Рахмаев в тот вечер дольше обычного сидел с главным инженером в его кабинете.
— Тяжко на душе, Идельбай Шакирыч, — вздохнул Рахмаев и сокрушенно покачал головой. — За день три печальных вести на цех. Не слишком ли?
— Что такое? — тот поднял голову от бумаг, которые подписывал.
— У одного сын пропал без вести. У другой муж погиб… Крановщика Аралбаева помните?
— Как же… как же… как не помнить Аралбаева! Такого жизнерадостного и веселого человека я, кажется, не встречал. Это его жена крановщица Мархаба? Это он — отец Сэскэбики?
— Верно. Он, — утвердительно кивнул головой начальник цеха. — А Мархаба-то… Везет сегодня на кране поковки, ей машут руками — сюда, мол, майнай сюда… А она ничего не видит. Пришлось домой отправить. И это не все. У одной работницы дочка была на фронте. Так вот, ее сегодня привезли в госпиталь. Обеих рук нет… Когда же все это кончится? — вдруг со жгучей тоской произнес он и нервно закурил. Только потом заговорил о том, с чем пришел к главному.
— Как о Мирхалитове решать будем? Вопрос о его назначении решен?
— В принципе да, но не до конца. Есть еще одна кандидатура — кандидатура Яныбаева. Он вполне соответствует этой должности. И снабженческие дела хорошо знает, и систему технического контроля, бывший станочник.
Рахмаев едва не выронил изо рта трубку:
— Вы… вы серьезно?
— Вполне.
— Да неужели вы не знаете, что это за человек? Корову для того покупают, чтобы молочка и маслица отведать. А Яныбаева — это ж… бубенчик на коровьей шее. Рабочие ж смеются над ним. Нахватался по верхам, вот и пыжится. Завистлив, карьерист. Неужели вы этого не видите, Идельбай Шакирыч?
— Мирхалитов хороший мастер, спору нет. Но горяч…
— Значит, и дело горячо потащит…
Шакиров вызвал секретаря.
— Вишнякова ко мне.
Через несколько минут, опираясь на трость, вошел парторг.
— Присаживайся, комиссар. Тут насчет кандидатуры заместителя Хафиза Ибатуллича поговорить надо.
— А тут нечего и говорить, — твердо сказал Вишняков.
— Кого ты имеешь в виду?
— Конечно, Мирхалитова!
— Есть мнение поставить Яныбаева…
— Несерьезно это, — не повышая голоса, сказал Вишняков. — Мирхалитов и Яныбаев — это небо и земля. Яныбаев — безынициативен, к делу относится без души, технически подкован намного слабее, чем Мирхалитов. А главное — авторитет его равен нулю.
Главный поднялся.
— Договорились, — выдохнул он. — Приказ будет завтра. Но за Мирхалитова вы ответственны оба. Это, как вы понимаете, пост не маленький…
— Ну, высокого тебе полета, парень! — Вишняков, сияя, обнял Сарьяна.
— Чтоб поменьше с тобой ругались, — пожелал Рахмаев и изо всех сил стиснул ему ладонь. — Двигай, сынок!
— Не дрейфь, Сарьян, потянешь!
Сарьяна окружили рабочие, посыпались шумные поздравления. Даже качнули несколько раз — такой уж был здесь обычай. Но этой чести удостаивались далеко не все. И тем радостнее было сознавать это Сарьяну.
Он вдруг встретился глазами с Хасаншой. В них была такая неприкрытая неприязнь, граничащая со злобой, что он только вздохнул. Ну да ладно, не из одних Яныбаевых состоит мир. Может, поговорим когда-нибудь по душам. Нельзя жить на свете с камнем, все время оттягивающим карман…
В цехе издавна укоренились свои, неписаные порядки и обычаи. В один из дней весь цех, возбужденно переговариваясь, повалил в красный уголок. Когда Мирхалитов занял свое место рядом с парторгом за столом, покрытым кумачовой скатертью, зал выжидающе притих. Особенностью таких собраний было то, что в президиуме занимали места наиболее уважаемые люди — старейшины цеха, как дед Крайнов, Рахмаев, Мархаба-апай Аралбаева, пользующиеся абсолютным доверием рабочих. А смысл всей этой церемонии сводился к откровенному разговору и добрым пожеланиям тому, кому доверялось руководство коллективом.
Аралбаева за последние дни как-то сразу постарела. В густых темных волосах появились седые пряди. А от слез потускнели глаза. Но женщина старалась пересилить свою боль. Горе не только у нее одной. В цеху не она первая получила похоронку.
Мархаба-апай поднялась, поправила черный платок и сказала просто:
— Начали, товарищи!
И в красном уголке сразу установилась деловая обстановка.
Первое слово предоставили Сэскэбикэ. Та как-то тоже повзрослела за эти дни.
— Пусть мои слова не ложатся облаком на твое сердце, — произнесла она, сдвинув светлые брови. — Но мы, Сарьян, видим, что черная кошка пробежала между тобой и Хасаншой…
— Что-то ты кругами ходишь, доченька, — сурово сказала мать. — Колышет тебя, что болотный камыш под ветром…
— Ну, я прошу… Нет, не прошу, а требую от Сарьяна и Хасанши, чтобы они поладили между собой.
— Вот это, понимаю, конкретно! — Мархаба-апай повернулась к Сарьяну. — А что ты на это скажешь, Мирхалитов?
— Что я скажу? — Сарьян грузно встал, внимательно оглядел собравшихся и подчеркнуто строгим тоном ответил: — Серьезность этого вопроса неоспорима, Мархаба-апай. Вечная натянутость отношений здорово мешает в работе, не дает сосредоточиться на главном… Я, конечно, со своей стороны постараюсь уладить дела, если Хасанша… — Он кивнул в сторону Хасанши.
Тот, низко опустив кудрявую голову, сидел у дверей. Услышав свое имя, встрепенулся, но не ответил; сделав невинный вид, вытаращил глаза, выпятил нижнюю губу и, во все стороны повертев голову, что-то невнятно пробормотал. Глядя на него, все разом заволновались, заговорили между собой, и ничего в этом гомоне нельзя было разобрать. Но тут из-за стола поднялась высокая, сухопарая фигура начальника цеха.
— Вот что, Яныбаев! — Он рукой указал на Хасаншу. — Твою мимику здесь не все понимают. Отвечай по существу: что ты думаешь? Что намерен делать?
Хасанша привстал со скамейки и, состроив улыбку, похожую на гримасу, непонимающе приподнял плечи. Оттого его голова, казалось, глубже ушла в грудь.
— Я-то что… Разве я… — Как испорченный приемник, с хрипотцой проговорил он. — Разве я… Да чего там поладить! Если я что-то делаю, то только по закону, — контроль! А время, сами знаете, какое! Зачем личные обиды…
И сел, не отводя глаз с Рахмаева. В красном уголке повисла какая-то давящая тишина. В этой тиши все отчетливо услышали тяжелый вздох Рахмаева.
— М-да-а… — протянул он сквозь зубы. — Душу-то все-таки не открыл Яныбаев, прикрылся военным положением… — Он, недовольный поведением Хасанши, покачал головой.
— Ну, я… разве я против установления дружеских отношений с Сарьяном, Хафиз Ибатуллич! — снова, как ошпаренный, вскочил Хасанша. Но Рахмаев ответом его не удостоил, повернулся к Аралбаевой и, понизив голос, вежливо сказал:
— Продолжай, Мархаба!
— Да, продолжаем, товарищи! — Мархаба-апай, сделав небольшую паузу, подошла к Сарьяну. — Скажи, пожалуйста, у всех ли рабочих ты бывал дома, когда бригадирствовал?
— У всех, Мархаба-апай.
— А потом — ставши мастером?
— Всех обойти не смог, — честно признался Сарьян, чувствуя, как наливаются жаром щеки и шея.
— Плохо это, большое упущение с твоей стороны. А смог бы! Ведь в душе ты не безразличный к людским судьбам человек… — И Аралбаева перевела свой взгляд с Сарьяна на деда Крайнова. — Вижу, вы что-то хотите сказать, Тимофей Матвеевич?
— Да, да, угадала, Мархаба, — встрепенулся дед Крайнов. — У меня тоже есть словцо, скорее всего, вопрос к Сарьяну Исангуловичу.
— Я вас слушаю, дед! — Сарьян, внимательный и приветливый, выжидающе посмотрел на старого большевика.
— Я бы хотел спросить, как там, в деревне, поживает мать? Чем ты ей помогаешь? — И Крайнов, с сияющим лицом выслушав Сарьяна, воскликнул: — Молодец! Это — по-нашему, по-большевистски! Сердечное спасибо тебе за то, что не забываешь о матери. — Он, кашлянув несколько раз, костлявую руку положил Сарьяну на плечо. — Мой совет тебе, Исангулыч: вот так же чутко относись к женщинам и подросткам, работающим у нас в цехе. Погляди, может кто недоедает, а может, как Мархаба сказала, к кому домой сходить, посидеть, поговорить надо. Может, кому уголька подбросить или еще что-то. Словом, будь востр на этот счет, детка…
Да, разговор состоялся необычный и жаркий. Высказался почти каждый. Сарьян, как говорится, то краснел, то бледнел, но на каждый вопрос старался давать ясные ответы. Он понимал, что перед этой аудиторией темнить нечего — здесь друг о друге знают почти все. Кто-то выкрикнул: «А почему не женишься?», вызвав этим веселый хохот в зале.
Из цеха выходили группами. «Опять в механическом кого-то выдвинули», — сказал кто-то из встречных.
Сарьян шел с группой рабочих к проходной и, как вестник будущих удач, встретилась ему у заводоуправления Дания. Она на мгновенье задержалась, сверкнула белозубой улыбкой.
— Сарьян, поздравляю! — И, махнув рукой, побежала дальше.
Он не заметил, как добрался до маленького деревянного домика на берегу Агидели. Какой уж тут сон. Сарьян уселся на замшелое бревно возле дома, вспоминая свои первые в жизни, в большой жизни, самостоятельные шаги, яркие события последних лет. Нет, жизнь шла навстречу ему — щедрая, яркая, строгая, и он был безмерно благодарен ей…
Время текло незаметно — сумерки сменились какой-то мягкой, ласкающей не по-осеннему ночью. Звезды были яркие, крупные, как яблоки. А позже, покачиваясь, неторопливо выплыла луна — полная, жизнерадостная…
Вот уж сколько времени он не видел Минсылу, но постоянно чувствовал ее рядом — казалось, ее горячее дыхание касается его щек, шевелит прядь волос, выплеснувшуюся из-под фуражки. Он сам до конца еще не сознавал, что непроизвольно сверяет все свои поступки, все свои мысли и дела с ее мыслями и словами — словно они виделись каждый день и делились новостями, большими и малыми…
Из-за речного поворота показались огни. Раздвигая шугу, тяжело шлепая лопастями, вверх по течению поднимался пароход. От него бежали волны, на них плясали лунные блики.
Шел последний в этом году пароход.
Каждый новый день на заводе обычно начинался с обсуждения вестей с фронта. Никто не задавал друг другу привычных вопросов о житье-бытье. В это холодное ноябрьское утро люди бросились друг к другу, крича вместо приветствия: «Поздравляю!»
Несказанная радость охватила всех, когда вечером чуть срывающимся голосом диктор сообщил об успешных наступательных действиях на Донском и Юго-Западном фронтах, а утром вдобавок разнеслась ошеломляющая весть: перешли в наступление и войска Сталинградского фронта…
Сталинград… Город-богатырь с истерзанной снарядами и бомбами грудью, разрушенный и сожженный, НО НЕПОБЕЖДЕННЫЙ. И поэтому ты — бессмертен; священны твои руины; неутолима жажда мести, которой горят те, кто отстоял тебя в кровавых боях…
Прошло несколько дней. Люди узнали о пленении громадной группировки врага. Наголову разбит хваленый фельдмаршал Паулюс и взят в плен, отброшена группировка Манштейна. И эти ненавистные вражеские имена звучали в те дни музыкой победы…
Торжественный голос Левитана отдавался в каждом сердце:
— Приказ Верховного Главнокомандующего войскам Донского фронта…
В то утро Сарьян с флагом в руке взобрался на высокую крышу механического цеха. А из ворот цеха как раз в это время выбежал, припадая на одну ногу, Иванченко и крикнул во все горло:
— С тебя причитается, Сарьян! Письмо из Ташкента!
Сарьян даже вздрогнул от радости.
— Повтори-и!
— Из Ташкента письмо, говорю!..
— Спасибо, Петро! Я сейчас, только флаг закреплю!
Иванченко исчез, а вместо него появился начальник цеха, а к нему навстречу шел директор завода.
— Доброе утро, Ибатуллич!
Не отрывая глаз от крошечной фигурки Сарьяна, тот ответил:
— Спасибо на добром слове. Оно действительно, доброе!
— Решили поднять повыше!
— А как же! Я думаю, по всей стране сотни тысяч флагов вот так вывешивают. Весь красный материал перевели, наверно… — он улыбнулся. — А Мирхалитов-старший-то в Сталинграде как раз, слышали? Вот младший, — он показал пальцем на Сарьяна, — и салютует Валихану… Я много повидал в жизни, Степан Федорович, но, знаете, такой, прямо мальчишеской, радости еще не испытывал, честное партийное! Это ж разнести в пух такую военную махину! Какая же силища у нашего народа, подумать только!
— А мне обидно, Хафиз Ибатуллич, что не довелось в этом участвовать. Я ж кадровый офицер, военный инженер. — Директор вздохнул. — Да, как дела идут у Мирхалитова? Тянет?
— А как же! — с гордостью ответил Рахмаев. — Разве я плохого рекомендовать стал бы? Парень далеко должен пойти. Как-то мы разговорились с ним, до полуночи у него чаи гоняли. В корень смотрит парень, Степан Федорович! Говорит, у меня сейчас в подчинении столько людей, а понять их очень нелегко. Порой иного человека считаешь близким, а на самом деле ты вовсе не знаешь его. Он в самый неожиданный момент выказывает свое истинное лицо… Видите ли, ошибаться не рекомендуется — с живыми душами дело имеешь. Так-то оно! С металлом работать куда легче, хотя и с ним бывает разное: перегрел и сунул в холодную воду — лопнет, недодержал — слишком мягкий, в дело не годится.
— Верно понимает задачу Мирхалитов! — улыбнулся директор.
…Сарьян не слышал, о чем говорили руководители. Они вскоре, крепко пожав друг другу руки, разошлись. А мыслями Сарьяна завладела Минсылу. «О чем пишет она? Почему так долго не отвечала?..»
Сарьян был очень взволнован. В эту минуту перед его глазами промелькнули давно минувшие дни. Он в детстве любил залезать на верхушки берез. Заберется и кричит:
— Минсылу-у! Где я-а-а!..
Наверху бывало и страшновато, и приятно от того, что одним взглядом можно окинуть весь аул…
Сарьян, взбудораженный разными думами, спустился вниз, пошел разыскивать Петра. На душе и радость, и тревога. Он выхватил из рук Иванченко конверт и тут же дрожащими руками разорвал его. Белым голубем выскользнул из него листок бумаги. Он подхватил его на лету… «Сарьян, ты, оказывается, женился. Поздравляю от души!»
Не поверил своим глазам. Перечел. Недоуменно протянул письмо Иванченко.
— Что это за шутки, Петро?!
— Какие еще шутки? — Петро хотел рассердиться, но, увидев растерянное лицо друга, взял письмо.
— Да… За такие шутки мордой об забор мало… Кто это мог сделать?
Но Сарьян, махнув рукой, уже выбежал из цеха.
В последующие дни Сарьян в тысячный раз, наверно, лез в карман и тщательно перечитывал письмо, искал в нем какой-то скрытый от него смысл. Что бы это означало? Минсылу не из тех девчат, которые способны на такие шуточки. А может, это повод, чтобы… чтобы отвязаться от него? Нет, нет! Минсылу сказала бы ему об этом прямо в глаза.
Обычно, когда он отвечал на ее письма, слова стекали с кончика пера сами собой. А сейчас… Вот уже битых два часа он ходит по комнатушке в мучительных раздумьях. Потом пересилил себя и быстро начеркал:
«Минсылу!
Странное письмо я от тебя получил. И это после такого долгого молчания. Что произошло с тобой, любимая? Кто тебе наплел такую чушь? Поскорее напиши мне. Знай одно: я не умею делить свое сердце, оно — не яблоко.
Время, увлекая своими бесконечными надеждами, все текло и текло, но ответного письма не было. Тут Сарьян извелся вконец, не зная, что и подумать.
Изводило его и другое… Он несколько раз тайком от начальства ходил в военкомат, но получал один и тот же ответ: «Надо будет — вызовем. А пока вы нужны на заводе». После Сталинградской битвы его с еще большей силой потянуло на фронт. Порой ему попадались на глаза только что выписавшиеся из госпиталя фронтовики. Одни из них были со страшными перчатками-протезами на месте кистей рук, другие — одноногие — неумело передвигались на костылях. И в их глазах Сарьян как бы видел немой укор…
Все-таки успела Минсылу к ночному поезду на Уфу. Паровоз уже был прицеплен к составу и, попыхивая паром, ждал сигнала отправления. Закомпостировав вне очереди билет, запыхавшаяся Минсылу подбежала к дежурному и на всякий случай спросила у него:
— На Уфу — этот состав?
— Да, да. Садитесь, скоро отправляем!
Глубокая, тихая ночь. Безветренная, безлунная. Снег шел беззвучно, большими мягкими хлопьями, как в счастливом сне детства. Минсылу постояла у вагона. Хотелось подышать свежим воздухом перед тем, как зайти в душный вагон…
Наконец, скрежеща всеми своими промерзшими суставами, поезд тронулся. Минсылу забилась в уголок купе…
Сюда, в Ишимбай, она попала неожиданно для себя, по срочной телеграмме тяжелобольного дяди Садрислама-агай, старшего брата отца. Садрислам-агай был старейшим нефтяником, одним из тех, кто начинал бурить здесь. Получив весть о гибели любимых сыновей, невероятно страдал. Тяжело перенес кончину жены. Но он крепился, работал, учил молодежь раскрывать тайны глубинных пластов земли.
И вот пришел его последний час… Он, чувствуя близость смерти, сильно затосковал по родственникам, пожелал увидеть и любимую племянницу Минсылу. Так полетела одна из телеграмм в Ташкент.
В комбинате просьбу Минсылу уважили, и она спешно выехала в родную Башкирию. Но, к несчастью, с живым дядей свидеться ей не пришлось. Его уже похоронили. И Минсылу решила заехать в Уфу. Впрочем, нечего таиться перед самой собой: уехать, не повидав Сарьяна, она просто не могла.
Поезд, останавливаясь на каждом полустанке, шел на север. Вагон раскачивало из стороны в сторону. Проплывали разъезды с тусклыми огоньками фонарей. Протяжная черная мгла за окном порой расчерчивалась трассирующими огнями искр, вылетавших вместе с дымом из паровозной трубы. Пассажиры уже спали, лишь молодая женщина в теплом платке баюкала грудного ребенка.
Минсылу долго стояла у окна. С ней попытался заговорить сосед, симпатичный сержант, но она отвечала холодно, и он, вздохнув, ушел курить в тамбур. Постояв еще немного, Минсылу села на свое место и не заметила, как уснула. Проснулась она от грохота. Взглянула в окно — поезд шел по мосту.
— Где мы? — спросила она у сержанта.
— Как — где? — удивился тот. — Уфа!
Ну, конечно! Вот она, водонапорная башня на горе, россыпи домишек, взбирающихся вверх по откосу.
Минсылу, схватив чемодан, заспешила к выходу…
В проходной завода старый вислоусый вахтер внимательно выслушал ее, потом пригласил в отдельную комнату, предложил табурет и только после этого потянулся к телефону.
— Ну, коль спешишь, попробуем разыскать твоего друга, — пробасил он. — Если найдем, конечно…
Резко екнуло в груди. «А ведь могут не найти… Может, он куда уехал? Что тогда? Господи, лишь бы был на месте!»
— Коммутатор? Соедините-ка с механическим цехом. Але-е! Кто это? А-а, здрасте, это с проходной, Савельич. Мне бы вашего замначальника. Да, позарез он нужен.
Минсылу поднялась:
— Извините, отец… Я ведь просила мастера Мирхалитова. Мастера, понимаете?
Вахтер, прикрыв ладонью трубку, шепнул:
— Он уже заместителем работает, голубушка!
И весело подмигнул ей, заметив в ее глазах радостную растерянность.
— Что-что? Нет, в проходной его нынче не было. Может, в ночной работал? Да-да, поищи-ка, милок. Ждут его здесь.
Минсылу бросало то в жар, то в холод. Вот когда она поверила в то, что минуты могут растягиваться в часы… Звонок! Вахтер неторопливо снял трубку с рычага.
— Да, проходная. Это ты, Мирхалитов? Тут гостья к тебе. Передаю трубку.
Минсылу с сильно бьющимся сердцем взяла из рук вахтера трубку. А в мембране бился голос. Такой близкий, такой памятный:
— Слушаю… Алло!.. Кто это? С кем я говорю? Почему молчите!..
— Это я… — с трудом вымолвила Минсылу, голос ее задрожал.
— Кто, кто? Не слышу.
— Это я, — чуть слышно произнесла Минсылу. И спешно, уже громче, повторила: — Это я, Сарьян!
Некоторое время трубка молчала. Только слышалось одно дыхание человека.
— Ты!.. — у Сарьяна сорвался голос. — Ты, Минсылу? Или я с ума схожу? Отвечай?!
— Я, я… — едва сдерживая слезы, выдавила она.
— Бегу! Бегу, я мигом!..
Он обнимал ее прямо у проходной, на глазах у вахтера, у озабоченно спешивших прохожих, прямо перед окнами заводоуправления. И долго не мог оторвать губ от ее лица, от ее волос, выбившихся из-под платка. Казалось, они до сих пор хранили тот неповторимый луговой запах, который долго преследовал его после разлуки.
Она смущенно высвободилась из его рук.
— Какими судьбами! Насовсем, что ли? Или?.. — наконец нашелся Сарьян.
Минсылу словно не слышала его, никак не могла отвести от любимого свой взгляд. «Нет, нет, он меня не мог обмануть, он не нарушил обещания…»
— Ну, чего ты молчишь?
Минсылу с грустью рассказала о том, как очутилась в родных краях, и добавила:
— Ты, оказывается, начальником здесь стал. Поздравляю!
— Да… как раз в те самые дни, когда ты меня поздравила… — он прямо смотрел ей в глаза. — Скажи мне, Минсылу, что за дикое письмо ты мне прислала?
— Я получила письмо, что ты…
— Ясно.
— А знаешь, кто написал?
— Я уже начал догадываться. Хасанша, конечно.
— Да…
— И ты… ты поверила?
— Не знаю, что на меня нашло…
Сарьян, сокрушенно покачав головой, взял ее руку.
— Что же мы тут стоим? Поехали к нам!
Минсылу помрачнела и, выйдя на улицу, упавшим голосом сказала:
— Я ж не успею, Сарьян. Ровно через два часа поезд идет в Кинель…
Огорчению Сарьяна, казалось, не было предела.
— Два часа… Два часа, — одно и то же повторял он. — Через два часа… Не уезжай, Минсылу. Я готов прямо силой тебя задержать, ведь два года не виделись.
— Не могу, милый, надо ехать.
— Ты играешь мной, да? Ну, задержись хоть на день-два. Нельзя же так.
— Это невозможно, Сарьян.
— Нет, возможно! Ты понимаешь? Мы должны быть вместе…
Минсылу не знала, что ответить, мучительно думала: «Как это можно? Что скажут на комбинате, в госпитале?.. Время-то какое… Медсестра Гуля Королева, увидев смерть командира, повела бойцов в атаку, сама погибла в огне… А я — свадьбу играть?..»
Она покачала головой.
— Повременим, Сарьян… Идет война, кровь, страдания вокруг…
Сарьян шагал медленно, опустив голову, как бы стараясь вникнуть в смысл только что сказанных ею слов.
— А кто сказал, что война исключает любовь? Жизнь-то продолжается…
— Не могу…
— Ты не любишь меня. — Сарьян печальными глазами смотрел на ее измученные, чуть припухшие и от этого казавшиеся еще более красивыми глаза. — Так не любят… Снова письма, недоразумения, ожидания? Ведь мы достаточно проверили себя, Минсылу!
— Пусть кончится война, Сарьян. Я ведь не из тех, кто может поддаться мимолетному чувству, поверь. Не осуждай меня, пойми. Наша клятва остается в силе…
До железнодорожного вокзала шли молча. Лишь в транзитном зале Минсылу сказала:
— Давай-ка посидим перед дорогой.
И они, разыскав свободное место возле большого окна, присели на массивный деревянный диван. Вскоре по радио объявили, что кинельский поезд подан на первый путь. Все враз зашевелилось, забурлило, загрохотало, люди двинулись к выходу.
— Это мой поезд! — сказала Минсылу. — Пора.
Они встали у вагона. Он взял ее лицо в свои большие огрубевшие ладони и долго всматривался в чуть осунувшиеся нежные черты, словно стараясь навсегда запомнить их.
Минсылу так же неотрывно глядела на него. И пришло к ним ощущение утраты. Откуда оно взялось, они не могли сказать.
— Как я не хочу уезжать! — вырвалось у девушки, и она, прильнув к широкой груди Сарьяна, зарыдала.
— Ну, будет тебе…
— Эх, Сарьян… — терзалась она, всхлипывая. — Что-то неладное чует сердце. Мне кажется, не увижу я тебя больше…
— Что за глупости! — У Сарьяна сжалось сердце.
Раздался гудок паровоза. Фонтан белого пара метнулся в серое небо.
— Пиши, Сарьян!..
— Помни обо всем!..