В один из весенних дней Минсылу, выйдя из проходной текстильного комбината, услышала гул в небе. Подняла голову. В безоблачной синеве, поблескивая на солнце крыльями, мчалась тройка истребителей. Несколько мгновений, и три точки растворились в дымчатой сизоватой хмари, затянувшей горы. «Может, на фронт?..» — подумала она.
Приподнятое настроение не покидало ее. Сарьян… На днях она открыла газету «Труд» и ахнула тихонько: окруженный рабочими, улыбался Сарьян. Она не поверила своим глазам. Неужели это он? Сердце учащенно забилось. Во рту пересохло. Минсылу, смиряя волнение, прочла по буквам подпись под фотографией. Он! Ее Сарьян! Она держала газету в руках и счастливо улыбалась. И тихо приговаривала: «Здравствуй, мой милый!.. Здравствуй, Сарьян!»
Потом газета переходила из рук в руки. В тот же день от имени цеха, в котором она работала, в Уфу отправили телеграмму:
«Поздравляем вашу смену с вступлением на фронтовую вахту, с новым патриотическим начинанием. Обязуемся улучшить работу ночных смен и дать фронту больше продукции. Смерть фашистским оккупантам!»
Подруги сразу же узнали и о том, что Сарьян и Минсылу — больше чем знакомые. И все стали донимать ее расспросами: «Когда вы познакомились?», «Ой, какой он у тебя симпатичный!», «Много в Уфе таких?», «А свадьба-то когда, свадьба?»
— Да ну вас, девчонки, выдумали тоже. Война идет, какая там свадьба! — отмахивалась она, а в душе все ликовало.
«Ох, и радуется, наверно, Сарьян! — думала она. — Еще бы — их почин рассматривался в Центральном Совете профсоюзов и получил поддержку. А это значит, что почин подхватят по всей стране…»
Сегодня Минсылу, выйдя из дома, спешила на медицинские курсы.
Ее нагнала запыхавшаяся почтальонша:
— С ног сбилась, пока тебя разыскала…
— От кого письмо, апай?
— Смотри сама, доченька. На-ка вот, распишись. Заказное письмо, не какое-нибудь.
Почтальонша протянула толстое, слегка помятое письмо.
— Хасанша… — облегченно и в то же время озадаченно подумала девушка и присела на расшатанную скамью. — Любопытно. Вначале Минсылу читала текст с легким недоумением. Но потом… Постойте, да что это? Что это?! Минсылу обессиленно прислонилась спиной к забору и закрыла глаза. Может, очередная неуклюжая штука Хасанши? «Неужели?.. Сарьян был женат?!.» Она еще раз перечитала строчки, касавшиеся Сарьяна. Будто обручем сжало сердце. Она охнула и опустила голову на грудь. Подобно тому, как поднявшийся в половодье лед забивает узкую речную излучину, так и мысли ее смешались, перепутались. Она только одними губами чуть слышно выдохнула:
— За что?!
С каким-то неясным страхом в душе встречала теперь Минсылу каждый новый наступающий день. Правда, она еще сомневалась в достоверности сообщения Хасанши, но все же внутренний покой, который поддерживался верой и надеждой, был разрушен. Она незаметно для себя стала раздражительной, взвинченность сменялась приступами лихорадочной веселости. Подруги, знавшие ее спокойный, даже ласковый нрав, диву давались. Но с расспросами не приставали.
Минсылу несколько раз принималась писать Сарьяну злые, язвительные письма и тут же рвала их. Ну что в них проку, в письмах? Любившая ясность в отношениях, порой даже старавшаяся не замечать задворок жизни ради собственного душевного здоровья, она была потрясена. Умом она понимала, что в жизни может быть всякое, но Сарьян? Ее Сарьян? «Чуть не молилась на тебя, даже в мыслях не произносила ничьего имени, кроме твоего… А ты?..»
Учеба на курсах не шла, на работе все валилось из рук. Даже мастер не удержался как-то, заметил:
— Что с тобой творится, Минсылу?
И удивленно развел руками. Это его удивление, наверное, и заставило ее очнуться. «Что это я в самом деле раскисла? Кому поверила? Ты думала, что жизнь — это укатанный большак. Про овраги забыла?»
Как трудно, в конечном счете, произносить правильные, справедливые слова! А между тем подушка вот уже который день не просыхает от слез…
Мать Минсылу ничего не знала о письме Хасанши. Она лишь с тревогой отмечала, как худеет дочь, как раздражается по пустякам ее Минсылу, послушная, покладистая, ласковая. «Отдохнуть бы надо ей как следует. Не спит толком. Да какой уж там отдых в наше время…» У матери были свои заботы.
Минсылу была удивлена, когда встретила мать у проходной. Но та и рта не дала ей раскрыть.
— Дочка, пойдем скорее на вокзал. Там сегодня людей на фронт провожать будут. День от учебы у тебя как раз свободный. Хоть свежим воздухом подышишь, — торопливо заговорила она, — глядя в измученные глаза дочери.
— На фронт? — она задумалась, но ненадолго. — Пойдем, если ты хочешь…
Их обгоняли люди, спешившие на вокзал. А навстречу им то и дело несся тоскливо-призывный клич паровоза.
Для Минсылу война началась еще в сороковом, с похоронки на отца. Будто смерть мимоходом, спеша по своим черным делам, заглянула в окошко и умчалась дальше. Она долго не могла представить успокоившиеся навек трудолюбивые руки отца, не могла поверить, что где-то у линии Маннергейма находится братская могила с суровой и простой солдатской звездочкой на пирамидке…
В июне сорок первого у Минсылу опять похолодело сердце: настал черед Сарьяна. И хотя он все еще работал в тылу, она знала: Сарьян не из тех, кто прячется от призыва. Минсылу понимала, она видела, что война — это неимоверные человеческие жертвы. Но может же Сарьян быть счастливым исключением, и никто не отнимет у нее права мечтать об этом. У войны не бывает любимчиков, она косит и генералов, и рядовых, но есть ли на свете что-нибудь сильнее надежды? И если даже Сарьян предал их любовь, она, вопреки рассудку, желала ему остаться в живых и найти свое счастье.
Скорее всего… Сарьян уже на фронте. Ведь письмо Хасанши шло очень долго, а Сарьян в последнем письме писал, что теперь-то он добьется отправки на фронт, если еще чуть-чуть нажать на директора завода…
И зачем только почтальонша не потеряла проклятого письма от Хасанши!
Задумавшись, Минсылу не заметила, как они дошли до вокзала. И лишь когда очутилась рядом с взволнованно гудящей разношерстной толпой, удивленно спросила мать:
— А кого мы, мам, провожать собрались? Знакомого твоего?
Мать, не отвечая, поудобнее перехватила сверток и озабоченно стала оглядывать толпу. Огляделась и Минсылу. Шумные проводы на войну, слезы на лицах остающихся. Жены, матери, сестры… Кто же из этих мужчин и парней в необмятых гимнастерках, старающихся держаться непринужденно и бодро — сам черт им не брат! — вернется назад, в Ташкент, ступит на этот щербатый перрон еще раз? Весело играет гармонист, и щемяще-тоскливо от этой веселой музыки. А он растягивает мехи баяна и чему-то улыбается, этот подвыпивший безусый парень. Где-то в стороне играют на зурне и флейте, бьют звонко в бубен. Толпа живая, колышется. Калейдоскоп лиц. Есть и такие, что грустят в одиночестве. Они молча покуривают: их проводить некому. Скажем, вот как этот пожилой мужчина. Постойте, что-то уж очень знакомое в его облике. Да это ж Хайри-агай, стекольщик!
Минсылу дернула мать за рукав:
— Мама…
Они подошли к стекольщику.
— И вы, Хайри-агай?
Ах ты, человеческая душа! Порой буря кипит в ней, порой звенит летняя утренняя тишина. Словно и не было старых обид: все житейские будничные дела смыла жестокая необходимость прощания.
— Да, вот так, значит. Еду, стало быть… — бессвязно сказал стекольщик, не отрывая глаз от матери Минсылу. Военная форма сидела на нем ладно. В этот миг раздалась резкая, как хлопок камчи, команда. Толпа хлынула к вагонам, послышались женский плач, беспорядочные выкрики.
— Ждем с победой!
— Обязательно возвращайтесь!
— Пиши ради бога, Люда! Каждый день!
— Сына береги!..
Мать, как оказалось, принесла Хайри-агаю на дорогу целый сверток домашних лепешек. И, несмотря на его нерешительные протесты, она уложила их, еще теплых, в его тощий вещевой мешок. Минсылу признательно посмотрела на суетившуюся мать… И когда прозвенел на перроне старый, позеленевший от времени колокол, Магира торопливо протянула Хайри-агаю маленький, красиво вышитый носовой платочек:
— Возьми! И привези его назад.
Товарищи помогли ему взобраться в вагон.
— До свиданья, Магира!..
Минсылу взволнованно махала рукой и думала, что гудок паровоза сегодня особенно печален и тягуч… Состав двинулся с места, с грохотом и лязгом ударились друг о друга круглые буфера, медленно набирая скорость, поплыли вагоны, а за ними, редеющая с каждым шагом, толпа провожающих. А над вокзалом томительно и печально, надрывая сердца, плакал гудок.
Минсылу напряженно всматривалась в удаляющийся состав. Кажется, все еще виден белый платочек… Она, внезапно обняв мать, расплакалась.
Почему так тяжелы расставанья? Или, может, потому, что несут в себе неизбежный привкус утрат?..