1

Удивительно ласковым и солнечным выдалось июньское воскресное утро. Улицы тонули в цветущих липах, ронявших на теплый асфальт лепестки душистых цветов, и голова слегка кружилась от аромата. Над городом в безоблачном небе неистовствовало солнце…

День обещал быть жарким. Многие горожане, в основном люди старшего возраста и дети, с сумками и термосами, с рюкзаками и удилищами спешили за город, чтобы выходной день провести на речном берегу, среди буйно растущей зелени, чувствуя приятную прохладу воды. А другой поток, неугомонный поток молодежи, в это утро со всех концов города стекал в огромный детский парк. Команды физкультурников всех спортивных обществ Уфы выходили на старт традиционного кросса на первенство города.

Задолго до начала соревнований парк был полон людского гомона. Играл оркестр. Загорелые парни и девушки в спортивных костюмах проводили разминку, нетерпеливо ждали старта. Напряжение — и участников забега, и зрителей — росло: «Кто выиграет? Чья команда будет впереди?»

— Вот увидите, «Динамо» и в этом году всем нос утрет! — говорили одни.

— Как бы не так! Смотрите-ка, как идет «Труд»…

Сарьян тоже участвовал в кроссе. Команда заводских спортсменов вышла защищать честь «Труда».

Сначала стартовали школьники, потом на старт вызвали сборные команды спортивных обществ.

Сарьян замер в группе своих друзей.

— Внимание! — раздался голос судьи. Резкий взмах флажка. — Марш!

Со старта сразу сорвались дружно и кучно. Сарьян, чуть нагнув голову, мчится по посыпанной мелким желтым песком дорожке. «Главное — сберечь силы для финишного рывка…» — думает он, время от времени оглядываясь на товарищей — не отстали ли? Нет, пока все нормально.

Парк ликовал. Радости, казалось, не было конца. И вот этот так удивительно начатый день на всю жизнь запомнился Сарьяну своим драматическим поворотом. В солнечный ясный день, как нежданная молния и оглушительный удар грома из безоблачного синего неба, прозвучало:

«Война!..»

Сарьян, еще не отдышавшийся от бега, стоял у репродуктора и, слушая новые сообщения, чувствовал, как сжимаются кулаки. Да, настал этот черный день, в реальность которого верили и не верили люди.

Надо было что-то делать. Сарьян мысленно уже писал заявление в военкомат с просьбой отправить на фронт добровольцем. Об этом же шумно говорили участники соревнований. И тут, заглушая все, призывно и властно раздался знакомый и басовитый гудок родного завода. Вслед за ним подали голоса гудки других предприятий Уфы. Гудки звали и требовали. В их тревожных голосах слышался призыв тех далеких дней Октября. Так гудки сзывали на забастовку, так звали в минуту опасности. И сейчас, обеспокоенные за судьбу страны, рабочие спешили к своим заводским проходным.

Заводской двор быстро наполнялся рабочими. Над людьми вились десятки табачных дымков, но не было слышно привычных шуток и будничных разговоров. У всех на языке было одно слово — война… То и дело слышались крепкие словечки в адрес Гитлера и его предков по двадцатое колено.

— А что ж ты хотел? Такая силища прет, пол-Европы под себя подмяла!

— Погоди, нарвется мордой на кулак.

— Не сегодня завтра назад погонят.

Сарьян с братом влились в бурлящее, негодующее людское море. Вновь над толпой заколыхался тревожный рев гудка. Он словно напоминал людям о том, что идет война. Тяжелые клубы дыма поплыли над цехами, на несколько долгих минут закрыв собою солнце, и Сарьян с необычайной ясностью вдруг почувствовал, что к прошлому, пусть безмятежному и суматошному, но прекрасному теперь нет возврата, что все его беды и радости — ничто перед той бедой, что обрушилась на страну.

Он все напряженнее вглядывался в людские лица, словно стараясь прочесть в глазах затаенные мысли. Впрочем, мысль у всех была одна. Встретился взглядом с Вишняковым. Губы технолога были крепко сжаты, кожа плотно обтянула скулы.

Людское море, колыхнувшись из края в край, внезапно замерло.

— Товарищи!

Кто-то забрался на дощатый длинный стол, вытащенный прямо из цеха. Был он в белой длинной рубашке, подпоясанной ремешком.

Сарьян дернул брата за рукав:

— Гляди, это ж дед Крайнов!

Валихан с безмолвным восхищением смотрел на старого большевика, все еще сильного, с остро поблескивающими под густыми бровями глазами. Седую бороду развевал ветер. И что-то очень русское, непреклонное было в его фигуре.

— Не усидел дома Тимофей Матвеич…

— А кто усидит?..

Над площадью зазвучал удивительно помолодевший, крепкий голос старика:

— Товарищи! Мне нечего агитировать вас. Вас агитировала, вас пестовала наша родная Советская власть. А теперь фашист хочет нас лишить того, что дороже нам всего на свете, — свободы, мира, счастья. Не бывать тому! Рабами мы не были и не будем! Шалишь! — И Крайнов поднял вверх крепко сжатые кулаки. Он перевел дыхание… И на площади словно взорвалась бомба:

— Не бывать тому!..

— Смерть фашистам!..

— Лучше умереть стоя!..

— Верно, сынки! Не склоним головы! Но сейчас фронт не только там, — оратор показал большим пальцем за спину, на запад, куда клонилось солнце, — наш фронт — здесь! На заводе. И поэтому мое место, как и ваше, на заводе, какая может быть речь о пенсии. И я, большевик Крайнов, даю клятву: пока на нашей земле останется хоть один оккупант, с завода я не уйду!

Площадь ответила старику долгим «ура!». Потом старика осторожно подхватили на руки и опустили на землю. Его место на импровизированной трибуне занял технолог механического цеха Василий Вишняков. Его, в свою очередь, сменили крановщица Аралбаева, директор завода Мостовой… Единый душевный порыв сотен людей, так ярко вспыхнувший в час грозных испытаний, взволновал Сарьяна. Да, жизнь сделала такой стремительный поворот, что нужно было напрячь все свои нравственные и физические силы, чтобы потом не было стыдно взглянуть друг другу в глаза.

Сарьян работал в тот день с каким-то ожесточением, полностью сосредоточившись, — думать о посторонних вещах времени не оставалось.

Склады не успевали принимать готовую продукцию.

2

Четвертый месяц идет война.

Осень сорок первого выдалась на редкость холодной и дождливой. Унылая мелкая изморось вызывала безотчетную тоску, люди раздражались по самому пустячному поводу. А тут еще ветер — порывистый и промозглый, он врывался во все щели, гулял по заводской территории, выл в вентиляционных трубах.

В репродукторах, висевших в каждом цехе, звучал сильный, ровный голос:

— От Советского информбюро. После многодневных тяжелых боев наши войска оставили…

Люди с угрюмой сосредоточенностью выслушивали сообщение и молча, не глядя друг на друга, расходились по своим местам. Завод жил своей жизнью: ревели на «испыталке» моторы, рвали ночное небо огни электросварки, гудела земля от ударов многотонных молотов.

Сарьян заметно похудел, осунулся, исчезла юношеская округлость щек, подбородка. В чертах появилась непривычная для него суровость. В этом беспрерывном напряжении он нередко забывал о Минсылу и, лишь получая от нее письма, вспыхивал застенчивой радостью. Им так и не удалось встретиться: Минсылу с первых дней войны пошла работать на текстильный комбинат и одновременно стала учиться на курсах медсестер.

К лишениям люди привыкли. С невеселыми шутками затягивали на поясах ремни. А страна между тем получала все необходимое: хлеб, металл, нефть. От уфимских заводчан требовались, кроме прочего, запасные части для тракторных дизелей: тыл не мог держаться на лошадях. План выпуска продукции рос непрерывно, рабочие дневали и ночевали в цехах, еду им приносили из столовой или из дома. По особому заказу Комитета Обороны завод освоил выпуск цилиндров и втулок для тракторов ЧТЗ и танковых дизелей. Тут же отливались станины буровых насосов. Изможденные работой, бесконечной бессонницей, люди порой падали прямо у станков.

В редкие свободные часы братья Мирхалитовы подолгу стояли у железнодорожного полотна, каждый думая о своем. Их внимание привлекал тот мощный поток, что неудержимо мчался на запад. И с каждым днем, с каждым месяцем становился мощней и грозней этот поток, переполненный людьми в защитного цвета гимнастерках, танками, машинами, пушками. Радость от сознания силы народа и горечь при мысли о том, что ты все еще в тылу — такие чувства были написаны на лицах братьев.

Раз им удалось даже поговорить с молодыми веселыми танкистами, когда эшелон ненадолго задержался на станции. Танкисты угостили ребят спиртом. Многие из них уже успели повоевать, об этом говорили боевые награды.

— А вот нас все бронируют! — зло сказал Сарьян рыжеволосому сержанту, командиру «тридцатьчетверки».

— Сколько ни просились, получали лишь отказ, — поддержал брата Валихан.

— Ничего, браток, вы тут большое дело делаете, — успокоил их пожилой старшина. — Война от вас не уйдет, во-он еще сколько топать до Берлина!

— Да обидно…

— Никто вас не осудит. Без вас мы — нуль… Может, еще на фронте свидимся, на войне чего только не бывает. Не горюйте, ребята!

— По вагонам!.. — донеслась команда. И вскоре состав тронулся. Зазвучала песня — уверенная и могучая, которая с первых дней войны овладела душой всего народа и стала его постоянным спутником на войне и в тылу:

И берега Агидели еще долго отзвучивали песню мужества и скорби.

В один из таких дней не выдержал Валихан:

— Все, конец моему терпению! Не могу я больше в тылу отираться! Бабам в глаза стыдно глядеть! После разговора с танкистами спать не могу. Айда к директору! Не инвалиды же мы, в конце концов! Здоровенные бугаи!

— Пошли! — решительно сказал Сарьян, вытирая ветошью руки.

3

В приемной было многолюдно. Сарьян заметил и Хасаншу. С начала войны тот стал работать в отделе материального снабжения завода. Его словно подменили. Высокомерие, важность так и выпирали из него. Рабочие хоть и недоумевали, но все же посмеивались над ним: мол, чего ж вы хотите с него? Черного кобеля не отмоешь добела…

В приемной кто-то из рабочих у столика секретарши громко отчитывал Хасаншу. Оказывается, Хасанша безо всякой очереди хотел было проскочить к директору, однако взъерошенный кузнец с всклокоченной головой решительно встал на его пути.

— Знаем, зачем ты к нему рвешься! — гремел он. — Пронюхал, делец, что тебе фронт светит, вот и хочешь перебраться назад в цех. Знаешь, что цеховые под бронь попадают. Шкурник ты, вот кто!

Хасанша, обескураженный, словно на него вылили ушат холодной воды, растерянно озирался по сторонам. Неприятнее всего было то, что здесь же присутствовали и братья Мирхалитовы. Черт его дернул сунуться сюда в разгар рабочего дня! Не мог дождаться, пока схлынет очередь. Но, подобравшись, с видом оскорбленного достоинства, он небрежно взглянул на очередь и отошел от стола секретаря. Подумав мгновенье, подошел к Мирхалитовым и попытался было заговорить:

— Вот люди! Обязательно надо по-своему перевернуть. Я ж в цеху…

Но те промолчали. Хасанша, повертевшись рядом, ушел.

…И Сарьяну и Валихану до мелочей был знаком этот длинный и просторный кабинет с массивным столом из орехового дерева. Директор Степан Федорович Мостовой, и без того невысокого роста, казался на фоне обстановки еще меньше. Но его невзрачную комплекцию компенсировал неожиданно густой и низкий голос, и обезоруживала широкая белозубая улыбка, внезапно вспыхивавшая на широком лице.

— Вижу, понял сразу, зачем пожаловали, — приветствовал он братьев. — Очередная атака. Я прав, нет?

Стоило ему сказать эти слова, как братья враз растеряли приготовленные и очень убедительные, по их мнению, доводы. Они переминались с ноги на ногу, но на лицах читалась решимость…

— Значит, всерьез решили?

С минуту он прохаживался по кабинету, постоял у окна.

— Очень это трудно, товарищи, отказывать людям в их священном праве. Но приходится иногда. Что ж… — он повернулся к Валихану и прямо взглянул ему в глаза. — Тебе не могу отказать, Валихан. Ты — старший. С младшим мы на этом фронте повоюем. Верно ведь? — обратился он к Сарьяну?

А Сарьян не верил собственным ушам… Он что-то не понял: ведь они просятся на фронт, о б а, о б а!.. Значит, директор прав, и впрямь здесь второй фронт?

Сарьян сжал губы. Ничего, никто не запрещает обратиться через некоторое время еще раз.

Резко зазвонил телефон. Директор поднял трубку, продолжая задумчиво разглядывать братьев и одновременно слушая собеседника на другом конце провода. Потом зазвонил второй телефон, третий. Сарьян впервые понял, какой груз ответственности лежит на плечах Мостового.

Позднее, вспоминая разговор с директором, Сарьян стал еще больше уважать этого человека, который, кажется, знал в лицо каждого на заводе. И только одно удивляло его: как директор с его проницательностью, с его знанием людей не сумел понять расчетливой хитрости Хасанши, который сумел-таки вернуться в механический цех и начал работать бригадиром в смене Сарьяна?

А война становилась все яростней. В Уфе появились ее первые трагические приметы. Прибавилось и забот у местных властей: в Уфу начали прибывать составы с демонтированным оборудованием заводов, беженцы и эвакуированные, а в больницы непрерывным потоком привозили раненых. Эшелоны мчались навстречу друг другу. И, глядя на платформы с зачехленными орудиями, танками, самолетами, на теплушки с молодыми загорелыми красноармейцами, Сарьян торопил тот день, когда к нему придет рассыльный из военкомата.

А пока нужно было работать. Работать до изнеможения…

4

Сарьян был бы и рад не замечать Хасаншу, но заводские отношения — это не соседские отношения. Правда, он однажды заикнулся Рахмаеву, чтобы Яныбаева перевели в другую смену, передали другому мастеру. Но начальник цеха нахмурился и погрозил пальцем:

— Не дури, не маленький…

И вот опять. Бригада Хасанши недовыполнила сменное задание. Срочно собрали летучку. Сарьян едва сдерживал негодование:

— Люди на фронте головы кладут, а ты даже такую норму не можешь обеспечить? Или лозунг партии «Все для фронта, все для победы!» для тебя пустой звук?

Хасанша, словно его подбросили пружиной, вскочил с места. Он яростно набросился на мастера с кучей обвинений:

— А материалом ты нас обеспечил? У меня все записано, не волнуйся! Если я бывший снабженец, то, значит, должен с высунутым языком бегать по заводу и искать заготовки?!

— Материалы? — Сарьян достал потрепанный блокнот и перечислил все, что получила его бригада. Хасанша, пробормотав что-то невразумительное, сел на место.

— Опять меня давишь, Сарьян?

С некоторых пор Сарьян взял себе за привычку не пререкаться с Хасаншой. И сейчас он постарался ответить спокойно:

— Ты ж считаешь себя первоклассным токарем. Неужели не справишься?

— Сам вставай к станку. Я не двужильный! — огрызнулся Хасанша, но дальше спорить не стал: за невыполнение плана по головке не погладят.

Хасанша при всей своей неприязни к Мирхалитову не мог не признать, что парень трудится не за страх, а за совесть, умеет толково организовать ребят, сам внес немало различных рацпредложений, выкраивает время и частенько засиживается в технической библиотеке. А в цеху не суетится, не дергает подчиненных. Не накричит никогда, если даже внутри все кипит. «Я бы не смог так…» — невольно признавался самому себе Хасанша, и от такой мысли ему было не по себе. Он старался убеждать себя, что Сарьян, мол, со своей инициативностью попросту лезет на глаза начальству, завоевывает авторитет. Может, Сарьян от фронта спасается? Нет, целая стопка заявлений об отправке на фронт лежит у директора, Хасанша своими глазами видел недавно. И как же удается этому выскочке Сарьяну всегда вылезти на передний план? Вот и сейчас, наперекор мнению начальства, которое-то знает лучше него о том, что невозможно перевыполнить плановое задание, он, Сарьян, решительно заявил, что резерв есть, этот резерв в улучшении работы ночных смен. Долго спорили, сомневались, а подсчеты плановиков показали, что Сарьян прав… Как всегда, прав. «Да, прыток односельчанин… Не будь войны, небось уже начальником цеха сделался бы…» — раздраженно думал Хасанша.

5

На рассвете неистовый ветер жадно рвал серые клочья низких осенних облаков и уносил куда-то за город, за излучину Агидели. Всю ночь шел дождь, и теперь на карнизах домов весело переливались в лучах нежаркого осеннего солнца дождевые капли. Над водонапорной башней, в стороне, где находилось кладбище, кружили стаи галок и ворон.

Хасанша, возвращавшийся с ночной смены, даже остановился. Он молча глядел красными от бессонницы глазами на птичью вакханалию.

— Каркали б на голову врагам! — ни с того ни с сего взъярился он и, мрачно сплюнув под ноги, побрел к дому, провожаемый птичьим гвалтом.

Ночная смена вымотала основательно. Мучительно тянуло ко сну, голова была тяжелой, как чугунный казан, отекали руки и ноги. И еще этот неприятный разговор с Сарьяном. Мстительные планы, один заманчивей другого, рождались в воспаленном сознании.

Особенно раздражало Яныбаева то обстоятельство, что после этого разговора Сарьян продолжал держаться с ним как обычно. Мало того, пытался даже помочь советами. И вообще, что за этим кроется, интересно бы знать? Какой подвох готовит мастер? Не привыкший доверять кому бы то ни было, Хасанша видел злой умысел и в добрых намерениях других. Ну, нет, на дружескую ногу с Мирхалитовым он вставать не намерен. Посмотрим еще, чья возьмет.

Хасанша шел медленно, устало передвигая ноги. Опавшие желтые листья прилипли к черному мокрому тротуару. Внезапно заговорил репродуктор, заставил его вздрогнуть:

— От Советского информбюро…

Хасанша, забыв о недавних своих переживаниях, жадно вслушивался в размеренную речь Левитана. И судорожно вздохнул, мысленно представив, что теперь творится там, на немыслимых просторах от Северного Ледовитого до теплого Черного моря. В прошлую зиму немцы получили сокрушительный удар по зубам под Москвой. Казалось, что вот и началось, теперь погоним… Но скоро наступление выдохлось. А летом немцы устремились на Кавказ и к Волге, к Сталинграду. Сталинград… Это слово все чаще произносит диктор. Оно замелькало на газетных страницах. Сейчас бои идут в самом городе. Диктор сообщает, что тракторостроители, оставив инструмент, взяли в руки оружие, дерутся вместе с кадровыми частями, в полуразрушенных цехах продолжают ремонтироваться танки… Где же предел человеческим силам? И вдруг Хасанша почувствовал, как жаром полыхнуло где-то внутри, как опалило лицо. Бронь, тщательно завернутая в целлофан и аккуратно застегнутая пуговицей кармана, обожгла грудь. Кроме него, Хасанши, все в свое время подавали заявления с просьбой отправить в действующую армию. Лишь он один словчил, сумев переметнуться в отдел снабжения и так же ловко вернуться в цех.

Хасанша быстро зашагал по улице, с силой опустив сжатые кулаки в карманы пиджака. Сумбурные, лихорадочные мысли одолевали его, он никак не мог остановиться на какой-либо одной — все смешалось в голове. На миг ему показалось, что он идет по улице голый и прохожие, возмущаясь и хихикая, отворачиваются от него. А тут еще вспомнились гневные строчки из письма Минсылу: «Ты исковеркал молодость Сайды, отказался от сына. Запомни — отольются когда-нибудь тебе их слезы…»

Хасанша в испуге провел рукой по лицу, словно отгоняя какое-то наваждение.

Он шел, торопливо переставляя ноги. Его покачивало от усталости и злости. Несколько раз он натыкался на встречных прохожих.

— Во надрался парень! — бросили ему вслед.

В сквере всполошно орали вороны и галки. Их неприятное карканье отдавалось у него в сердце.

Хасанша сел на влажную скамью, вынул из кармана мятую пачку «Беломорканала» и жадно закурил. Но успокоение не приходило. Какая-то горечь подступила к горлу.

Чем заполнить внезапную пустоту, чем заполнить душу? Куда податься? В базарную чайную, где собираются забулдыги и спекулянты? Взять водки и напиться в одиночестве? Нет, нужен сейчас ему человек знакомый, близкий, перед кем можно было бы излить душу и, чего греха таить, попросту поплакаться… И ноги сами понесли Хасаншу на знакомую улицу, к дому, где живет Афлетун-агай.

Мокрые пожелтевшие листья скользили по асфальту… Хасанша решительно пересек улицу и постучал в окно большого бревенчатого дома.

— А-а, это ты, пропащая душа? Что давно глаз не кажешь? Проходи, проходи, дядя твой еще со службы не пришел.

Такими словами встретила его жена Афлетуна-агай, расплывшаяся женщина с широким, когда-то миловидным лицом.

Ожидать дядю он не стал, поплелся домой. Посидел на крылечке, рассеянно наблюдая за тем, как бравый петух наводит порядок в своем гареме, зашел в комнату. Дома никого не было. Отец на работе, мать на базаре. Хасанша неохотно поел холодного вареного мяса, выпил пиалу холодного чая, на минуту включил радио и завалился в постель. Но стоило ему укрыться одеялом, как сон тут же, как по мановению волшебной палочки, отлетел напрочь. Не спится — хоть убей!

«Послушай, парень, что-то надо делать. Но что? Совершить бы что-нибудь эдакое, сногсшибательное. Из горящего дома, например, кого-то вытащить. Или рацпредложение с небывалой экономией подать. Или…» Он невесело усмехнулся и повернулся на другой бок. Нет, не получится из него ни передовика, ни новатора. Постепенно высокий душевный порыв сменился ленивыми поисками вариантов для поднятия авторитета…

Хасанша сел на кровати, свесил босые ноги, закурил и не заметил сам, как придвинул чернильницу, разгладил ладонью тетрадный лист.

«Здравствуй, Минсылу! Хочу тебе сообщить, что плохо я живу в этом мире! Разошлись мы с Сайдой, так и не смогли понять друг друга. После того как она уехала назад в Кайынлыкул, Сарьян разделал меня на комсомольском собрании, как бог черепаху. Ладно, стерпел, не обиделся. Но ведь и у самого Сарьяна жизнь не сложилась. Прожили они с женой около месяца — и разошлись. Ему это можно. Зачем же меня осуждать так громогласно? А когда я сказал ему про это прямо в глаза, он рассвирепел. С тех пор злится, не здоровается при встрече, на работе палки в колеса вставляет. Скажи Сайде, что я люблю ее и пусть возвращается…»

Хасанша дважды перечитал письмо, испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие, и поставил жирную подпись.

— И как это ты раньше, болван, не догадался? — вслух сказал он и расхохотался.

В это время во дворе громко залаял Полкан, заставив Хасаншу вздрогнуть. Кого еще черти несут? Он быстро спрятал письмо и взглянул в окно. Афлетун-агай в солдатской шипели и шапке-ушанке вперевалку шел к крыльцу. Наконец он показался в проеме двери.

— Приветствую тебя, Афлетун-агай! Смотрю и думаю, что за генерал мне визит наносит.

— Тебе все шуточки, а я от усталости с ног валюсь. Всю ночь не спал. Перекусить что-нибудь найдется? Потом дрыхнуть завалюсь. Он, пыхтя, сбросил шинель, повесил ее на крючок возле двери и достал из брюк галифе поллитровку.

Хасанша нарезал вареного мяса, достал соленых огурцов, хлеба. После первой стопки Хасанша не удержался и поделился своими мыслями насчет взаимоотношений с Сарьяном.

— Были когда-то друзья детства, — скривился он, тыкая вилкой в огурец.

Афлетун умел слушать, не прерывал восклицаниями, раньше времени не лез с советами. Хасанше нравилось в нем это качество.

— Лихой этот парень, Сарьян, — задумчиво сказал он наконец. — От жизни свое возьмет, не промахнется.

Хасанша недоуменно взглянул на него. Что он хочет этим сказать? Осуждает Сарьяна или…

— Ты, агай, видать, не понял…

Но дядя жестом остановил Хасаншу:

— Сарьян — мастер цеха. Обязательно найди с ним общий язык, тебе собачиться с ним не с руки. И бронью своей не козыряй, ее лишиться — раз плюнуть.

Афлетун вздохнул и выпил еще.

— Знаешь, чего тебе не хватает, парень?

— Интересно… — скривился Хасанша.

— Хитрости. Изворотливости.

— Что ты имеешь в виду?

— Да то же самое, что сказал. Ужом надо ползти по жизни, понял? Незаметней и потише…

— Опять ты за свое, — поморщился Хасанша. — Придумай что-нибудь посвежее. Это я уже слышал.

— Дурень ты! Потому что молодой. У тебя же злоба впереди хитрости скачет. Кто ж так по нынешним временам живет?

Хасанша коротко взглянул на дядю мутными глазами и, не оборачиваясь, на ощупь вытащил из-за шифоньера бутыль с самогоном.

Вскоре оба были основательно навеселе. Крепкий первач сделал свое. Несколько минут Хасанша сидел, покачиваясь из стороны в сторону, и наконец, крякнув, решился. Вытащил только что написанное письмо и прочитал его Афлетуну.

— Письмо письмом… — глубокомысленно изрек Афлетун. — На первый случай сойдет. Но все это мелочь… блошиный укус. Крупней надо играть, соображаешь? Крупне-ей…

Он впился маленькими осоловевшими глазками в Хасаншу.

— Ты в партию пробовал вступить?

— А кто меня примет? — ухмыльнулся Хасанша.

— Это верно! Значит, надо тебе искать какое-то другое место. Сарьян тебя допечет, будь уверен. Неужели на заводе не найдется другого, более спокойного места? Пораскинь-ка мозгами! Какое нынче время? Война. Значит, контроль за продукцией самый что ни на есть зверский. Контроль на контроле и контролем погоняет. — Он прищурился. — Скажи на милость, чем ты, например, не контрольный мастер? Представляешь — все под твою дудку пляшут? Контрольный мастер действует именем фронта, понял, что это значит?

— Контрольный мастер… — протянул Хасанша, вновь наливая в стаканы самогон. — Звучит вообще-то… Ну, ты голова-а… — с пьяным восхищением протянул Хасанша, влюбленно глядя на Афлетуна. — Ну, прохиндей ты, агай…

— Жизнь учит, племянничек, жизнь… — польщенный, отозвался Афлетун, хрустя огурцами.

Они сидели до тех пор, пока даже у Афлетуна не стал заплетаться язык. Прилег и Хасанша, но, взбудораженный разговором, долго еще не мог уснуть. В голове тяжело ворочались мысли. К черту всех! Он еще докажет кое-кому, чего он стоит. И прежде всего — Сарьяну. «Попляшешь ты у меня…» — пробормотал он, показав двери кулак.

С дивана, на который рухнул Афлетун, донесся мощный, с переливами, храп…

6

Трамвай трясет, стучат на стыках рельсов колеса, вагон бросает из стороны в сторону. Неуютно, зябко.

Люди едут молча, каждый занят собственными мыслями. Здесь главным образом женщины, старики да подростки.

Среди тех, кто трясется в трамвае в этот утренний час, — Мирхалитов и Вишняков. Оба они непроизвольно засмотрелись на мальчишку, который, встав на цыпочки, почти повис на брезентовом ремне-держалке. Мальчишке — лет тринадцать, не больше. Но судя по всему, он работает на железной дороге. Скорее всего, на паровозе: в руке — маленький сундучок, который обычно берут в рейс железнодорожники. На лбу у мальчишки четко видна глубокая морщинка. Да, тринадцатилетний кормилец…

Когда трамвай резко тормознул и все разом подались вперед, Мирхалитов обернулся к Вишнякову:

— О чем вы подумали, когда на мальчишку посмотрели?

— Догадаться не трудно, — после паузы тихо ответил Вишняков. — Ему б сейчас голубей гонять, консервную банку на пустыре пинать. Или пескарей таскать вон на том плесе. — И добавил так же тихо: — На морщинку обрати внимание.

— Обратил… Знаете, что интересно? Этот парнишка уже попадался мне, когда я Валихана на фронт провожал. Брат тоже увидел морщинку и вдруг говорит: «Знаешь, Сарьян, а ведь на лбу у Хасанши ни одной морщинки. Прямо невспаханная пустошь».

Вишняков усмехнулся.

— Точное сравнение… Да, ты ведь знаешь, он уже в контролеры подался. Ну и хват этот Яныбаев!

— Как это он умудрился? — удивился Сарьян. — Как сумел?

— Сумел просто. Руку поранил, ну и попросился временно, пока не может на станке работать, перевести на контроль.

…Цех жил своей привычной сложной жизнью. Стоял мерный, ритмичный гул, неутомимо ухал пресс-молот в кузнечном, пели станки. Сарьян мимоходом подумал о том, что, откровенно говоря, половину станочного парка надо менять. Но сейчас, в тяжелую годину, эта мысль показалась ему дикой, и он постарался забыть о ней.

А работы с каждым днем прибывало. По цеху безостановочно сновали юркие электрокары, груженные отлитыми заготовками и готовой продукцией.

Сарьян по привычке с ходу окунулся в работу: отдавал необходимые распоряжения, подписывал задания, бежал на зов «зашивающегося» станочника, то и дело бегал в конторку по вызову Рахмаева… А перед глазами стоял мальчик-железнодорожник с суровой складкой на лбу… Недавно и к ним в цех направили группу подростков. Здорово это прибавило хлопот. Он всегда выкраивал время для них. То разъяснял, как выполнить ту или иную операцию, то давал распоряжения опытным токарям заточить для них побольше резцов. А для одного белокурого коротышки самолично разыскал ящик под ноги, чтобы тот мог дотянуться до рукояток станка. Тут же одну худенькую девчонку в дырявых парусиновых туфлях заставил надеть свои старые подшитые валенки — та даже зарделась от радости…

А подросткам было не легче, чем взрослым. Скорее, даже трудней. Четверо из них уже успели пережить ужас потери, получив похоронки на отцов. Суровы и решительны были их лица… У одного из мальчишек вообще не было родителей — погибли во время эвакуации, при бомбежке. Однажды Сарьян в обеденный перерыв увидел, как несколько мальчишек, собравшись у ящика из-под дизеля, азартно играли в камешки. У Сарьяна перехватило горло…

Вечером стало известно, что сегодня же из литейного цеха начнут поступать заготовки новой продукции, изготовленные по заказу Государственного комитета обороны.

Скоро груз поступил. Вишняков на самом видном месте выставил фанерный плакат. Ярко-красные буквы били в глаза:

«Смерть немецким оккупантам!»

И люди подолгу смотрели на него, словно стараясь глубже вникнуть в святой смысл этих трех слов.

Почти целую неделю Сарьян не покидал цеха. Дел было невпроворот, цех осваивал новый вид продукции. А кто считается со временем во время пускового периода или ввода в строй объекта? Директор завода сутками не уходил с территории.

Сарьян от усталости почти валился с ног. Спал урывками где-нибудь в красном уголке. И в такие напряженные дни поддержкой для него были письма. Валихан писал из-под Сталинграда.

«Сегодня отбили девять атак фашистов. Держимся, теряем людей, но не сдаемся. Город не сдадим, отступать некуда…»

Приходили весточки от Минсылу. Они как бы вторили письмам Валихана:

«Работают на комбинате по полторы смены. А после работы — курсы медсестер… Обязательно постараюсь попасть на фронт».

«Вот ведь, тоже рвется на фронт, — нервно кусал губы Сарьян. — А я?..»

7

Сарьян не спеша ел свой суп. Обычный пшенный суп, жидкий, приправленный ложкой постного масла, в котором плавали поджаренные кусочки лука. Обычная еда в заводской столовке. Ее отпускали по талонам. Но почему-то эта немудреная еда казалась вкусной, казалось, что ее можно есть без конца, только было бы ее побольше. А алюминиевые чашки казались очень мелкими, хотя и наливают в них супа почти по самые края.

Здесь, в заводской столовой, Сарьян на какие-то минуты сбрасывал с себя груз служебных обязанностей. Но это не всегда удавалось сделать. Мастеру и на минуту нельзя отлучиться из цеха. Нельзя потому, что в цеху много новичков. Много женщин, мужья которых еще недавно работали в цеху, а теперь они на фронте, воюют, а на их местах, за теми же станками трудятся их жены. Им нелегко. Но они молча переносят трудности. Много стариков, пенсионеров, они пришли снова на завод. Слабые здоровьем, с них многого и не спросишь, хотя и приходится спрашивать. Но эти старики служат надежной опорой мастеру. На них можно положиться. Они не подведут. И еще подростки… Многие из них — недавние фэзэушники. В войну их обучали кое-как, времени в обрез, доучиваются ребята и девчата уже на заводе. Вот и приходится Сарьяну быть одновременно в двух лицах сразу: учителем, который старается помочь и научить, и требовательным мастером, командиром производства, отвечающим за план…

Сарьян доел суп, старательно вытерев кусочком черного хлеба оставшиеся крупинки на миске. Рядом сидел крупнотелый Петро Иванченко. Он допивал из пол-литровой банки жиденький чай. Петро уже отвоевался, недавно вернулся в Уфу из госпиталя и сразу же явился на родной завод. Пришел он, припадая на левую ногу, которую чуть ли не волочил за собой. «Не дал отрезать, — сказал он буднично, словно речь шла о чем-то самом простом. — Как врачи ни уговаривали, а я не дал согласия. А потом потихоньку заживать стала, только она вроде бы и не моя. Почти не чувствую ее. Хоть коли, хоть режь». Женщины тихо говорили меж собой, что, мол, Петру повезло, живой вернулся. А сам Иванченко очень сокрушался, что так быстро отвоевался, что не удалось ему даже медали заслужить. В первом же бою подранили, когда отбивали танковую атаку. Под Москвой дело было, на шоссе. Петро на всю жизнь запомнил название небольшого подмосковского поселка Голицыно. И все сокрушался еще о том, что так и не удалось как следует разглядеть столицу. На передовую везли ночью через Москву, а как ранило, так опять же ночью вывезли, но он не помнил, но вроде бы через Москву.

— После войны обязательно съезжу в Москву и побываю в том самом Голицыне, — в который раз повторил Петро.

Они вышли из столовой, где было так уютно и вкусно пахло едой. Присели на ступеньку. Сарьян вынул газету, а Иванченко неторопливо курил козью ножку, жадно вдыхая махорочный дым.

В это время через двор к цеху подростки переносили инструмент из центрального склада. Сарьян оторвался от газеты, посмотрел на них. Один ящик на двоих. Работают пареньки деловито, солидно.

— Заноси угол… Перехватывай!

— Давай, давай! Боком, боком разворачивай!..

Подростки невольно привлекли его внимание. Вот первая пара ухватила с боков ящик и несет по направлению к цеху. Но нести неудобно, оттого они и останавливаются через каждые десять-пятнадцать шагов.

Вторая пара трудится по-своему: песет ящик поочередно. Потом ребята сменяют друг друга, ставя груз на землю. Уходит время на передышку.

Третья пара оказалась посообразительней. Подростки тоже меняются местами, но при смене не опускают ящик, а перекладывают друг другу на плечо прямо на ходу. Выигрыш явный: и раньше других успевают к цеху, и для отдыха каждый выкраивает минуту. Сарьян повернулся к Петру:

— Заметил, Петро, третью пару?

— Ну…

— Прямо как в спорте. Передача эстафеты!

— Эстафета… — хмыкнул Петро и повел своими могучими исхудалыми плечами. — Механизировать надо, по сути дела, эту работу, а пацанов до отвала накормить. Вот это было б дело!

— Механизация, это, конечно, правильно. Я не о том, — задумчиво сказал Сарьян, погруженный в свои мысли. Он внезапно заторопился:

— Айда-ка в цех!

В последнее время они почему-то сильнее сблизились с Иванченко. Был этот украинец прямодушен, общителен и неизменно жизнерадостен.

— Значит, так… Вот о чем я подумал, Петро: а нельзя ли и нам, когда передаем друг другу смену, не останавливать станки? Ведь в таком случае…

Он не договорил — навстречу шла Дания. Девушка недавно появилась на заводе. Она трудилась в другом цеху. Но тяжелая работа, казалось, на ней никак не отражалась. И полуголодное питание ей было нипочем. И эта заводская роба, ватник, брюки не могли скрыть ее прелестных достоинств. Дания скромно поздоровалась и пошла своей дорогой. Но таким красноречивым был взгляд девушки, брошенный на Сарьяна, что Иванченко пристально, не скрывая усмешки, посмотрел на него.

— Ты что, узоры на мне увидел? — невольно улыбнулся Сарьян.

— Скорее всего, она увидела. Ишь как стрельнула глазами.

— Да брось ты…

— Ничего девчонка! А ты теря…

В это время загрохотал работавший на угольном складе экскаватор. Высоко взметнув ковш со сверкающими зубьями, он с шумом высыпал антрацит в металлический кузов самосвала.

— Дания многих с ума свести может… — задумчиво проронил Сарьян.

Он ускорил шаги, словно сболтнул что-то лишнее. «Странная штука получается, — размышлял он. — Пока не познакомился с Данией, частенько забывал о Минсылу, работа всего меня забирала. А как появилась Дания… Чем же она напоминает Минсылу? То ли вот этим милым поворотом головы, то ли легким неслышным шагом? Или… Они ведь совсем непохожи, у этой глаза карие…» Сарьян глубоко вздохнул. «Разбросала нас судьба, Минсылу. Да и писем уже третью неделю нет. А без них мне так трудно жить, если б ты только знала…»

Дорогу к цеху преградили железнодорожные платформы, их трудолюбиво тащил к сборочному цеху чуть смешной, короткий и длиннотрубный паровоз «овечка». Он пронзительно и резко загудел:

— Фи-фи-и!..

Сарьян помахал рукой знакомому усатому машинисту, выглядывавшему из окошка, пропустил состав и молча направился к цеху.

— А все-таки, как тебе Дания? — не унимался Иванченко.

— Фи-фи-иии!.. — вновь заволновался паровоз.

8

Работы в тот день было особенно много. И разговор с Петром возобновился лишь на другой день, во время передачи смены.

Иванченко уже остановил станок и намеревался снять незаконченную деталь. Сарьян положил ладонь ему на плечо.

— Зачем снимаешь резцы? — спросил он.

— А что — нельзя?

Сарьян, не отвечая, снова спросил:

— Так, не закончив деталь, и уйдешь, значит?

— Да что ты пристал? — добродушно огрызнулся Петро. — Все же так делают.

Сарьян, словно не расслышав, продолжал:

— А сменщик начнет перестраивать станок?

— Как же иначе? — машинально ответил Петро, протирая ветошью станок.

— А ты завтра в свою очередь снова начнешь его настраивать под свое изделие?

— Да… — окончательно сбитый с толку, подтвердил Иванченко.

Сарьян, внимательно глядя на обескураженного токаря, некоторое время стоял молча.

— Как ты думаешь, сколько времени мы на это теряем хотя бы в сутки?

Иванченко пожал плечами.

— Часа два-три, наверно.

— Два-три часа. — Сарьян покачал головой. — А там война, солдаты не ждут! Если каждый станок в сутки потеряет минимум два часа, то подсчитай-ка, сколько часов получится за месяц, за год?

Иванченко уже понял мысль мастера. Он уже не спешил уходить.

— Подсчитать нетрудно. Да еще порядочно деталей остаются недоделанными.

— Вот-вот! Я и подумал: почему бы не доточить деталь, не оставлять ее на завтра?

— Короче, мою работу должен продолжить сменщик? Так я кумекаю? — спросил в упор Петро.

— Абсолютно так.

— Так-то оно так, да це дило треба разжуваты…

В разговор вступил помалкивавший до этого сменщик Петра. Он уже готовился приступать к работе.

— А деньги как делить?

Сарьян сморщил лоб, соображая.

— Так мы поровну поделим, — пришел ему на помощь сам Иванченко. — Не обидим друг друга.

Сменщик с сомнением покачал головой:

— Лихо, у тебя получается. Я по пятому вкалываю, а какой-нибудь салага — по третьему. И — поровну обоим? Дураков ищете?

— По-моему, Петро прав, — оживился Сарьян. — Только его слово «поровну» надо понимать так: «по разряду».

— Ну, знаешь, мастер… Бывает сплошь и рядом, что разряд у обоих один, а у одного скорость, разворотливость лучше. Пока, скажем, Петька три детали даст, я только две успеваю. Тогда что?

— Тут уж о сознательности говорить придется.

Иванченко повернулся к сменщику.

— Не журись, друг. Не в деньгах счастье. Не хоромы же строить собираешься. Больше друг другу доверять надо, и все тут. Сегодня я больше сделал, завтра ты. Зато качество сразу вверх прыгнет.

— Вот видите. Обдумать надо хорошенько и с ребятами посоветоваться, — сказал Сарьян. — Не может быть, чтобы не поддержали.

Переговариваясь, они с Петро пошли по токарному участку. Подозвали к себе мастеров, гурьбой пошли к строгальщикам и фрезеровщикам. Одни, махнув рукой, сразу отходили, другие с интересом вслушивались в споры.

Страсти кипели несколько дней. Да, страшновато было менять давным-давно установившийся порядок. За одного себя отвечать всегда легче. При новом способе, как считали иные, и сачкануть нетрудно, если у тебя сменщик классный.

Хасанша хмуро прислушивался к разговорам. И не находил себе места от злости. Опять Сарьян выскочил с новой идеей. Будь ты хоть трижды контрольный мастер, но не в твоих силах помешать новшеству. Тут днем с огнем не сыщешь нарушения технологии, а организация труда ОТК не подчинена. Хасанша жадно ловил возражения противников Сарьяна и по мере возможностей поддакивал им:

— Заносится больно Мирхалитов! С какого рожна я буду делить свой заработок с кем-то? Пусть дураков ищет. Я-то бывший токарь, меня не проведешь, — важно разглагольствовал он.

Его поддержал и один из старых фрезеровщиков, скупой, нелюдимый, замкнутый, любивший работать строго «от» и «до»:

— Как же это так? — ворчал он. — Всю жизнь так было: свое — себе. А тут… Рано еще за такое браться.

Словом, затея Сарьяна оказалась тем самым прутиком, которым нечаянно разворошили муравейник. Рабочие шумели, грозились пойти к начальству. К одной из ожесточенно споривших групп как-то подошла Сэскэбикэ.

— Агай, — тронула она за плечо пожилого фрезеровщика, — чего вы испугались?

— Да не в испуге дело, — рассудительным тоном сказал фрезеровщик. — Как бы промашка не вышла. А выйдет ли, нет ли — бабушка надвое сказала. Вот как прет фашист в Сталинграде, люди на пределе работают, а мы тут разными экпе… эксле… тьфу! — ну, опытами разными балуемся.

Хасанша, бывший свидетелем этого разговора, прямиком направился к Сарьяну.

— А кто будет за брак отвечать, товарищ мастер? — налетел он на него. — Как узнать, например, кто деталь в брак загнал? С кого спросить?

— Беру этот грех на свою душу, — улыбнулся Сарьян. — На то я и мастер. Будешь высказывать свои претензии нашему брату. А с бракоделами у нас разговор крутой, не беспокойся.

— А мне беспокоиться не о чем, тебе продукцию давать, — не унимался Хасанша.

— Да что ты пристал как банный лист? — искренне удивился Сарьян. — Вот начнем работать по-новому, брака вообще не будет! Взаимный контроль, ответственность друг за друга. А со временем, — не удержался он от соблазна поддеть Хасаншу, — контролеры вообще будут не нужны.

— Во-он какой прицел у тебя! — протянул Хасанша. — Жди, пока рак на горе свистнет. Посмотрим, что еще руководство завода скажет.

— Руководство — тоже люди. И там ошибаться могут, — пожал плечами Сарьян.

О новом методе работы Сарьяна спорили и в заводоуправлении. Много было таких, которые не только одобряли, но и хулили его предложение. Теперь все ожидали последнего слова от директора завода.

Однако насчет последнего слова у директора Мостового были свои соображения: в тот момент, когда Сарьян с Хасаншой разговаривали у себя в цеху, и в его мозгу крепло определенное, твердое решение. По-видимому, чтобы еще более укрепиться в своем решении, он пригласил к себе главного инженера Шакирова. Вскоре Шакиров с толстой папкой под мышкой был уже у него в кабинете.

— Опять Мирхалитов бучу поднял, а? — с притворно-досадливым видом обратился он к директору. Тот пристально посмотрел на него и по привычке прошелся по кабинету.

— Побольше бы таких, как он. Киснуть он не дает — вот что главное. Ты внимательно изучил его предложение?

— Изучает производственный отдел. Выводы завтра будут готовы. А противников много…

— В любом новом деле есть противники, это диалектика. Я вижу, Идельбай Шакирыч, ты сам лишку осторожничаешь. Понимаю: на тебе, как и на мне, висит программа. Но нельзя же перестраховываться на каждом шагу. С нас же молодые специалисты пример берут. А зажмешь разок у них инициативу — некоторые на всю жизнь крылья опустят. Так что идея Мирхалитова — это не только техническая проблема, это еще и воспитательная акция, дорогой Главный! Словом, готовьте расчеты, последнее слово будет за производственным совещанием.

9

В мирное время для освоения того или иного новшества потребовалось бы длительное время, запланированное графиком, помеченное точными сроками исполнения. Но сейчас шла война, и все казавшиеся незыблемыми расчеты возможностей были опрокинуты самой действительностью. Слишком высокой была ставка в этой беспримерной войне, чтобы можно было бесконечно прикидывать и сомневаться…

С того дня, когда директор завода дал распоряжение тщательно изучить предложение Сарьяна, прошла лишь неделя. А в цехах уже твердо говорили о неоспоримом преимуществе нового порядка в организации работы станков. Даже Вишняков, не очень-то щедрый на похвалу, как-то произнес целую тираду:

— Вот это люди, я вам скажу! Смотрите, какие прекрасные начинания идут от нас! Скорей бы конец этой войне! И Сарьян бы завершил учебу… Какой инженерище из него получится, честное слово!..

Заводские люди в эти дни самим сердцем ощущали, что на фронте идет сейчас величайшее из величайших в истории войн испытание. Потому они, с поразительной ясностью поняв неразрывность побед на фронте и их напряженных, полных лишений будней, с еще большей яростью брались за работу. А о таких людях, как Сарьян, умеющих мастерски организовать производство, заговорил весь завод, несколько раз видели крутившихся возле него корреспондентов. Появилась о нем статья в газете «Красная Башкирия», а через месяц машиностроители смотрели столичную газету «Труд», где с первой страницы улыбался Сарьян Мирхалитов. Сам же он оставался прежним, стеснительным, немногословным.

А вскоре пронесся слух, что его назначают заместителем начальника цеха. На Хасаншу это подействовало так, как действует красная тряпка на быка. Он заметался по заводу, выясняя достоверность слухов. Но когда об этом сказал сам Вишняков, сомнений не оставалось… Он успел сообразить, что глупо показывать свою ревность и жгучую зависть и нашел в себе силы поощрительно улыбнуться:

— А что… большому кораблю — большое плаванье! Я всегда знал, что Сарьян своего добьется в жизни. Он и в детстве такой был…

— Какой? — усмехнулся Вишняков, с интересом разглядывая его.

— Настырный… то есть, упорный, — быстро поправился Хасанша и тут же ретировался: разговор принимал явно нежелательный оборот.

«Вот тебе и Сарьян! Да что это, наваждение какое, что ли? Или судьба так шутки шутит? Скажите на милость, ну, чем берет этот человек? Мордой? Да нет, ерунда. Да и нахальным не назовешь… Так чем же?..»

И тут он, вспомнив Афлетуна, разозлился:

«Накаркал, плешивый дьявол, напел сладких песен: контрольный мастер, контрольный мастер! На кой черт мне эта должность? К Сарьяну теперь и на козе не подъедешь!»

Беспорядочно скакавшие мысли его остановились на Минсылу…

«И она что-то на письмо не реагирует. Не поверила, что ли? Ничего, придумаем что-нибудь. Мы тоже кое-что умеем…»

10

…Сарьян задерживался. Квартирная хозяйка — беспокойная, суетливая старушка — без конца выглядывала на улицу. Нет, не идет квартирант. А перед уходом на работу сказал: «Сегодня пораньше постараюсь вернуться, мать». «Не случилось ли с ним несчастье какое, прости меня, грешную, — волновалась старуха. — Время смутное, лихих людей развелось…»

Хозяйка, встревоженная недобрыми думами, наскоро бросив на плечи шаль, вышла на крыльцо и подслеповатыми глазами оглядела улицу. На дворе быстро темнело. Кругом было безлюдно, как-то по-особенному пустынно и бесприютно; резко и разноголосо посвистывал запутавшийся в телеграфных проводах ветер; ошалело шумели деревья.

— Будь она неладная! — проворчала старуха, не то ругая непогоду, не то военное лихолетье. Она хотела было зайти в дом, но кто-то из соседнего двора хриплым старческим голосом окликнул ее:

— Что-о, не спится, бабка, все ЕГО ждешь?

— А-а… это ты, сосед? — бросила она, обрадованная разговору. — Как не ждать! Сам посуди: смог бы он так ладно трудиться, если б не я?

— Я понял, понял: ты хочешь сказать, что и мы — крепкий тыл?

— А как же! Многое от нас держится, голубчик! — И она, съеживаясь от холода, скоренько вошла в дом; задумчиво улыбаясь своим мыслям, застыла у окна; затем, глядя на пожухлую ветку тополя, бьющуюся о стекло, спохватилась: — Ой, что я стою? Это ж к приходу Сарьяна так бьется ветка! Надо ставить самовар. Пусть себе шипит-поет, хоть жилым духом в доме запахнет… — И пошла ставить самовар. Но вскоре самовар начал исторгать ноющие, протяжные звуки, похожие на всхлипывание и тихий плач. Старухе опять сделалось не по себе.

— Тьфу ты, пропасть какая! — не выдержала она, все еще нетерпеливо вглядываясь в темноту. — Шайтан, что ли, в него вселился?..

А самовар, после стонов и хрипов, расплавился. Вначале покосилась труба, потом отвалились ручки и кран.

— Астагфирулла! — всплеснула руками хозяйка и бросилась к нему. — Воды забыла налить! Совсем с ума выжила, старая! Вот ведь беда какая!..

Огорчению хозяйки не было предела, но она вовремя сумела переключиться; с шумом наливала в большой эмалированный чайник воды и поставила его на керогаз. Тем временем тихо отворилась дверь дома, и на пороге появился Сарьян — целехонький, усталый и добрый.

— Ай, балакайым! — несказанно обрадовалась старуха его приходу. — А я-то думала, что и сегодня заночуешь на заводе… Ну ладно, раздевайся, умойся, сейчас я тебя накормлю, Конечно, тут у меня не бог весть что есть, но чайком горячим из цветков душицы угощу.

Поблагодарив хозяйку за гостеприимность, Сарьян вытащил из сумки гостинцев — полкирпичика черного хлеба и консервы — и положил их на скатерть.

За чаепитием разговор шел больше о заводских делах. Затем они, с любовью, бережно подбирая каждое слово, вспоминали о героических защитниках Сталинграда.

— Хорошо бы, если бы не отдали этот город! — сокрушенно говорила старуха.

— Не отдадут, бабушка. И наш Валихан там. Потому не отдадут, вот увидите! — Сарьян выпалил горячо, с гордой уверенностью, а потом, переведя дыхание, как бы про себя тихо проговорил: — Ах, если бы и мне удалось вырваться на фронт…

В этот вечер хозяйка дома вдруг почувствовала себя помолодевшей. Она, удостоив Сарьяна за оказанное уважение сердечным спасибо, говорила без умолку, что и Сарьян, и Валихан для нее больше сына, зур рахмат. Дай бог вам всем здоровья! — И от радости заплакала, вытирая кончиком платка глаза.