Ты хотел сделать шаг вперед и задумался? Правильно сделал. Создатель сотворил человека по закону выбора – да и нет. Добро и зло, первый и последний, черное и белое… Продолжать дальше нет никакого смысла. Если хочешь оставить свой след в истории, то готовься принять истину: по-настоящему великими в истории развития человечества становятся только те, кто воздвигает или низвергает. Гений строит, а злой гений разрушает. И тот и другой навсегда останутся в памяти народов, населяющих планету.

Преодолев железную решетку камеры, солнышко весело перепрыгнуло через нары и остановилось на лице человека по прозвищу Змей. Змей прищурился от яркого света и замолк. Его синюшное лицо сморщилось, и он улыбнулся, сверкая вставленными стальными фиксами. В камере сидела сплошь молодежь. Из восемнадцати лежачих мест семнадцать занимали ребята не старше двадцати лет. Змей потянулся рукой к пачке сигарет, вытащил одну и, прикурив от зажигалки, жадно затянулся. Глядя на него, закурили все остальные. Вскоре голубоватый дым наполнил камеру, придушив солнце где-то под потолком.

– Не хочется вам, пацаны, говорить банальности, но все же придется. Разрушители человечеством запоминаются легче и основательнее. Смекаете, о чем я? Если делать, то делать до конца. Грабить – так банк! Трахать – так королеву!

За дверью камеры послышались шаги. По продолу шел конвой. Судя по грохоту каблуков, он разводил по камерам вновь прибывших арестантов.

Где-то в глубине тюремного коридора шаги конвоя то затихали, то слышались вновь, медленно, но верно приближаясь к камере, в которой сидел Змей.

– К нам не должны подсадить, – задумчиво сказал он. – Перегруз! Это вам не старорежимные времена. Сейчас права человека на первом месте. Положено одно спальное место на человека, значит, будет одно спальное место….

Змей осмотрел камеру и подмигнул своим слушателям.

– У нас полный комплект. Не те времена. Раньше в такую хату затолкнули бы человек пятьдесят. Не раз и не два за свою долгую арестантскую жизнь приходилось мне париться на нарах в три смены, а теперь – шалишь! Права человека! Прокурор ходит по камерам каждую пятницу. Надзирает за законностью…

Сокамерники улыбнулись и понимающе закивали стриженными «под ноль» головами. Шаги конвоя затихли возле двери камеры. Лязгнул железный замок, дверь приоткрылась на четверть, и сквозь появившуюся щель табачный дым пополз в коридор, на выход.

Замок двери камеры щелкнул два раза. Конвой вплотную подошел к двери, и обитатели камеры № 246 услышали голоса.

– Дорофеев Иван Петрович! Заходи…

Змея передернуло от возмущения на самого себя. Впервые в этой камере он может оказаться не прав. Змей очень расстроился из-за такого невозможного факта. Очень расстроился, а, может быть, разозлился. На дурацкую, все больше непонятную для него, современную тюремную систему. Раньше, при Советском Союзе, было просто. Закон суров, но это закон. Сейчас не поймешь. Вроде, современная Россия обзавелась самой демократичной конституцией в мире, самым демократичным на свете уголовным кодексом, а как был бардак, так и остался. Так раньше можно было хотя бы пожаловаться в райком партии или прокуратуру. Реагировали… Сейчас, хоть тресни, хоть три раза прав. Если решили посадить, то обязательно посадят, и жаловаться некому. Правоохранительные органы всех мастей жрут из одного корыта, бабки сосут из одной титьки. Разве что форма на мусорах разная, у кого мантия, у кого погоны, а так… Никакой разницы. Ни стыда, ни совести, ни отца, ни матери, ни флага, ни Родины. Змей от досады на себя хотел было плюнуть на пол камеры, но вовремя остановился. В хате плевать нельзя.

Железная дверь камеры открылась на четверть. В нее, сквозь узкий проход, протерся худой и какой-то облезлый мужичонка, с тощенькой рыжей бородкой и удивительно голубыми глазами. Его всклоченная борода раскинулась по всему лицу горящими подпалинами. Он опустил на пол камеры тощую сумку и снял с головы серую кепку.

Арестанты, как бы не понимая, что случилось, сначала посмотрели на Змея, а затем на старика, будто на пришельца какого. Дед с рыжей бородой, повертев головой на худой шее, увидел приклеенную к стене икону. Он молча перекрестился с поклоном в пояс и тихо сказал:

– Здравствуйте…

Впервые за время нахождения Змея в камере его пророчества не сбылись. Для него это был серьезный удар по авторитету. «Проклятые мусора! – со злостью подумал он. – Добрая половина камер на продоле с недогрузом. Почему старика надо обязательно засунуть в мою камеру?»

Рассуждать об этом было бесполезно. Змей прекрасно понимал, что угадать милицейскую логику практически невозможно. Нет у них никакой логики. Это выше их сил. Кумовья то пьяные, то с похмелья. Голову сломаешь, пока поймешь, какого рожна мусора подселили пенсионера в полную камеру, когда камера напротив загружена ровно наполовину. У Змея имелись полные данные о количестве арестантов в каждой камере. Тюремная почта работала исправно каждую ночь. Перемещения арестантов четко фиксировались. Найти в тюрьме человека проще пареной репы. Практически Змей был смотрящим за камерой, а теоретически все арестанты были равны друг перед другом. Тюремный опыт и выработанная за годы отсидки арестантская наглость сделали его лидером, и он не собирался упускать из своих рук управление камерой номер двести сорок шесть. Пауза затянулась. Змей встал с кровати и подошел к старику.

– Проходи, старый, – вежливо сказал он. Настоящие арестанты уважают старость. – Положи свою сумку под шконку и садись за «дубок». Сейчас поставим чифир. Время есть. Место тебе найдем.

Пожилой мужчина с рыжей бородой покосился на Змея и остался стоять возле двери камеры.

– За стол садись, – поправил себя Змей. – Стол у нас «дубком» кличут.

Мужчина кивнул и, устало выдохнув, сел за деревянный стол.

Змей присел рядом.

– Давай знакомиться, дед. Откуда ты, какого рода-племени и за что на нары загремел.

Камера ожила. Даже те арестанты, которые ещё несколько минут назад сладко посапывали во сне, проснулись. Немудрено. Железная дверь камеры с таким грохотом закрылась, что сонные парни от испуга вскочили на кроватях.

– Недоразумение, – тихо сказал старик и вытер выступившую на лбу испарину.

В камере недружно засмеялись.

– В нашей камере все не за что сидят, – задумчиво произнес Змей и подал деду раскрытую пачку сигарет: – Закуривай, полегчает.

– Не курю, – ответил тот и опустил голову. – То, что не за что арестовали, так это я так. Как-то правду сказать надо. Иначе не получается, а, в общем и целом, справедливо арестовали.

– Ну, ты, дед, даешь! – удивленно выдавил из себя

Змей. – Как же так? То тебя не за что замели, а то, говоришь, правильно! Что-то ты не то говоришь!

– Устал я, дорогой мой человек. Слишком много на меня навалилось за сегодняшний день. Может, я часок посплю? Отдохнуть мне надо. Как отдохну, тогда и расспросите меня обо всем, чего душе угодно.

– Хорошо. – Змей встал из-за стола и лег на свою кровать. – Правильно говоришь. У нас принято не спрашивать человека о том, о чем он говорить не желает. Главное, поинтересоваться кто человек по жизни, и какой он масти. Ты, видать, не красный и не пидор. На все остальное наплевать. За образ жизни спроса нет.

– Совсем забыл, – будто очнувшись от сна, быстро сказал дед. – Зовут меня Иван Петрович Дорофеев. Проще – Иван.

– Ложись, Иван! – Небольшого роста парень встал со своей кровати и уступил старику место. – Я по ночам на «дороге стою». Будешь спать на этой кровати. Ночью ты, а днем я. Как? Пойдет?

– Пойдет, – кивнул Иван Петрович Дорофеев. Не медля ни секунды, он, сняв ботинки, лег на предоставленное ему свободное место и мгновенно заснул.

* * *

Дед Иван – так стали звать его арестанты в камере – долго привыкал к тюремному распорядку. Как тут привыкнешь? Днем тюремные сидельцы спят, а ночью разговоры разговаривают, пьют чай и нарушают режим. В шесть утра на продоле – тюремном коридоре – включается радио. Это вроде подъема. В это же самое время для пущей убедительности на несколько минут включают сирену, и воет она, нестерпимым звуком призывая арестантов вспомнить, что они находятся за колючей проволокой и толстой решеткой, отбывая наказание. Страдают, то есть! Утренние радиопередачи, смешанные со звуком сирены, образовывали в голове такой коктейль, что с ума можно сойти. Нет, никогда бы не подумал дед Иван, что таким изуверским способом можно заставить проснуться не спавшего всю ночь человека. Оказывается, можно. Легко. Сирена смолкала, но радиоточка на продоле и в камере продолжала орать как ни в чем не бывало весь день. Затем по камерам разносили завтрак. Нарезанный ломтями черный хлеб подавали в маленькую дверку в железной двери камеры, называемую в народе «кормушка». Один из арестантов подавал в кормушку пустые алюминиевые тарелки, а обратно в них получал баланду – кашу, чаще всего сочневую или пшенную. Сильно голодные арестанты вставали со шконарей и садились за «дубок» завтракать. Кашу лучше проглотить горячей. Когда остынет, она практически несъедобна.

Ровно в восемь сирена гудела ещё раз, призывая к подъему повторно, теперь уже на утреннюю проверку. Заспанный народ кое-как одевался и, качаясь из стороны в сторону, отряхнув дремоту, выходил в коридор. Арестанты строились в две шеренги и терпеливо ждали, пока охранник не пересчитает обитателей камеры всех по головам.

Затем на продоле наступала прозрачная тишина. Лишь изредка гремели открывающиеся двери камер. Подследственных водили к адвокатам или к следователям. Иногда кому-то везло, и его отводили в комнату свиданий. За стеклом, с телефонной трубкой в руках, ждали чаще родственники, реже – друзья с воли.

Радио замолкало ровно в десять ночи. Отбой. Вот тут и начиналась настоящая арестантская жизнь. Движуха!

Ночь…

На заправленном темно-синим одеялом шконаре дед Иван лежал с закрытыми глазами. Двухъярусные железные кровати стояли сваренными по две. Восемнадцать в два ряда. Между кроватями оставалось небольшое пространство, которое на тюремном жаргоне называлось «проходняк», а между рядами, в конце камеры сиротливо притаился железный стол с приваренными к полу скамейками. Туалет, занавешенный серым от времени полиэтиленом, по местным традициям звался «дальняк», и это было логично, так как находился он возле двери камеры, вдалеке. Деда Ивана как человека пожилого возраста положили на нижний ярус, в знак уважения к старости. В этом он тоже увидел свою правильную логику. Второй ярус был для него высоковат. Зато внизу, по полу, постоянно тянуло сквозняком. В огромную щель под дверью камеры легко проникал яркий коридорный свет.

Дед Иван с трудом воспринимал новое общество. Среди арестованных царили безразличие и фамильярность по отношению друг к другу. Независимо от возраста все звались Вовками, Колянами и Димонами. Курили лежа на кроватях, стряхивая пепел в самодельные, из пустых пачек фильтрованных сигарет, пепельницы. Матом ругались громко и смачно. Из воспоминаний о свободе от своих новых соседей дед Иван слышал только рассказы об удачных кражах, постоянных попойках до беспамятства и описания постельных сцен.

– Молишься, дед Иван? – спросил молодой парень по прозвищу Кот, сосед по левую руку. Дед Иван открыл глаза и приподнял голову.

– Молюсь, сынок! Отчего же не молиться?

– О чем молитва? – поддержал разговор Змей, сосед по правую руку.

– Как вам сказать? Молитва, она не о чем, она к Богу!

Змей ехидно улыбнулся и, обращаясь к камере, искусственно бодрым голосом сказал:

– Так ведь Бога нет! Ученые доказали. Вот ты говоришь, что ты верующий, а сам сидишь со мною в одной камере. Как же так получается? Бог тебе не помог от ментов свалить, с уголовного дела спрыгнуть? Наверное, ты его просил, чтобы не посадили тебя, а-а? Не услышал тебя Боженька! Правильно не услышал! Потому что нет никакого Бога… Что скажешь, старый?

«Старый» медленно поднялся с кровати. Кот быстро вытащил сигарету и прикурил. Он, сидя на кровати, поджал ноги под себя и приготовился слушать. Ночь обещала быть интересной. Есть Бог или нет, этот философский

вопрос волновал его давно. Кот любил философию и умные разговоры о космосе. Особенно о том, есть ли жизнь на других планетах. Книг он не читал. Они ему были не интересны. Больно долго пишут писатели о всякой ерунде, вроде погоды. Видео или DVD – это другое дело. Лежишь, куришь и смотришь. Красиво. Особенно если по телевизору показывают про природу: океан, звезды и зверей. В камере Кот считался человеком образованным и начитанным, хотя семь классов окончить ему так и не пришлось.

Дед Иван опустил на деревянный пол ноги, одетые в шерстяные носки, и внимательно посмотрел на Змея. Его светло-голубые глаза на какое-то мгновение сверкнули в свете лампочки, но тотчас потухли. Змей, довольный собой, оглядел камеру. Дед Иван молчал. Значит, победа была за ним, за Змеем.

– Ох, и не нравится он мне, – заерзала мысль в голове у Змея. – Как было хорошо! Сидел себе как король на именинах. В камере один молодняк, лафа. Слушают, открыв рот. Ещё бы. Он пятнадцать лет отмотал по лагерям. Есть что рассказать. Кот в рот заглядывал, того гляди слюной подавится. Рассказать было действительно много о чем. И хорошего и плохого в жизни Змея было поровну. Главное в жизни арестанта – не где сидеть, а кем сидеть. Молодым ребятам, не топтавшим зону, смысл тюремных законов сразу понять трудно. Опыт приходит путем проб и ошибок. На воле ошибку можно и не заметить, а в зоне – шалишь. Ты не увидел, «друзья» помогут! Они всегда начеку.

Чуть споткнулся – слопают, не заметишь. Таким образом, у человека, проведшего часть жизни за колючей проволокой, складывается привычка подозревать окружающих во всех смертных грехах. Любое, даже самое безобидное слово, сказанное соседом по камере, может обрести совершенно другой смысл. Паранойя, конечно. Нельзя же, в конце концов, каждого человека подозревать в том, что он хочет сделать тебе гадость. А что поделать? Привычка. Зона. Трудно научиться видеть в стае волков ягнят. Трудно? Не то слово! Практически невозможно.

– Да-а, старый! Верно, нелегко на старости лет оказаться за решеткой?

Дед Иван тихо выдохнул, вытер ладонью лицо, будто стирая невидимую паутину, и тихо ответил:

– Что в старости, что в молодости, ничего хорошего в тюрьме нет, сынок. Физически легче молодому, а морально проще старику. Свое пожил. Все, что мог, сделал. Жизнь подходит к ожидаемому финалу. На этом свете время жизни имеет конечную станцию. Живешь, а время летит, как скоростной поезд Владивосток – Москва, и все больше под откос. Путь заканчивается. Прекрасная сказка под названием жизнь.

– Погулял старик на воле? Да? Попил водочки, с девками накувыркался. Конечно, чего жалеть жизнь. Понятно, что прожита она не зря!

– Зачем же сразу – водка и женщины! Не в водке счастье….

– Ну, и не в Боге! Тебя послушать, так ты ангел, а мы грешники! – Змей громко рассмеялся.

Сокамерники, почуяв интересную беседу, повернулись к заспорившим арестантам и навострили уши.

– Тебя как звать-то, сынок? – дед Иван давно хотел спросить парня по кличке Змей, как его зовут от рождения. Собачьи клички никак не давались ему на язык.

– Змеем зови, чего тебе имя. Мне мое погоняло очень нравится. Я его на малолетке получил. По первому сроку. Так что не заморачивайся, старый. Зови меня Змей.

– Неловко как-то…. Ну, да ладно. Змей так Змей. Так вот, товарищ Змей. Жизнь имеет материальные границы, а душа, она вечна. Душа – объект не материальный, но духовный. Святые старцы учат нас, что жизнь после смерти и есть самое настоящее. Земная жизнь лишь приготовление к жизни вечной. Если человек живет на земле по Божьим законам, то после смерти душа стремится к дальнейшему совершенству и улетает из бренного тела в рай. К Господу нашему Иисусу Христу. Душа грешника проживает в ненависти к Богу. Значит, она после смерти падает прямиком в ад.

– Не гони, старый! – от возмущения Змей даже подпрыгнул на кровати. – Ты чего малолеткам чешешь? Какой рай? Какой ад? Сдохнешь, передернет тебя судорога и – привет горячий…. Всё! Кончилась твоя жизнь.

В камере повисла тишина. Дед Иван не стал спорить. Он улыбнулся чему-то неведомому и прилег на свое место. Молчали долго. Молодые ребята не решались вступать в спор в силу своего малого тюремного стажа, а

Змей никак не мог возобновить спор, потому что ещё никто в его жизни не поступал так, как дед Иван. Обычно заключенные спорили до хрипоты, до мата и в край – до драки. Но чтобы так спокойно улыбнуться и лечь на шконку, не пытаясь оспорить сказанное, такого…. не бывало. Пауза вредила авторитету Змея. Он это почувствовал. Змей заволновался. Мысли в голове сбивались в кучу, но нужного решения не было. Наконец он решил возобновить разговор.

– Ладно, дед! Пусть будет по-твоему! Есть жизнь после смерти, и есть душа. Только как ты, зная о том, что тебя ожидает ад, совершил преступление, а, значит, грех, и попал к нам на нары? Есть душа, значит, есть Бог? Докажи! Я что-то не замечал его. Приходилось мне бывать в церквях. Одни женщины молятся. Получается, что Бог нужен только пенсионерам да бабам.

Дед Иван повернул лицо к Змею и тихо сказал:

– Бытие Божие доказывать не надо, сынок. Он есть и все тут! Никакие лабораторные работы в доказательство его существования проводить не надо. В Бога надо верить. Верую…. Так начинается Символ веры. Верую… и все! Без всяких доказательств, Бог не нуждается в них. Это человек нуждается в Нем. Ибо мы смертны, а он – вечность! Бог в Своем Существе непостижим. Что такое Бог, объяснить невозможно. Спорить я с тобой не буду, а ты запомни! Ни одна волосинка не упадет с тебя без божьего соизволения. На все Его промысел. Вот и моя судьба в его руках. Преступлений я никаких не совершал.

Грешил много, это чистая правда. Человек безгрешным не бывает, яко Иисус Христос. Значит, на то воля Божья, чтобы я за свои грехи принял страдание. Молиться буду. Прощения просить. Тебе тоже советую покаяться. Перестань молоть разную чепуху, красуясь перед молодыми ребятами. Вся твоя жизнь идет наперекосяк. Не одумаешься, пожалеешь! Помяни мое слово…

Дед Иван отвернулся к стене. Змей в который раз подскочил на кровати. Его возмущению не было предела. Старик так разозлил его своими нравоучениями, что ещё несколько слов – и он бросился бы на него с кулаками. Особенно Змею не понравились слова о том, что он красуется перед молодыми и неопытными ребятами. Это была правда, но Змею такая правда была не нужна. Впереди корячился немалый срок. Судьи наболтают лет десять. Как пить дать! С учетом того, что он уже отсидел пятнадцать лет, получается совсем плохо. Исходя из своего опыта, Змей знал только одно: в тюрьме надо зарекомендовать себя как борца за воровские понятия. Подняться в лагерь блатным. Зацепиться среди братвы, а там будет видно. На воле ждать все равно некому. Детей нет, жены нет, родителей тоже. Пока сидел по лагерям, растерял всю родню. Так что для него тюрьма действительно родной дом. Это дед Иван в неволе гость, а он, Змей, – хозяин.

– Чего спорить-то? – нарушил молчание Кот. – Пустое это. Есть Бог или нет, мне все равно. Какая мне разница? За сумочку много не дадут. Года три. Может, условно. Говорят, тем, кто первоход, скощуха. А чё? Мамка подъезды моет, отец пьет, как собака. Денег нет, жратухи нет. Макароны да картошка. Я сумочку у этой стервы вырвал и правильно сделал. Я ее, сучку, неделю пас. Она, коза, с мужиками богатыми трахается. Каждую неделю у нее новый «папик» на классной тачке. Я тоже хочу жить, как в телевизоре, красиво. У нее в сумочке двадцать тысяч рублей было. Оторвался по полной. Мамке на базаре пуховик купил классный. Конфет поел, жвачки. Домой продуктов набрал… мяса там… колбасы… фруктов. Мать ревела всю ночь. Говорит, кормилец, наконец-то на работу устроился и честно заработал! Это я ей специально сказал, что работаю в фирме менеджером. Какая работа?! Хоть тресни, а таких денег честно не заработать. Все воруют и я буду воровать. Просто дурак оказался. Обнаглел. Надо было отсидеться дома, а я поперся в центр баблом сорить. В баре она меня и застукала. Опознала, сучка. В следующий раз сумку надо отрабатывать в маске или валить паскуду, чтобы не узнала в лицо.

– Дурак! – сказал Змей и закурил. – Надо с мусорами договариваться. Чтобы они крышевали. Сейчас все под мусорами ходят. Даже братва в городе. Мусора отмажут. Воруй себе на здоровье. Делись – и дело наладится! А ты: «Маску», «Валить». Да тебе за «валить» прокурор-паскуда десять лет запросит на суде, как с куста.

– По мне можно и с мусорами. Только они, сволочи, бьют сильно. Меня брали, так все бока отбили. Я кричу: не бейте и так все расскажу, а они смеются, на ком, говорят, нам ещё тренироваться, как не на таких мудаках, как ты, и давай меня пинать ногами. С ними трудно договориться, берут много и кинуть могут запросто. Хорошо, говорят, с фээсбэшниками договориться.

– Рылом не вышел! – крикнул из глубины камеры кто-то из арестантов. Все засмеялись.

– Это верно, Кот – Змей покачал головой. – Они с мелочью не связываются. Я пробовал, бесполезняк. Они люди серьезные и любят серьезные деньги. Для них миллионы нужны и желательно в зеленых. Мы для них пехота.

– По мне, хоть кто! Лишь бы не били.

Кот немного подумал, посмотрел на деда Ивана, который лежал на кровати с открытыми глазами и внимательно слушал, и задумчиво произнес:

– Вот ты, старый, говоришь Бог, грех. Как мне-то быть? Если воровать, это грех (я слышал, один мужик поет про это классно), то как мне жить? Все воруют, а мне нельзя?! Непонятно. Чиновники и мусора гребут бабло – им можно, а мне нет. Несправедливо как-то! Нет, старый, ты неправильно говоришь. Такой Бог мне не нужен. Я кроме как украсть ничего другого не умею и не знаю. Получается, мне не жить? Неправильно это….

– Не слушай, Кот, старого. – Змей с удовольствием закурил новую сигарету. Разговор пошел по нужному руслу. – Это всё богатые придумали, Кот, для нас, дураков, придумали. Они бабло стригут, а мы должны мучиться без денег и не воровать. Им можно, а нам нельзя. Глупости всё. Держат нас за дураков. Это нельзя, то нельзя, а если живешь с миллионами в кармане, то все у тебя в «поряде». Пришел в церковь, отслюнявил деньжат, – и батюшка тебе в рот заглядывает. На десять лет вперед грехи спишет. Только плати. Если платить нечем – грешник. Деньги нашлись – и уже грехов совсем не видно. Крылья за спиной вырастают. Ангел, едрит-кудрит!

В камере дружно засмеялись.

– Попы ходят с сотовыми телефонами, – весело продолжил разговор Змей, искоса поглядывая на деда Ивана, проверяя его реакцию на слова, – ездят на «Мерседесах» и носят золотые цепи на шее. Вокруг бомжи и сироты. Куда ни кинь взгляд, кругом нищета и горе. Сходи на вокзал, дед! Посмотри, как народ российский вымирает! Зеки освобождаются из тюрем и идут воровать не по доброй воле – жрать нечего. В кармане пусто. На пачку сигарет денег нет, а зайдешь в церковь, свечку купить надо. В церкви сегодня всё на продажу. Так что молчал бы лучше, старый. Есть Бог или нет, разницы никакой. Жизнь не исправить. Богатые станут богаче, бедные беднее. У богатых свои дети, а бедным в России не подняться. У меня отец сидел, брат сидел и я сижу. Остается прожить свою жизнь так, как я считаю нужным. Вырвать у судьбы чуток радости – и хорош. На нашей планете смертность составляет сто процентов. Надеяться на загробную жизнь я не хочу. Может, она есть, а, может, и нет. Обидно, если после смерти поймешь, что лоханулся, и кроме темноты на том свете тебя ничего не ждет. Обидно. Постился, в Бога верил, а вокруг пустота. A-а? Дед! Пустота! Нет ничего. Никого вокруг. Жалко. Столько времени убил, верил – и всё зря!

Змей замолчал, картинно разведя руками. Он чувствовал, что большинство арестантов на его стороне и эту ночь он выиграл. Дед Иван неподвижно лежал на кровати с открытыми глазами. Он с каким-то сожалением посмотрел на Змея и тихо сказал:

– Каша у тебя в голове. Говоришь и сам в то, что говоришь, не веришь. Ты о людях, а я о Боге. Бог создал нас по образу своему и подобию, но свободными. Свободными в принятии решения. На земле был рай. В нем жили Адам и Ева. Ослушались они Бога, совершили грех. Вкусили запретного плода. Нарушили наказ Божий. Именно за это и были изгнаны на землю. Один грех порождает другой. С тех пор прошло много времени. Человек не приблизился к Богу. Удалился от него. Гордыня не дает ему привести свой разум в порядок. А ведь если задуматься, живет-то он совсем крошечное время на земле. Один лишь миг, и сколько за этот миг гадостей успевает сделать. Это нас с вами нет, а Бог, он есть. И спорить на эту тему бесполезно. Каждому свое. Придет время, и вспомнишь ты свои слова, Змей, и поймешь, что был неправ. Бог, он здесь, среди нас, он внутри нас. От него ни спрятаться, ни скрыться. Все наши помыслы ему известны. Только он терпелив и человеколюб. Его любовь и милость к человеку безмерны. Он – вечность…. Я представляю себе: смотрит он на нас, непутевых, и жалеет. Ждет покаяния за грехи, ждет любви к ближнему, ждет, что одумаемся мы, грешники. Придем к пониманию вечной истины, которую не надо доказывать и искать – любовь, смирение, терпение и труд.

– Это кого я должен любить? – вспылил Змей и вскочил с кровати. – Я понимаю, что можно любить мать, отца, а этих вохлоебов как любить? Мне столько зла люди сделали, что я готов их зубами рвать! Все твои слова, старик, вредные. Человек человеку волк. Не кошка или теленок, а волк.

В камере наступила тревожная тишина. Ее обитатели нервно курили и смотрели на спорщиков со все возрастающим интересом. Наверняка каждому из них хотелось высказать свое мнение. Старик чувствовал это, но они молчали. Не было ещё у них того жизненного опыта, который был у него. Не видели они настоящих страданий и настоящей жизни, от того и молчали. «Время придет, и вспомнят они этот разговор, – спокойно сказал себе дед Иван. – Главное, заронить в неокрепшую душу сомнение. Подтолкнуть к вере в Бога, а там дело пойдет. Засядут слова в мозги, никакой махоркой веру из головы не выбить».

Он сел на кровати. Опустил ноги на холодный пол и посмотрел на Змея. Тот явно нервничал. Он ходил по узкому проходу между кроватями и курил сигарету, выпуская изо рта клубы дыма. Дед Иван немного помолчал и потом тихо продолжил свою речь:

– Каждый человек отвечает за свои слова и поступки. Что нам рассуждать о священниках? Во-первых, это грех – людей осуждать, а, во-вторых, какое тебе до них дело? За собой смотри. Иисус Христос однажды рассказал своим ученикам притчу. Она мне сначала была не очень понятна, а потом дошло. Расскажу, слушайте, она короткая.

– Один хозяин вышел на площадь, чтобы нанять работников в свой виноградник и говорит:

– Дам вам по динарию (по монете), идите работать в мой виноградник.

Работники согласились и пошли работать. Выходит хозяин в обед на площадь. Там опять стоят работники. Им он тоже предложил работу в своем винограднике и тоже за один динарий. Те согласились и пошли работать. Выходит хозяин в четыре часа пополудни и опять нанимает за один динарий работников в свой виноградник. В пять часов собрались работники за зарплатой. Как и обещал хозяин, каждому из них дал по динарию. Возроптал один из них.

– Хозяин, – говорит он, – мы пришли на твой виноградник утром, и ты нам заплатил за работу динарий. И также динарий заплатил тому, кто пришел работать только на час. Несправедливо это.

Хозяин ответил работнику:

– Разве я обманул тебя? Я нанял тебя за динарий. Его тоже за динарий. Деньги мои, как хочу, так с ними и поступаю….

– Что смотреть в чужие карманы? Кому много дадено, с того много и взыщется. Если грешат батюшки и священнослужители, то это их дело. Они сами за себя в ответе, а ты отвечай за свое.

Змей перестал ходить по камере. Он подошел к раковине, открыл кран с водой, затушил горящую сигарету, затем подошел к шконарю, на котором сидел дед Иван, подпер руками бока и зло захрипел:

– Ловко, старый, говоришь. Молодым пацанам банки забивай. Я калач тертый. Меня на мякине не проведешь, как говаривала моя матушка-покойница. Видали мы таких умников, как ты! Бога нет, и это давно известно! Бога придумали для того, чтобы управлять людьми и бабло стричь с лохов! Не слушайте его, пацаны. Ему скоро помирать, вот он дуру и гонит. Нам сказок не надо. Сказали, что Бога нет, значит, его нет. С того света никто не приходил и не докладывал о том, что есть на той стороне жизни. Почем опиум для народа, старый?

Сама мысль о том, что старик может выиграть ночной спор, приводила Змея в бешенство. Скоро ехать на этап, в лагерь, и от того, как он самоутвердится в тюрьме, зависит его лагерная жизнь. Было что терять Змею. Работать он не любил и не хотел. Зацепиться среди братвы, остаться блатным и стричь купоны с молодых пацанов, – было пределом его тюремных мечтаний. А тут дед! Да никогда в жизни он, Змей, не уступит кусок жирной пайки какому-то пенсионеру-доходяге. Дед Иван – человек в тюремной системе случайный, а для Змея тюрьма – это родной дом. В доме хочется жить с комфортом, а не сосать лапу от голода.

Старик не стал отвечать на откровенный вызов Змея. Он лег на кровать и тихо сказал:

– Бог с тобой, Змей…

Змей, довольный собой, обвел взглядом камеру, но восторженных глаз не увидел. Молодые ребята задумчиво сидели по своим шконарям, курили и тихо разговаривали между собой. На Змея никто не смотрел. Он поморщился, как от зубной боли, развернулся на одной подошве и сделал шаг по проходу между кроватями. Нога его запнулась о край железной кровати, и он со всего маха упал вперед, ударившись головой об окованную железным уголком скамейку. Ребята вскочили на кроватях, бросились к Змею, но было уже поздно. Из виска тонкой струйкой сочилась кровь. Змей умер. В камере повисла тишина. Один из ребят молча достал из-под рубашки нательный крестик и поцеловал его. Кто-то охнул, кто-то перекрестился, но все посмотрели на деда Ивана.

Дед Иван лежал на кровати, как будто ничего не случилось…