Жена Верка своего мужа называла пустомелей и пьяницей. Серега Некрасов на нее не обижался. Главное, чтобы рукам волю не давала, а то взяла баба моду: как напьется мужик, так и колотит его почем зря. Такой обиды Серега Некрасов жене не прощал. Если утром вставал с синяками то, не разговаривая, наносил обидчице несколько ударов по лицу. Бил куда попадет (благо физиономия имеет такие обширные границы, что промахнуться трудно). Куда бы ни бил Серега Некрасов, а синяки у жены Верки выскакивали под глазами. В таком случае счет становился футбольный: один-один. Если ничья, то Серега Некрасов обиду быстро забывал. И все было хорошо в его жизни, но вмешался случай. Во время очередной разборки с женой в квартиру зашла знакомая тетка и, глядя на бедлам в квартире и скандал между супругами, посоветовала потерпевшей женской стороне вызвать милицию. Так и сказала:

– Чего ты с ним мучаешься всю жизнь? Пьяницу только могила исправит. Вызывай милицию, в поликлинике возьми справку о телесных повреждениях, и посадят твоего охальника в каталажку на пару дней. Пусть проспится на нарах. Сейчас время другое. Женщину бить нельзя. Всё на ее плечах, и дети, и работа, а мужикам только водку жрать да дома безобразничать! Никакого с ними сладу! Одни заботы и неприятности. На милицию родную вся надежда.

Жена Верка так и сделала. Недолго думая, махнула на пьяного мужика рукой, накинула курточку на плечи и сиганула из квартиры прямехонько в отделение милиции (благо отделение милиции в двух шагах от дома). У дежурного милиционера написала заявление, предъявила нанесенные мужем-извергом телесные повреждения, скосила лицо и задрала юбку (Серега Некрасов засветил любимой женушке фонарь под глазом и пнул под широкий зад своей костлявой ногой). Дежурный милиционер долго уговаривал жену Верку забрать заявление обратно. Он рассказывал о трудностях отделения милиции в борьбе с бандитизмом. Приводил удручающую статистику квартирных краж, разбойных нападений, а когда перешел к увеличению в микрорайоне особо тяжких преступлений, таких как убийство и изнасилование, жена Верка прямо взвизгнула.

– Да он меня убьёт! Изверг проклятый! Каждый день пьяный. Каждый день бьет меня смертным боем! Вот что гражданин начальник. Если заявление не примете, пойду в прокуратуру. Недавно президент Путин по телевизору выступал и сказал, что некоторые недобросовестные работники милиции не принимают от жителей заявлений о бытовых преступлениях.

Дежурный милиционер, выслушав посетителя, понял, что деваться некуда. Дурная баба и впрямь может пойти в прокуратуру и настучать на него. Он вспомнил, что до вожделенной пенсии оставался всего год, и решил, что не стоит травить женщину. Злая баба хуже крокодила: заглотит его ментовскую пенсию и не подавится. Он принял заявление и послал наряд милиции за дебоширом и пьяницей Серегой Некрасовым по адресу: улица Коммунистическая, дом 3, квартира 21.

«Уазик» с милиционерами и потерпевшей лихо въехал во двор многоэтажного дома. Старушки, сидящие на лавочках возле подъезда, подвязали свои платочки и с удовольствием приготовились смотреть концерт с участием соседей. Ждать им долго не пришлось. Когда молодые, здоровые милиционеры вытащили за руки пьяного Серегу Некрасова и, не церемонясь, грубо затолкали его в машину, Серега Некрасов орал и извивался своим худым телом, пытаясь хоть как-то оказать сопротивление грубой физической силе. Его мышечные дерганья мало помогали ему. Милиционеры несли его под мышки, как мешок с картошкой. Они сунули тело Сереги Некрасова в машину да ещё вдогонку врезали ему дубинкой промеж лопаток. Серега Некрасов взвизгнул от боли, чем сильно рассмешил работников правоохранительных органов. Жена Верка всю дорогу, пока его тащили в милицейскую машину, верещала матом позади процессии и размахивала руками как мельница крыльями. Она одумалась только тогда, кода дверки милицейского «уазика» громко, на весь двор, захлопнулись и милиционеры, смеясь и качая головами, сели следом за нарушителем общественного порядка. Верка остановилась как вкопанная и зажала рот рукой. Ей хотелось заплакать от жалости к себе и закричать дурным бабьим голосом, но она сдержала себя. Ей вдруг стало нестерпимо обидно за своего родного муженька, которого два здоровых милиционера так грубо затолкали в машину, но было поздно. «Уазик» фыркнул синеватым дымом выхлопных газов и, разрушая экологию двора, поехал в сторону отделения милиции.

Очнулся Серега Некрасов только к полуночи. Он открыл глаза и увидел вокруг себя грязный полумрак. Одинокая лампочка неопределенного цвета горела над низким потолком, освещая маленький кусочек стены и черную, в ржавых разводах, металлическую дверь. На большее ее силы света не хватало. Голова у Сереги Некрасова гудела и разрывалась на части. Он с трудом, но все же начал вспоминать, что с ним случилось. Серега Некрасов обвел взглядом помещение, в котором находился, поднял к лицу свои руки, посмотрел на них со всех сторон и только после детального изучения ладоней понял, что он находится в подвале районного отделения милиции. В камере для задержанных. В горле пересохло и нестерпимо хотелось пить. Серега Некрасов поднялся на локти, затем подтянул к животу ноги и спустил их на пол. Его глаза быстро привыкли к слабому освещению камеры. То, что он увидел, заставило его вздрогнуть. Камера была небольших размеров. Примерно три метра в ширину и четыре в длину. Стены камеры не были окрашены. Видимо, маляры просто закидали стенки цементным раствором и забыли их выровнять и покрасить. Бугры и неровности стен создавали мудреный серый рисунок. Чья-то неумелая рука разбросала цементный раствор, абсолютно не заботясь, как он ляжет на стену. Серега Некрасов потрогал пространство вокруг себя и понял, что сидит он на деревянных нарах, сколоченных во всю ширину камеры. Только возле двери, туда, куда он опустил свои ноги, было небольшое пространство пола да в углу чернел большой бак с крышкой. Судя по запаху, в бачок ходили по нужде. Это было кстати. Мочевой пузырь разрывало от напряжения. Серега Некрасов с трудом встал на пол. Одной рукой придерживая свое тело, другой рукой он с трудом открыл крышку бачка и пристроился «отлить» в него. Ему удалось совершить задуманное, и в организме наступила короткая минута удовлетворения и свободы. Все хорошее кончается быстро. Серегу Некрасова передернуло и он, едва успев застегнуть ширинку на штанах, загнулся до самого бачка. Его вырвало. Охнув, Серега Некрасов упал на деревянный настил из досок и застонал. Страшная мысль пронзила его голову:

– Я умру в этой бетонной коробке и никогда больше не выйду на волю.

В полумраке камеры Серега Некрасов негромко завыл, как собака, которая чувствует приближение смерти своего хозяина, надрывно и жалобно. Столько лет он ходил возле районного отделения милиции и никогда не думал, что в его подвале расположены камеры для арестованных, никогда не задумывался, что кто-то в них живет и мучается, страдает за свои или чужие грехи. Сереге Некрасову и в голову не приходила мысль о том, в каких условиях и как содержатся эти люди. Что они думают и какова их дальнейшая судьба. Да и когда было думать об этом? Своих проблем хватало. Где выпить на халяву и как похмелиться утром. Какие уж тут мысли о страданиях других людей. Негромкий вой перешел в неудержимое рыдание. Все тело Сереги Некрасова начало содрогаться под непривычным напором слез, льющихся из глубины организма. Оказывается, он ещё умеет плакать! Шум рыданий и беспрестанных шмыганий носом привлек внимание охранника. Он подошел к камере и открыл небольшую дверцу в железной двери. Посмотрев, на лежащего поперек деревянных нар человека, он брезгливо поморщил лицо и громко выкрикнул в темноту камеры:

– Заткнись, придурок! Не то зайду в хату, и ты получишь по башке! Понял?

От крика охранника Серега Некрасов на одно мгновение очнулся и перестал плакать. Его тело замерло в трусливом ожидании. Дрожь прекратилась. Грязными ладонями он вытер на щеках слезы и сел на досках так, чтобы его лица не было видно охраннику.

– То-то же! Урод! Насобирают военнопленных по улицам, никакого покоя от них нет. А мне, между прочим, ещё этап принимать надо. – Охранник с силой захлопнул железную дверку камеры и, продолжая ругаться, медленно пошел по коридору. – Стрелять таких надо. Гуманное у нас государство, ох гуманное. Сталина не хватает. Тот бы сразу к стенке поставил. А чего церемониться? Не хочешь работать, не хочешь честно трудиться – получай пулю в лоб. Враз тюрьмы опустели бы! А то! Церемонии разводят с разной мразью, алкашами да убийцами. Не-ет,

Иоськи не хватает. Он бы дал кое-кому шороху!

Слова охранника затихли, и Серега Некрасов расслабился. «Значит, бить не будет», – подумал он и снова улегся на доски с надеждой уснуть. За стенами изолятора наверняка наступила ночь. На улицах города зажглись фонари, а редкие прохожие торопятся домой к теплой постели под бок жены.

– Жена! – выкрикнул Серега Некрасов. – Всё она, стерва! Это из-за нее я страдаю в тюремной камере. Сама, небось, нашла себе мужика и трахается с ним на его постели, после двух стаканов…

Развить мысль не дали. В коридоре послышались странные звуки, и Серега Некрасов, напряженно прислушиваясь, сел на нарах. Людские голоса вытеснили все его мысли о жене. Дверь в камеру толкнули. Замок сухо щелкнул металлом, и в образовавшийся узкий проем влезло худое тело. Матерясь и извиваясь, тело залезло само и втащило за собой серый матерчатый куль и клетчатую сумку.

– Не толкайте меня, козлы! – закричало тело. – Мусора поганые. Выйду на волю, порежу козлов, как поросят. Это вы тут только смелые, а как выходите за ворота тюрьмы так в гражданку переодеваетесь и кепку на глаза. Сволочи. Курить отдайте! Козлы…

Наконец тело втянуло все свои вещи и осмотрелось в камере. Сергей Некрасов увидел пацаненка лет шестнадцати от роду. Из-за стриженой головы лицо с худыми скулами казалось еще более обостренным, и в полумраке парень был похож на Кощея Бессмертного из фильма-сказки. Одет он был в синие потертые джинсы и сандалии на босую ногу. Нестиранная коричневая рубашка с короткими рукавами имела потертый вид. Увидев на нарах Серегу Некрасова, парень оскалился в улыбке.

– Здорово арестантам.

Серега Некрасов от приветствия во множественном числе опешил и даже оглянулся – вдруг с ним в камере находился ещё человек, а он его не заметил.

– Зови меня Лёрик! – весело сказал парень и тихо добавил, словно боясь, что кто-то подслушивает его: Это погоняло такое, а так, если по-народному, так я Алексей Семенов.

Лёрик протянул руку для приветствия, затем одернул ее, как будто о чем-то вспомнив.

– У тебя все по жизни в порядке? Какой-то ты странный мужик!

Серега Некрасов пожал плечами. Он не понял вопроса, а спрашивать у малолетки было как-то неудобно. Сереге Некрасову вдруг захотелось стать опытным уголовником и враз поставить паренька на место и объяснить, кто в доме хозяин, но он поворочал своими мозгами, распухшими от похмелья, и передумал делать из себя знаменитого бандита. С другой стороны это тоже правильно. Городок небольшой, и в нем каждый житель примерно знает про тебя все. Наговаривать на себя лишнее – себе дороже.

– Нездоровая херня…. Ты чё, глухой? Мужик? Я тебя спрашиваю! У тебя по жизни все в поряде?

– Не понял я. О чем ты, парень?

– Ты чё, первый раз в тюрьме?

– Да первый.

– Ну, тогда ладно. Я было испугался. Смотрю, мужик на нарах в хате, какой-то зачуханный сидит. Вся морда грязная. Думаю, в хату к петухам попал.

– К кому? – переспросил Серега Некрасов, и в душе у него заскребли лопатой по стеклу.

– Да ты, мужик, я вижу, совсем пропащий. Ты, что же, не знаешь про педиков в тюрьме? Ну, про тех, кого в попу трахают. Так вот, их и зовут «петухами».

– Да нет, я простой работяга. Пью, правда…. много.

– A-а, теперь все ясно. Ты алканавт. Так бы сразу и сказал, а то молчишь, как партизан. Давай помогай. Я тут у мусоров выцыганил матрас для спячки. На досках спать не очень хочется. До следующего этапа десять дней.

Серега Некрасов посмотрел на серый куль, и только сейчас до него дошло, что это матрас. Вдвоем они положили его на нары и начали расстилать. Вата внутри матраса сбилась в один комок и представляла собой грязную бесформенную массу. Руками и ногами, сопя от напряжения, они вдвоем кое-как придали вате форму матраса и, довольные полученным результатом, сели на нары, свесив ноги.

– Этап пришел большой. Нас в фургоне везли. Мусора набили фургон под косяк. Друг на друге сидели. Я самый шустрый. Вещей почти нет. Шмон прошел самый первый. Не боись, не пропадем. Ну и что, что алкаш? Мой отец тоже такой же, как ты… овощ…, как тебя звать-то?

– Сергей Некрасов я, – тихо ответил Серега.

– Давай закурим, Серый!

От желания закурить Серега Некрасов вспотел в одну секунду.

– А что, дадут покурить нам? – испуганно косясь на дверь, спросил он.

– Когда шпана ментов боялась? В хате курить можно. Не боись. У тебя что, сигареты отняли?

– Да, все, что было в карманах, все забрали. Даже ремень с брюк и шнурки из ботинок…

– Это положняк. Так надо. На ремне и шнурках повеситься можно.

– Зачем вешаться?

– Мало ли! У каждого свои тараканы в голове. Кто-то жить не хочет. Может, и правильно. Собачья жизнь она кому хошь не понравится. Вот я живу….

Дверной замок щелкнул во второй раз, и дверь камеры вновь открылась только на одну треть. Новый постоялец камеры протиснулся с вещами, при этом отчаянно матерясь и извиваясь всем телом.

– Козлы! Открыть робот не хотят, сволочи.

Парень, влезший в камеру, был крупного телосложения. Его плотную фигуру обтягивал явно не дешевый спортивный костюм. Пока он возился с баулом и вещами на пятачке перед нарами, Лерик достал сигареты, и они с Серегой Некрасовым закурили. Маленькая камера в одну секунду наполнилась голубоватым дымом. Серега Некрасов не курил почти двенадцать часов. От первой глубокой затяжки у него приятно закружилась голова и он с удовольствием прислонился к стене.

– Жизнь, вроде, налаживается, – затягиваясь горячим дымом подумал он и постепенно начал успокаиваться.

Тем временем крепыш наконец-то разобрался с вещами, осмотрел сидящих перед ним сокамерников и представился:

– Зовите Малиной.

– Базар тебе нужен, – утвердительно кивнул головой Лерик.

Малина закинул баул на нары и залез вслед за вещами. По-хозяйски развалившись на постеленном матрасе, он сунул под голову сверток с вещами и, прикрыв глаза, сладким голосом заговорил:

– Сейчас моя братва где-нибудь с телками по баням шастает, а я тут с вами прохлаждаюсь. Какую гадость курите, поморщился он и достал пачку сигарет «Парламент».

Курильщики быстро загасили свои сигареты и протянули руки к любезно предоставленному угощению.

Через час камера временного содержания арестованных и заключенных районного отделения милиции была заполнена. Сергей Некрасов поначалу обрадовался прибывшему пополнению. Одному по-любому скучно, но вскоре ему стало страшно. На десяти квадратных метрах тюремной площади расположилось двадцать пять человек. Не считая матрасов, сумок с вещами и огромных баулов, в которых торговцы на рынках перевозят свой товар. Народ набили разный. Здесь сидели подследственные, прибывшие из областного следственного изолятора на следственные действия по уголовным делам; обвиняемые, которым необходимо получить приговор и отправиться в зону отбывать наказание; двое заключенных, привезенные этапом из колонии на судебное заседание по иску потерпевшей стороны. Сергей Некрасов даже в страшном сне не мог себе представить, что ему придется находиться в «такой» камере. Народу в ней могло быть ещё больше. Этап действительно был большим. Просто очередной жилец не смог влезть в полуоткрытую дверь. Маленький пятачок перед нарами был весь, до самого потолка забит сумками, баулами и полиэтиленовыми пакетами. Арестанты на нарах сидели плотными рядами без единого просвета. По мере поступления в камеру арестантов Сергея Некрасова все сдвигали и сдвигали к углу, где стоял бак для испражнений. Народ заезжал весело и шумно. Многие были знакомы друг с другом, кто по воле, кто по отсидке в областном СИЗО. Веселье в камере не прекращалось ни на одну минуту. Молодые, здоровые дерзкие, их судьба забросила в одну камеру из разных мест, но, по сути, они все были похожи друг на друга. Говорили на одном языке, имели одни и те же привычки и пристрастия. Даже жизнь на воле у них была, как под копирку. Сергей Некрасов сидел, прижавшись к стене в углу камеры, возле бачка с дерьмом и понимал, что для большинства сидящих здесь людей тюрьма была родным домом. Его передергивало от того, что в разговоре арестанты называли камеру хатой, значит, своим домом. Как они были правы! Это был их дом. Сергей Некрасов сидел молча и терпел. От дыма у него давно уже перестали слезиться глаза. Он быстро сообразил, что в его положении и на его месте глаза лучше держать закрытыми. В камере стало невыносимо жарко. Липкий пот пропитал рубашку, добрался до трусов и мелкими каплями скатывался по открытым участкам тела. Арестанты по очереди сходили по нужде. Прямо перед Серегой Некрасовым парни, нисколько не смущаясь, спускали штаны и садились сверху на бачок. Смотреть на мужское достоинство и вылезающие из заднего прохода испражнения желания не было. Однако, как говорится, не мило, а смейся. Рядом с ним сидели такие же бедолаги, как и он сам. Худющий парень, в огромных очках попавшийся на продаже героина, пожилой мужик, по виду бомж и алкоголик. Одним словом, даже на таком маленьком пространстве образовалась группа людей, которая находилась в униженном состоянии и группа лиц в привилегированном. Отношения между группами сложились соответствующие. Молодые и дерзкие верховодили и презирали, а униженные и оскорбленные не роптали и терпели. Закрытые глаза хотя бы как-то спасали от невыносимого желания рвоты. Туалетный запах проник в легкие, печень, головной мозг, рот и уши. От этого запаха хотелось встать и убежать, закрыть рот и нос ладонями, отделиться от пространства, взлететь на воздух, но… «Куда ты денешься с подводной лодки?»

Наконец, запах достал всех. Лерик пробрался к двери камеры и зычным голосом Левитана заорал на весь подвал:

– Козлы! Включите вентиляцию! Не то жалобу напишем прокурору. Сволочи! Дышать нечем! Человек в обморок упал. Сейчас загнется. Отвечать вам. Мусорам! Жалобу в Страсбург накатаем. Права человека нарушаете, гады! Зови прокурора!

После такой дивной речи кормушка (дверка в двери камеры, для передачи пищи арестованным) распахнулась. Дым, до того плотно стоящий в воздухе до самого потолка, медленно тронулся с места.

– Не орите! Чего разорались? Кто, из вас такой смелый? Давно в зубы не получал, что ли? Щас, включим вентиляцию. Только обратно не просите. Не буду выключать…

Через минуту стены камеры натружено загудели. Под потолком, над дверью зашипел воздух. В вентиляционную решетку начали заходить клубы дыма.

– Другое дело, – крикнул кто-то из центра камеры – теперь и покурить спокойно можно. Считай, на свежем воздухе.

Арестанты достали сигареты и дружно закурили. Сергей Некрасов тоже выпросил у очкастого соседа сигарету и жадно затянулся. По его подсчетам шел третий час ночи. В камере никто не собирался спать. Да и как это сделать, когда прилечь просто нет места. Всех удобнее было тем, кто сидел рядом со стеной камеры. На нее хотя бы можно было положить голову. Сергей Некрасов выкурил сигарету, и ему стало легче. Вентилятор работал как надо. Через пятнадцать минут в камере просветлело, а вскоре дым почти исчез, но не зря охранник предупреждал, что не станет выключать вентиляцию. Через полчаса в камере стало холодно. Несмотря на огромное скопление людей, частое дыхание и курение вентиляция работала столь мощно, что воздух стал чистым. Дым от сигарет поднимаясь вверх, засасывало в вентиляционную решетку с приличной скоростью. Сергей Некрасов замерз, наверное, быстрее всех. Сидя в углу камеры, как раз под вытяжкой, он сначала облегченно вздохнул, а затем начал ежиться. Да. Все запахи в одно мгновение улетучились, но на смену запахам пришел сквозняк. Стены камеры гудели, раздражая и без того воспаленные мозги. Пот быстро высох, и сырая рубашка начала неприятно охлаждать тело. Первые судороги проскочили по телу Сергея Некрасова в тот момент, когда он попытался согреться. Он начал ворочать плечами (насколько это было возможным при таком столпотворении), но эти движения не согрели его, наоборот, ускорили замерзание. Рубашка на теле начала шевелиться, и холод пробрался в самые затаенные места. По камере сначала робко, а затем во весь голос начали ругать мусоров за надвигающийся холод. Недовольные арестанты устремили свой взор на Лерика, тому пришлось встать и подойти к двери камеры. Теперь он был не таким уверенным в себе. Про Страсбург пришлось забыть и про прокурора тоже. Вентиляция работала в полном режиме. Жаловаться на хорошую работу вентилятора было смешно и неловко. Каждый понимал это. Понимал и Лерик. Он аккуратно постучал в железную дверь и тихо позвал

охранника:

– Командир, подойди к ноль третьей.

– Кто стучит? – раздался громкий окрик охранника. В его голосе отчетливо звучали нотки удовлетворения.

– Один-ноль, в его пользу, – тихо сказал Серега Некрасов и приготовился слушать диалог арестанта и мусора. Он сразу понял, что охранник если и выключит вентилятор, то сдерет с арестованных три шкуры. Не очень приветливо его встречали, когда он заводил их в камеры. За все надо платить. И за хорошее, и за плохое. Неизвестно почему, но мысль, что шустрого и наглого Лерика накажут рублем, привела его душу в состояние восторга. Ещё никогда в своей небольшой жизни он не был так доволен случившимся. «Так ему и надо», – подумал он, мысленно потирая от удовольствия руки.

– Ноль третья стучит. Подойди, командир…, дело есть…

– Что, приперло?! – голос охранника был бодр и свеж. – Я же вас предупреждал – сидите тихо. Если включу вентиляцию, то мало не покажется. Предупреждал?

– Ну, предупреждал, – ответил Лерик и ещё ближе прислонился к двери камеры, – открой кормушку, поговорим спокойно. Чего болтать через дверь.

– Давай, поговорим, – охранник открыл кормушку и присел возле двери на корточки. – Ваши предложения, господа!

– Слушай, командир, – Лерик попытался договориться с охранником без материальных потерь. – Выключи вентилятор. Сначала вспотели, теперь замерзаем, так и простыть недолго, а сам знаешь, как в тюрьме лечат. Одна таблетка аспирина. Она и от головы, и от поноса…

– Не лечи меня, – прервал его охранник. – Ты думаешь, я лох? Где бы ты ни находился, веди себя по-человечьи. У меня своя работа, у вас – своя. Ты зачем меня козлом называл? Ругал матерными словами? Я ведь старше тебя вдвое. В отцы гожусь, а ты матом…

– Тык, командир, я и с отцом так же разговариваю, и с матерью. Как учили, так и разговариваю. Ко мне какие претензии, если в ящике матерятся артисты политики, так нам-то, колхозникам, за положняк.

– Ясно с тобой… Чего говорить, пустое. Вентилятор выключу. Только с вас, господа блатные, блок сигарет, да не абы какой. «Балканская звезда» у меня своя. Если даете блок сигарет, то, считай, договорились. Если нет, то включать вентилятор стану по инструкции, а это, господа, через каждый час на пятнадцать минут. В самый раз. И замерзнуть успеете, и вспотеть получится.

В камере недовольно загудели голоса.

– А вы как думали? У меня инструкция. Это закон. А закон в России – это больше, чем закон, это суровая необходимость для выживания…. На размышление даю пять минут. Я пройдусь до конца продола, а вы посовещайтесь. Будете готовы, стучите.

Дверь кормушки захлопнулась, и в камере повисла тишина.

– Ну, что скажете, братцы? – повернувшись к сокамерникам, спросил Лерик. – У меня кроме «Бакланки» ничего нет.

– Я дам, не подыхать же здесь от холода. На свободу мне надо вернуться здоровым и красивым.

Сергей Некрасов узнал голос. Это был Малина. Тот, кто угощал их с Лериком «Парламентом». Малина пролез к двери камеры, нашел свой баул, долго ковырялся в нем и, наконец, достал блок сигарет «Бонд». Лерик радостно постучал в дверь и крикнул бодрым голосом:

– Командир, открывай кормушку. Вопрос решен положительно.

У Сергея Некрасова сложилось впечатление, что охранник стоял за дверью камеры и ждал подобного сигнала. Кормушка открылась, и ладонь охранника просунулась в камеру.

– Давай! – сказал охранник и пошевелил толстыми пальчиками.

Лерик вложил блок сигарет в ладонь охраннику. Ладонь схватила блок сигарет и исчезла. Кормушка захлопнулась, и через несколько секунд вентилятор затих. В камере наступила тишина. Стены замерли вместе с арестантами, ожидая противного гула от двигателя вентилятора, но вентилятор молчал. Малина подмигнул Лерику и довольный собой, полез обратно на свое место. От радости арестанты дружно закурили.

Они жадно втягивали в себя горячий воздух, и вскоре в камере стало нечем дышать. Теперь на это обстоятельство никто не обращал внимания.

– Как они живут? – подумал Серега Некрасов и от усталости заснул, прижатый к стене камеры разгоряченными от духоты телами. Во сне воспаленный мозг начал рисовать Сергею Некрасову одну картину страшнее другой. Жена Верка, ни с того ни с чего, вдруг превратилась в огромного крокодила с красноватой пастью и лицом – копию супружницы. Крокодил бросился на Серегу Некрасова и вцепился огромными зубами в его рубаху. Серега, как мог, отмахивался от чудовища, но силы были явно не равны. Крокодил с лицом жены Верки упрямо тащил бедолагу в болото, попутно громко и ехидно похохатывая. Ему так захотелось засветить фонарь под глазом у крокодила с мордашкой жены Верки, что Серега Некрасов занес кулак для удара и, предчувствуя прилив удовольствия, нанес удар. Радоваться не пришлось. Кулак, слабый и окаменелый, медленно двинулся вперед со скоростью умирающей черепахи. Серега Некрасов удивился и на несколько секунд растерялся от необычного чувства тяжести в руке. Он повторно напряг мускулы и что есть силы двинул в глаз крокодилу, но тот только усмехнулся и исчез в зеленой тине необычно прозрачного болота. Серега Некрасов устало сел на землю и попытался отдохнуть. Ему захотелось закурить, но в карманах вместо сигарет он обнаружил бумажку с приговором суда. Огромными буквами посередине листа была выведена строка: «Осужден на пожизненное отбывание наказания». Серега Некрасов отбросил бумажку с приговором, словно обжегся об нее, и побежал куда глаза глядят. Глаза почему-то глядели на железнодорожную насыпь. Он взлетел над нею и оказался бегущим впереди паровоза. Паровоз летел на полной скорости прямо на Серегу Некрасова. На трубе паровоза сидела жена Верка и махала ему платочком. На ее лице Серега Некрасов увидел две слезинки и понял, что по нему плачет его родная жена, что вот– вот и раздавит его паровоз. Разлетятся его косточки по железнодорожной насыпи, и не останется от него на земле ни тела, ни следа.

От толчка в бок Серега Некрасов проснулся. Он обвел вокруг себя глазами, не понимая, сон это или явь. Следующий толчок в бок привел его в чувство окончательно.

– Кореш, проснись. Берись за парашу. Вынесем с тобой бачок в туалет. Утро уже. Проснись…

В голове промелькнула страшная мысль:

– Это теперь моя жизнь. Параша! Неужели так будет всегда? Нет! Не может этого быть! За что?..

Серега Некрасов просидел в камере изолятора временного содержания районного отделения милиции пять дней. Жена Верка не выдержала одиночества. Она пришла к начальнику милиции, бухнулась ему в ноги, залилась слезами и отбила своего мужика. Начальник милиции порвал ее заявление и отпустил ее с Богом. После отсидки в тюрьме Сергея Некрасова словно подменили. Он бросил пить, начал исправно приносить жене Верке зарплату и все бы ничего, может, и прожил бы он свою жизнь, сколько ему отмеряно судьбой, но жена Верка все испортила. После перемены Сереги Некрасова изменилась и она. Куда делась прошлая скромняга? Она в одно мгновение превратилась в самодовольного деспота. Жена Верка орала на Серегу Некрасова по поводу и без повода. Унижала его при людях и один на один. Вела себя так, будто он, Серега Некрасов, ее работник. Нервы не железные. Однажды Серега Некрасов напился до икоты и в ответ на ругань жены вдарил ей в глаз. Жена Верка побежала в милицию и написала заявление на своего мужа-дебошира. Когда милиционеры вошли в квартиру вместе с Веркой забирать хулигана, они остановились в коридоре и замерли.

– Чего встали?! – привычно прикрикнула на милиционеров Верка. – Хватайте негодяя – и в подвал его. Он мне чуть глаз не вышиб, сволочь.

Милиционеры стояли как вкопанные. Верка растолкала их плечами и выскочила в коридор. Под потолком, в петле, висел мертвый Серега Некрасов.

– Повесился! – тихо сказал милиционер. – Вызывай скорую помощь. Актировать будем.

– Ой! – вскрикнула Верка, и в глазах у неё потемнело.