Кроме спирта набрал закуски. Вышел он из магазина, простая русская душа. Увидел, что лошади пасутся на улице. На севере, когда человек пьяный и богатый, то он добрый. Вырвался старатель из трех бараков и любит всё: и людей, и животных. Начал он прикармливать лошадей хлебушком. Лошадки рады такому подаянию, идут за ним следом, хлебушек пережевывают. Так до гостиницы вместе со старателем и дошли. Он на крыльцо – и они за ним. Видя такое дело, старатель пригласил друзей в гости. Лошадки по коридору дошли до его номера. Старатель оценил лошадиное уважение и то, что проводили его до места проживания. Однако разумно рассудил, что в комнате гости не поместятся. Мужик быстро объяснил животным, что спать он будет один, зашел в комнату, закрыл за собой дверь и уснул на кровати с чувством выполненного долга. Коридор в гостинице узкий. Две лошади встали в нем бок к боку и развернуться не могут. Администратора в гостинице не было, может, отлучилась куда. Возвращается она на свое законное рабочее место, а в коридоре, извините, стоят две лошадиные задницы и два несимпатичных конских хвоста разгоняют поднятую с пола пыль. Надо знать якутских лошадей. Жеребцы – неимоверно драчливые особы, а войдя в тепло, получая из рук старателя вкусную корочку хлеба, разве хочется бичевать по улице? К лошади подходить сзади не рекомендуется. Они обычно лягают задними ногами и довольно резко, а главное, больно. Женщина увидела такое безобразие, шлепнула по конской ягодице тем, что было в руке, лошади взбрыкнули и давай лягаться. Администратор в крик. Вызвала милицию (в Депутатском существует отделение милиции). Милиция приехала и ахнула. Спереди к лошадям не подойти, они кусаются. Сзади – тем более. По долгу службы милиционеры нрав лошадиный изучили очень даже хорошо. Лошади же сами не уходят. Ждут доброго человека с теплым хлебом. Терпеливо так ждут. Свои позиции не сдают и стойко переносят мат и крики милиционеров. Устали кричать работники милиции. Выяснили, кто привел в гостиницу лошадей. Через окно залезли к нему в номер, разбудили старателя. Тот спросонья понять ничего не может. Неделю пьет каждый день, аж морда опухла. «Какие лошади? Вы что, с ума сошли? Я гуляю!» Ну, и послал их туда куда надо. На севере народ простой! Менты на него в крик, громче, чем на лошадей, наезжают. Кроме старателя в гостинице никого больше нет. Начали мужику ставить условия. Или ты выводишь лошадей из гостиницы на улицу, как привел, или получишь по полной программе. Старатель очухался, смирился с ситуацией. Вышел в коридор. Лошади, конечно, узнали своего кореша и тихо заржали, приветствуя его. Мужик вышел в коридор, как положено, с хлебом. Целый час он уговаривал лошадок выйти из гостиничного коридора на улицу. Те согласно кивали головами, цокали по деревянному полу копытами и нетерпеливо выхватывали из рук старателя хлебные горбушки. Полупьяный мужик, подкармливая лошадок, смело толкал их в грудь, а они, тихо-тихо пятясь задом, жевали хлеб и перебирали копытами к выходу. Старатель для храбрости глотнул спиртяги и все же вытолкал якутских лошадок из коридора гостиницы. В милиции доброму человеку выписали штраф в пятнадцать рублей, а администратор гостиницы выгнал его на улицу за нарушение режима проживания.

В этой самой гостинице я и поселился. Да, совсем забыл. Название гостиницы было под стать ей – «Мечта». В комнате стояли четыре кровати и столько же тумбочек, совсем как в больничной палате. Вся разница лишь в покрывалах. В больницах они серые, а в гостинице веселенькие в голубенький цветочек. Устроиться в гостинице – дело нехитрое. Кинул рюкзак на кровать и считай, что ты дома.

Перво-наперво надо затариться! – подумал я и пошел в продмаг. Искать его долго не пришлось. Магазин находился в центре поселка. Достаточно спросить первого встречного, чтобы определиться с местоположением нужного мне объекта, как обычно бывает у человека, впервые приехавшего в неизвестное для него место. Но у меня получился прокол. Первым встречным оказался бомжеватого вида мужичек, который на мой вопрос ответил:

– Идешь прямо, доходишь до цветочного магазина, следующая деревяшка – продмаг.

«Надо же! Какой сервис на севере! В такой дыре – и цветочный магазин», – подумал я и бодро зашагал вперед. Рюкзак с канистрами тихо побрякивал за спиною, и жизнь казалось прекрасной. Когда я дошел до предполагаемого места цветочного магазина, то не нашел его. В одноэтажном деревянном здании находился магазин промышленных товаров. На мой вопрос: «А где цветочный магазин?» – случайный прохожий ухмыльнулся и сказал:

– Так это и есть цветочный магазин. Глаза разуй! Его зовут так от того, что в нем продают одеколоны различных марок. Фиалка, ландыш, гвоздика. Бомжары, что скитаются по поселку, на водку денег не имеют, вот и трескают эту гадость. Сбор у них с утра возле магазина промтоваров. Отсюда и прозвище – «Цветочный».

В продовольственном магазине народу было мало. Продавщица нисколько не удивилась моей просьбе заполнить две канистры спиртом. Она принесла из подсобки ящик с бутылками, наполненными прозрачной жидкостью, и ловко открывая их, молча перелила содержимое в канистры. Через полчаса я, довольный собой, шел груженый спиртом, покрякивая от тяжести за спиной и предстоящего удовольствия. В гостинице налил себе стакан спирта, хряпнул его без закуси и пошел в аэропорт. Вдруг попутный транспорт?! Хотелось быстрее добраться до дома. Сесть с ребятами и выпить, как положено, с веселой дружной компанией. В аэропорту никого не было. Так называемый зал ожидания был пуст. Уборщица совсем недавно вымыла полы. В комнате было свежо и прохладно.

Я кинул рюкзак со спиртом под лавку и пошел гулять. На севере порядки строгие. Чужого трогать нельзя. Мужиков с Мамонта в Депутатском боялись и уважали. Мамон-товские были все сплошь бывшие зеки, и трогать их было себе дороже. Порежут, как пить дать! Именно потому я и оставил спирт без присмотра. Каково же было мое удивление, когда через час, вернувшись в зал ожидания, я не увидел под лавкой своего рюкзака. «Не может быть!» – громко сказал я. Ещё не веря в случившееся, я обошел небольшое помещение, заглядывая под каждую скамейку в надежде, что кто-нибудь из местных просто подшутил надо мной и перепрятал ценный груз. Но вещмешка со спиртом в зале ожидания не было.

Перед отправкой за спиртом ребята меня долго инструктировали. Так, на всякий случай. Этот случай произошел. Я вспомнил, что если у меня пропали вещи, то мне необходимо обратиться к местной братве, которая проживает в Бич-городе. Как и во всех поселках и городах, в Депутатском существовало негласное разделение поселка на микрорайоны. Каждый такой микрорайон имел свое историческое название: Буревестник, Центр, 13 квартал, Бич-город. На окраине поселка располагались общежития в виде сараев. Бараки, построенные для сезонников, постепенно превратились в места проживания бомжей и алкоголиков, одним словом, в Бич-городе находили приют все, кому жить было негде. Для порядка эти бараки в большинстве своем числились общежитиями и имели даже единого коменданта, чья роль заключалась в выдаче простыней и мыла. Одним словом, в Бич-городе собирались самые авторитетные жители поселка Депутатский. «13-м кварталом» называли район местного кладбища. По этому поводу местные жители часто шутили над украинцами, которые приезжали на север за длинным рублем. Не секрет, что весь север оккупировали хохлы. Все они действовали в единой манере. По приезду в поселок хохлы знакомились с местными жителями. Они поили их и кормили только ради того, чтобы те подсказали или порекомендовали место работы, где больше всех платят. Депутатские ребята долго не мудрили. Каждого такого хохла они убеждали, что самые лучшие заработки в 13 квартале. Хохлы с утра бежали к начальнику управления «Якутзолото», который распределяет рабочих на карьеры и поселки. Падали ему в ноги и умоляли послать на работу в 13 квартал. Начальник ухмылялся и говорил, что все мы там будем, и долго измывался над просителем. Измывался над бедным хохлом, пока не надоест. Когда терпение начальника управления заканчивалось, и ему надоедало шутить, он объяснял, что 13 квартал – это кладбище. Хохол смущался и быстро исчезал из кабинета. Так вот, о чем я?

– О братве с Бич-города! – хором напомнили Калгану сокамерники.

Калган осмотрелся вокруг. Камеру все так же продувал холодный зимний ветер. Одеяло на окне провисло, обнажив черный угол морозного воздуха за тюремными стенами. Арестанты сидели вокруг Калгана плотной группой.

Затаив дыхание, они слушали его рассказ. Сигаретный дым клубился вокруг взволнованных слушателей, выписывая невероятные узоры.

Камера не спала. Лежа под матрасами, зеки слушали складный рассказ Калгана, а думали каждый о своем.

– Так вот, о братве! Добрался я до Бич-города и нашел в вагончике компанию, которая могла бы мне помочь. Было там человек десять. Крепкие ребята, давно живущие в Депутатском. Они молча выслушали меня, и самый крупный из братвы – Богдан – сказал:

– Это непорядочно. С крысы спрос по полной программе. Местные, депутатские, так поступить не могли. Это значит, приезжие. По всем районам поселка пошлем людей. Спирт где-нибудь да всплывет. Это такой продукт, что его не спрятать. В рабочих поселках и на карьерах, так там вообще сухой закон. Бухать начнут, как пить дать! Если крыса свалила на вертушке, то мы ее и там найдем. Оставлять без последствий данный инцидент ни в коем случае нельзя. Что о нас подумают люди? Найти крысу и примерно наказать! Давненько не было в Депутатском случая, когда кто-то покушался на чужие вещи. Тем более на общественное бухало уважаемых людей.

– Если найду я, то я этих крыс «попишу»! Гадом буду, – сказал я.

Пришлось мне опять возвращаться в гостиницу. Конечно, я мог купить спирта и увезти его в поселок. Денег у меня хватило бы, но как уезжать, не наказав крысу? С какими глазами возвращаться в Мамонт? Что обо мне подумают товарищи? Что я лох?! И что меня можно безнаказанно кидать на спирт, как пацана?! Вот что подумают мои кореша, и это очень обидно! Не жизнь после этого. Никогда лохом не был и не буду. Начал я сидеть и вспоминать по минутам весь вечер, начиная с того момента, как вышел из гостиницы и потопал в аэропорт. Стакан спирта подействовал на меня расслабляюще. Мысли мои уже были в поселке, с ребятами за столом. Потому и не увидел я в аэропорту мужиков, слонявшихся туда-сюда. В памяти медленно всплыли косые взгляды и недовольные, мятые с похмелья лица. Было их человек пять, а, может, и меньше. Они и обули меня. Наверняка. Больше некому. Найти бомжей в поселке, что искать иголку в стоге сена. Все лица одинаковые. Полпоселка с опухшими лицами в брезентовых штормовках и резиновых сапогах. Остается только одно – ждать. Не могут эти бомжи не выпить. Не вытерпят, напьются. Как забухают, так бери их тепленькими. Достал я из голенища «приблуду». Приготовился к драке. Только бы найти эту паскуду, которая на спирт меня обула!

Ждать пришлось недолго. На следующий день ко мне в гостиницу прибежал мужичок. Глаза горят. Стакан водки попросил. Я налил. От чего ж не налить, видно, с хорошими новостями прибежал. Издревле гонцов с хорошими новостями награждают. Я старинных традиций менять не стал. Плеснул ему от щедрот своих граненый стакан водки. Себе налил следом. Выпили разом, занюхали «мануфактурой». Он начал говорить.

– Нашел я твоих обидчиков. Появилась тут у нас недавно компания с золотого прииска. Видимо, за какие-то проступки поперли их оттуда. Так они неделю борта до материка дожидаются. Цельными днями в аэропорту ошивались, а тут, видно, ты подвернулся. Ну, как стерпеть? Подживались они у моего знакомого на Буревестнике. Знаешь, барак возле овражка, у свалки?

Я отрицательно покачал головой.

– Ну, да ладно, я покажу. Ты плесни ещё в стакан-то.

Я плеснул в стаканы по половинке. Выпили. Занюхали кусочком хлеба.

– Так вот, я и говорю. Захожу я к корешу вечерком на шум. Гудит барак. От чего гудит – не понятно. Отродясь денег не водилось, а тут полный стол закуски и спиртяга в графине. Пей, говорят, сколько хочешь, Антон…. Меня Антоном звать.

Антон протянул мне ладонь для рукопожатия, и я пожал ее.

– Я сразу секанул. Калгана это спирт. И рюкзак геологический в углу валяется. Я знаю такие рюкзаки. С геологами в прошлый сезон в поле ходил. Знакомая мне вещица. Твой спирт пьют на Буревестнике. Ей Богу, твой, Калган!

– Ясно, парень. Давай, Антон, показывай дорогу. Я хочу посмотреть на этих ребят.

– Я только покажу. Ты меня с собой в барак не тяни. Ну тебя, вон у тебя ножичек какой!

– Ладно, не дрейфь. Покажи только уродов. Я с ними сам разберусь. Если это они, то даю слово – сук всех порежу!

Пошли мы с Антоном на Буревестник. Местные ребята дали мне в сопровождение двух пацанов, из тех, кто покрепче, и мы пошли. До края поселка добрались быстро. Антон показал мне тот барак, где по его сведениям пьют мой общаковский спирт, и мы вошли. Действительно, песни поют, шумят. Гуляют по полной программе. Бабы визжат, стаканы бьются. Умеют гулять русские ребята за чужой счет, на халяву.

Стучаться в барак я не стал. Не принято на севере. Скажут, что нашелся интеллигент вшивый. Захожу в комнату. В ней продохнуть нечем. Дым от папирос и сигарет заполнил все свободное пространство. За столом сидит человек десять. Две бабы между мужиками задом крутят. Бабы, конечно, сильно потасканные. У одной свежий фингал под глазом. Попали мы, ребята, к этим фраерам в самый разгар веселья. На столе стоит графин со спиртом. Вокруг него граненые стаканы. В центре вселенной сидит огромного роста мужик и рулит процессом. В углу, вижу, мой рюкзак геологический валяется. На полу две канистры. Одна вроде одеялом прикрыта, а вторая рядом со столом стоит. Вроде на подхвате. Видимо, как в графине спирт кончается, так главный ухарь из канистры его и добавляет. Компания разношерстная. Кто-то из местных якутов, кто-то из бомжей. А несколько человек в приличном гражданском прикиде. Хозяева, как увидели новеньких, так закричали, замахали руками. Вмиг место за столом освободилось. Бабенка с фингалом достала стаканы, и мы сели.

– Какой праздник празднуем? – спросил я у старшего мужика за столом.

Он ещё не пьяный был. Ухмыльнулся так, таинственно, и полушепотом говорит:

– Пей, братан. Ребята одного лоха развели в аэропорту. Накупил парень спирту и бросил рюкзак под лавку. Сам свалил погулять. Представляешь? Бросить спирт под лавку и свалить на прогулку! Это ж как надо ненавидеть сей волшебный напиток!?

Он громко засмеялся, налил в пустые стаканы, что перед нами стояли, и, не чокаясь, одним махом опрокинул содержимое своего стакана в рот. Мы с ребятами отказываться не стали. Свой спирт, чего ж не выпить. Ребята мои на хозяев косятся. Вижу, от нетерпения у них кулаки сводит, но они меня ждут. В таком деле нужен заводила.

Я выпил. Рукавом занюхал и говорю:

– Нехорошо чужое брать, ребята. На севере так не принято. Не ты положил, не тебе и брать.

За столом было шумно. Галдеж несуразный, но после моих слов стало тихо. Местные и так почуяли неладное. Всех своих поселковых они знают. Наша делегация сразу все расставила по своим местам. Местные быстро собрались и исчезли из-за стола. Остались в бараке только эти людишки. Семь человек.

– Ты это о чем, парень? Нарываешься на адекватный ответ? Ты что, хозяин того спирта?

– Да! Хозяин! Рюкзачок тоже мой, вон тот, что в углу валяется. И вторая канистра моя. И это я, тот самый лох, которого вы кинули на спирт в аэропорту. Это я погулять вышел из зала ожидания, зная, что на севере работают порядочные люди, и ни один из них не позволит себе взять чужое. Только крыса! Потому что порядочный человек знает закон Севера.

За столом повисла зловещая тишина. Здоровяк покраснел. Его желваки ходили ходуном. Он блеснул глазами полными ненависти, и я понял, что добром этот разговор не кончится. Нас было трое, а их семеро. Они для себя правильно определили силы. По числу. Но правда была на нашей стороне, и это они знали. Я чувствовал на себе их крысиные взгляды. Крысята думали, что вытянут базар. Они не знали меня. Таких, как они, фраеров, я делаю по десятку одной левой.

– За свой базар тебе придется ответить! – сказал здоровяк и вскочил из-за стола. За ним вскочили остальные. Мы просто встали. От своей правоты. Медленно встали и без суеты. Было бы перед кем! Я говорю своим ребятам:

– Спасибо за поддержку. Идите на улицу. Я сам разберусь с этой крысиной шантрапой. Это мое дело! Я пообещал примерно наказать наглецов! Дело чести. Дал слово – держи! Подождите меня за дверью. Я быстро.

И наши, и чужие переглянулись. Чужие с радостью, свои с сожалением. Драка на севере за благое и правое дело дорогого стоит. Наказать чужака за проявленное неуважение к законам Севера – разговоров на весь сезон, а я настоял на том, чтобы ребята вышли. Они пожали плечами и вышли. Вот тут и началось. У меня в сапоге была приготовленная «приблуда». Хороший ножичек. Лезвие у ножичка – тридцать сантиметров. Ручка эбонитовая. Не нож, а сказка.

Оттолкнул я стол в сторону и самого крайнего ко мне парня запорол одним ударом. Как свинью запорол. Прямо в сердце. Второй не успел дернуться. Я ему лезвием по горлу. Кровь фонтаном в разные стороны. Здоровяк побледнел. Схватил табуретку и поднял ее над головой. Вроде меня достать хочет. Я усмехнулся. У меня всегда была неплохая лагерная школа работы с ножом. На зоне равных мне не было. Выпад вперед – и держи ножичек в толстое пузо. Тот загнулся и захрипел. Остальные, как стояли с открытыми ртами, так и остались стоять заворожённые. От вида крови смертельно раненых товарищей, от страха за свою шкуру помутилось у них в голове. Ломанулись они на выход, к двери, а там наши ребята. Куда? Стоять, Зорька! Моя работа закончилась. Завалить испугавшихся мужиков, потерявших от страха человеческий облик, ничего не стоит. Три удара. Все трое лежат в луже крови.

Спирт я, конечно, забрал. В магазине поселка Депутатский добил недостающий объем спирта (выпили, сволочи, почти половину канистры) и привез на карьер, как и положено в нашем деле, в целости и сохранности. По поводу инцидента все объяснил Животу. Он меня понял. Мусоров убедил не брать меня под стражу до суда.

Одним словом – молодец. Здорово мне помог. Адвоката хорошего нанял, а, главное, поддержал меня. Говорит, я на твоей стороне. Крыс надо резать. Чтобы другим неповадно было. Молодец, что слово свое сдержал! Сегодня мало людей, которые отвечают за свои слова. Дело чести – это святое!