1

Разве предполагала, разве когда-нибудь думала Сайда, что ее жизнь так нескладно сложится? Какую горькую плату приходится ей платить за свою чистую и преданную любовь. За веру и надежду, которые в сердце носила. Сколько хороших и славных парней было в ауле, которые на руках всю жизнь готовы были носить ее, только дай согласие. А она потянулась душой и сердцем к Хасанше. Поверила его словам, доверилась ему.

Нет, Сайда ни о чем и теперь не сожалеет. Она и сейчас продолжает его так же бесконечно любить. Только вот жизнь ее не сложилась. Такая выпала ей судьба. А от судьбы, как говорят, никуда не уйдешь. Со временем, глядишь, все и образуется лучшим образом.

Но время шло, а ничего не менялось в лучшую сторону. Она не слышала ни одного доброго слова от свекрови, а лишь одни понукания и косые недобрые взгляды, словно она, Сайда, одним своим присутствием в их доме, как черная недобрая туча, бросает тень на их светлое благополучие. И ее, Сайду, и вскоре родившегося сына, которому дали красивое имя — Анвар, невзлюбили сразу. Как она ни старалась, как она ни трудилась, ничего не помогало. Но Сайда и тогда, на первых порах, и сейчас все еще надеялась на перемену, на лучшие времена.

Что касается самого Хасанши, ее мужа, то на него ей на первых порах обижаться не приходилось. Он вел себя порядочно, как заботливый муж. Помогал в хозяйственных делах, охотно возился с сыном, ни словом, ни взглядом не оскорблял свою жену. Иногда, правда редко, он пытался защищать Сайду от несправедливых нападок своей матери. За такие минуты Сайда была ему безгранично благодарна, ибо видела в нем не только мужа, но и преданного друга. Однако так продолжалось недолго, пока не переехали в Уфу.

В Уфе Яныбаевы купили большой дом. Его заранее им подыскал и сторговал родной брат отца Афлетун. Тот давно и прочно обосновался в Уфе. Дом находился в хорошем месте, неподалеку от центра города, в тихом переулке. Большой участок земли огорожен высоким забором, ворота массивные, с крепким запором. Дом, на высоком фундаменте, находился внутри двора, окон с улицы не видать. На окнах — резные ставни, которые на ночь закрывались на запоры. Одним словом, не дом, а настоящая крепость. Рядом с домом находились большой деревянный амбар, просторный хлев, сарайчик для дров, курятник и собственный колодец. На калитке со стороны улицы была прибита жестянка с угрожающей надписью: «Берегись злой собаки!» Яныбаевы вскоре действительно завели лохматого злого пса, которого посадили на длинную цепь.

В доме, кроме привезенной из аула мебели, появилась и новая, купленная в городе. Не отвыкнув от аульской жизни, Яныбаевы стремились подражать горожанам. Появился громоздкий сервант темного дерева, тахта, шкаф для белья. На полу — кошмы, на кроватях и тахте — ковры фабричной работы. На окнах висели дорогие узорчатые занавески. А в кухне рядом с казанами соседствовали эмалированные кастрюли, рядом с глиняными чашками — городские тарелки, стаканы. Да и сами Яныбаевы изменились, накупили себе городской одежды. Старик приобрел себе дорогую шубу с шалевым воротником, шапку из модного меха выдры, на ноги надел тонкие хромовые сапоги. Не отставала от мужа и жена, но более всех постарался Хасанша. И коронку золотую вставил, и волосы стал завивать. А о костюмах и говорить нечего.

В городе Хасанша, к немалому удивлению Сайды, резко изменился. Он начал капризничать, почти ежедневно приходил домой навеселе, уже несколько раз видели его с женщинами в разных районах Уфы. Теперь его раздражало в Сайде почти все: длинные косы (предмет ее тайной гордости), манера говорить, «деревенскость» платьев. Она покорно отрезала косы, сделала завивку, укоротила платья.

Но Хасанша оставался недоволен. «Губы-то поярче намажь, деревенщина! Хоть у настоящих женщин учись», «Ну куда ты простые чулки натягиваешь — в кино же идем! Надень шелковые», «Выбрось эти дурацкие бусы!» Порой, нарочно сорвав на ней зло, уходил из дому и возвращался за полночь. Несколько раз, не выдержав, Сайда набрасывалась на него с упреками, но это не давало никакого результата. Наоборот, Хасанша злился, ударялся в пьянку.

Что она теперь видела в жизни? Окрестные улицы, по которым гуляла с сыном, ближайший магазин, очень редко — кино. О театре и говорить нечего. Она в нем ни разу не была. Но особенно горькая тоска охватывала ее от сознания, что она, молодая, грамотная женщина, фактически превратилась в затворницу. В доме работы хватало. Живи она, как прежде, в деревне, Сайда б и мысли не допустила сидеть вот так дома, пока другие работают в поле. А здесь жизнь проходила стороной.

Комсомольский билет, который она получила одна из первых в классе, пылился на дне сундука.

Кто она теперь? Да прислуга! Обыкновенная домашняя работница. Порой она винила себя за робость перед домашними. Почему же она никак не может заявить о собственных правах? Боязнь? Или надежда, что когда-нибудь все станет к лучшему? А тут еще бесконечные гости, гомон, нестройные песни до полуночи. А потом, валясь от усталости с ног, прибирай за ними. Как-то раз она решительно подступила к мужу, намереваясь впервые серьезно поговорить с ним, по Хасанша по обыкновению фыркнул:

— Много ты понимаешь!..

Она махнула рукой и окончательно замкнулась в себе. Благо была у нее единственная светлая отдушина — сын. Была, правда, попытка поговорить со свекровью и свекром. Те тоже не стали слушать ее: «Кто ты есть? Жена! Баба! Нитка у иголки! Чего тебе не хватает, ну? Живешь, как у господа бога, а еще жалуешься!»

Как-то на улице, возвращаясь из магазина, она случайно встретила Сарьяна. И впервые за многие месяцы выложила ему все, что накопилось в душе. Сарьян задумчиво кивал и, прощаясь, сказал:

— Вот и кстати. Мы его на днях на комсомольском собрании разбирать будем. Хорошо было б, если бы ты пришла. Подумай.

Но вырваться на собрание ей не удалось. О нем рассказал ей все тот же Сарьян. Досталось тогда Хасанше основательно — и за зазнайство, и за привычки ловчить, отсиживаться за чужими спинами, и, конечно, за семейную жизнь. Хасанша не был бы Хасаншой, если бы не стал он клясться и обещать. Так оно и было. А после собрания он дождался, пока появится в проходной Сарьян, и отозвал его в сторону.

— Ну, что, добился своего… воспитатель? — с издевкой произнес Хасанша. — Эх ты, праведник недоделанный!

Глаза Сарьяна недобро сузились. Он вплотную приблизился к Хасанше, но тот предусмотрительно отступил. Уж слишком отчетливо помнил случай на току…

— Смотри, свернешь себе когда-нибудь голову, Хасанша, — с расстановкой сказал Сарьян. — Жизнь — не асфальтовая дорожка, помни об этом. А то поздно будет.

И, обогнув его, как кочку на дороге, пошел домой, досадуя на себя. На кой черт, в конце концов, дался ему этот Яныбаев, будто своих забот мало. Видать, так уж устроено, что до последнего момента веришь в хорошее.

А в доме Яныбаевых ничего не изменилось… Только еще одно унижение пришлось испытать Сайде. Хасанша избил ее. Но больнее, чем его кулаки, били в самое сердце его слова. Он оскорблял жену самыми последними словами за то, что и в Уфе она «путается с Сарьяном»… Сайда после этого случая еще больше замкнулась, ушла в себя.

Однажды вечером по обыкновению пришел к ним Афлетун. Он располнел, погрузнел. Во время ужина он нахально разглядывал Сайду и несколько раз заговорщицки подмигнул ей. Не выдержав, она вскочила и убежала на кухню, а за спиной слышала его похотливое хихиканье.

Повадился к ним ходить еще какой-то чернобородый тип. Все почему-то заискивали перед ним, не знали, куда усадить, чем угостить:

— Проходите, гость наш дорогой, в этом доме всегда вам рады…

А чернобородый (он оказался муллой) не спускал жадных глаз с Сайды.

Как-то через несколько дней после прихода муллы свекровь как бы вскользь, но тоном, не терпящим возражения, бросила:

— Одевайся, в мечеть пойдем!

— Что?! — отшатнулась Сайда. — В мечеть?!

— Да, в мечеть, чего глаза вытаращила? — повысила голос свекровь и сунула ей в руки какое-то старинное длинное платье.

В голове у Сайды мелькнуло то, о чем приходилось читать в книгах да слышать от стариков: женщина по заповедям ислама — не человек, на улице она следует за мужем сзади, даже хоронят ее на пол-аршина глубже, чем мужчину.

Сайда все это язвительным тоном выпалила в лицо свекрови. Та, сдерживая себя, стала торопливо объяснять снохе, что сейчас мужчины и женщины равны, никто ее, Сайду, унижать не собирается, но в мечеть ходить даже сама Советская власть не запрещает. Так что…

— Не пойду ни за что! — отрезала Сайда и швырнула платье в угол.

И тут начался очередной привычный скандал. Но в словесных помоях, которыми ее обливала свекровь, появилось новое: якобы в невестку вселился злой дух и ей необходимо сделать ушкуртеу[13].

Сайда действительно потеряла душевное спокойствие. По ночам ей начали сниться кошмары, перед глазами мерещились то Афлетун, то чернобородый мулла.

Однажды Сайда — вся измученная, потная — в страхе вскочила с постели. Домашних охватил ужас. И они пуще прежнего забегали по дому:

— Ушкуртергэ, сейчас же, пока аллах не прогневался!

Но все же они не решались сразу пригласить муллу, зная ее строптивость… Сайда с детства любила петь, но после замужества, кажется, в доме Яныбаевых она не спела еще ни одной песни, они как бы увяли в душе. Но сейчас ее охватил дух противоречия. И, наводя страх на родителей мужа, она начала петь громким голосом и самые озорные песни:

И все-таки пережитое, тяжелая домашняя работа, постоянные укоры, оскорбления, постоянное нервное напряжение сказались на ней. Сайда не выдержала, слегла. Несколько раз впадала в беспамятство. И однажды, в минуты просветления, она открыла глаза и увидела свекровь. Та ласково сообщила, что пришел мулла. Она восприняла эту весть равнодушно, словно это ее не касалось вовсе. Через минуту в ее маленькую комнатку вошел чернобородый. Не отрывая, по обыкновению, от нее глаз, он присел рядом с ее кроватью на табурет и открыл толстую потрепанную книгу. Сайда увидела арабскую вязь. Догадалась — в руках у муллы коран.

— Сейчас, молодушка, сейчас, ушкурэм. Все твои кошмары разлетятся, как прах… Агузе бисмиллахи…

Каким-то угрюмым, слегка приглушенным заунывным голосом мулла начал читать длинную молитву. Время от времени он пухлыми, в волосах, пальцами касался ее щек, ее волос, беспорядочно разбросанных по подушке. И каждый раз, почувствовав прикосновение пальцев, Сайда вздрагивала, словно ее касалась холодная змея. И, сдерживая отвращение, Сайда повторяла про себя: «Потерпи, ничего страшного… Тебя от этого не убудет. Как же — руки святого…»

На вид мулле было не больше сорока пяти. «В аул тебя нужно направить, такого жирного борова, впрячь в плуг», — подумала Сайда, стараясь не смотреть на него. Но тут она почувствовала себя плохо. Опять все поплыло перед глазами. Ее начала колотить частая дрожь. На лбу выступили бисеринки пота…

— Сейчас, молодушка, сейчас… Покинь, нечистый дух, тело, изыдь, сатанинский клубок!..

И чернобородый, входя в раж, гнусаво что-то нашептывая, начал плеваться то влево, то вправо… Свекровь на цыпочках вышла из комнатки. Мулла продолжал шептать. А пальцы его бегали по лицу и шее Сайды, медленно приходившей в себя. Погодите, что это он задумал? Вот он осторожно отворачивает одеяло, все ниже нагибаясь к ней. И вдруг Сайда ощутила его потную руку на своей оголенной груди…

Сайда, не давая отчета в своих действиях, рванулась с места. Закричала на весь дом. И с силой, которая как-то сразу вернулась к ней, она пнула чернобородого обеими ногами в живот. «Святой», выронив коран, отлетел к стене, ударился о дощатую перегородку. Висевший на стене медный таз со звоном обрушился ему на голову.

— Убереги, аллах, от козней шайтана! — не своим голосом заорал мулла. — Эй, кто в доме?! Связать ее надо! Силен еще шайтан в грешной плоти ее!

В доме поднялся переполох.

— Сейчас, сейчас, святой отец! — послышался голос свекра.

Во весь голос закричал проснувшийся ребенок. Сайда, схватив одеяло, как была, выскочила во двор.

— Держите ее, оглашенную!..

Все бросились за ней. Неизвестно откуда взялись силы, Сайда рванулась к воротам, отбросила тяжеленный дубовый засов, вцепилась в кольцо калитки. Но в этот миг чьи-то пальцы погрузились в ее взлохмаченные волосы.

— Попалась, дочь шайтана! — мулла с силой заломил ей руки и, пыхтя, пытался набросить на них петлю. Сайда яростно мотнула головой, удар пришелся мулле по подбородку. Тот, охнув от боли, выпустил ее руки и присел на корточки. Сайда скользнула в открытую калитку и чуть не сбила с ног Хасаншу.

— Куда бежишь! — он схватил ее за плечо. — Ты ж больна, дурочка!

Она разрыдалась и, захлебываясь слезами, рассказала обо всем, что произошло. Это был, вероятно, единственный в жизни момент, когда в душе Сайды мелькнуло что-то похожее на уважение к беспутному мужу. Разъяренный Хасанша ворвался во двор. С одного удара отправил почтенного муллу головой в крапиву и, подобрав с земли веревку, начал хлестать его…

Отец и мать с трудом успокоили сына, а мулла, бормоча угрозы и щупая зубы, поплелся со двора.

На следующий день Яныбаевы вызвали доктора из районной поликлиники. Доктором была женщина. Она отчитала Хасаншу и его родителей за то, что те так довели свою сноху до нервного потрясения. Выписала лекарства.

Всю зиму Сайда провалялась в постели. К весне ей стало лучше. Она возвращалась к жизни. Но что-то новое, твердое появилось в ее взгляде. Она много думала о жизни, о себе, о муже.

2

— Уйду! — тихо, но решительно сказала Сайда, когда окончательно встала на ноги. — Сил моих больше нет…

— Только попробуй! — пригрозила ей свекровь, плотно закрывая дверь и становясь возле нее.

Сайда с сожалением посмотрела на свекровь, которую она теперь не боялась.

— Ничто меня не остановит. Хватит! Какая разница, сегодня ли, завтра ли…

Наутро она решительно оделась и, укутав Анвара, снова направилась к двери. Свекровь с криком снова преградила ей дорогу. Сайда решительно оттолкнула ее:

— Уйдите с дороги! Все равно так или иначе… А ребенка сама воспитаю. Не те сейчас времена, пропасть не дадут!

— Это наш ребенок! — закричала свекровь.

Сайда, оттеснив ее плечом, вышла во двор и вскоре уже шагала к автобусной остановке.

Еще не протрезвевший с вчерашней попойки Хасанша, услышав привычный шум, неохотно встал и выглянул на кухню. Мать металась из угла в угол. Увидев сына, набросилась с упреками:

— Доигрался! Собственная жена ушла из дому! Позор-то, позор какой!..

— Вернется… — зевнул Хасанша. — Куда ей деваться! — И вновь завалился спать.

Пока Сайда торопливо шла к остановке, Анвар проснулся и начал звать отца. Сердце Сайды дрогнуло. Она замедлила шаги, почувствовав, что вот-вот не выдержит и на виду у прохожих разрыдается. Слезы сами катились из ее глаз. Она с трудом взяла себя в руки. Походка ее стала уверенней и решительней.

«К прошлому возврата нет! Лучше рвать сразу, чем мучиться еще неопределенное время. А сын… сын позже поймет меня. Не хочу ходить в ясный полдень на ощупь, будто слепая. Может быть, это испытание пойдет мне на пользу, зорче будут глаза, более разборчивым станет сердце. Если ему еще суждено волноваться, как в юности…»