После отъезда Минсылу родной аул в глазах Сарьяна как-то сразу поблек и опустел. Его ничего здесь не радовало и не удерживало. Завод тянул к себе неудержимо. Он соскучился по запахам цеха, ставшего теперь родным, по железу. Ему хотелось видеть железную стружку, которая струится из-под резца и бежит, сворачиваясь, голубоватой лентой, и гладить рукою свежевыточенную деталь, слышать ровный гул токарного станка… Сарьяну порой казалось, что в нем просыпается кровь далеких предков, которые в глухих пещерах Урала ковали булатные сабли. Он не только любил железо, а, казалось, понимал его душу. И с утра до вечера пропадал на кузне, помогая Ульфату. И как-то незаметно быстро освоил кузнечное дело, хотя об этом сам и не думал. Просто ему нравилось видеть, как под ударами молотка и молота на наковальне огнедышащая пурпурно-алая заготовка превращается в нужную для крестьянской жизни вещь.
— У тебя, Сарьян, ничего… выходит! — похвалил его скупой на слова Ульфат и добавил то, что еще никому не говорил: — Тебе и кузню можно доверить. Справишься.
— Что ты!.. Я ж только так, помогаю тебе.
— Э-э, друг, не говори. Я руку мастера сразу вижу.
Ульфат поправил длинными щипцами краснеющие заготовки в огне, подгреб угля и, вытерев руки, направился в угол кузни, где на низком, сколоченном из грубых досок столике стояла пузатая трехлитровая посудина с холодным айраном. Разлил в две пиалы, позвал Сарьяна:
— Освежись. Мне айран больше кумыса нравится.
— На работе, конечно, айран лучше, — согласился Сарьян. — А вечером за хорошим куском баранины можно выпить и кумыса. Ученые люди, я слышал, высоко ценят наш башкирский кумыс. Лечебным напитком называют.
— Водку тоже напитком называют, а от нее одна сплошная головная боль, — сказал Ульфат и как бы поставил точку.
Не спеша осушил пиалу, наполнил ее снова айраном.
— Вот что я тебе скажу, Сарьян, — Ульфат подошел к товарищу и положил ему на плечо свою шершавую ладонь. — В кузне нам двоим тесно не будет. Работы хватит. В общем, жить можно! А если там у тебя на заводе что-либо не так, не держись за город. Ты меня понял? Вот тебе моя рука.
Сарьян хотел было возразить ему, сказать, что на заводе у него дела идут хорошо, что профессия токаря пришлась по нраву и он сдружился со своим станком, но ничего не сказал, боясь обидеть кузнеца. Ведь тот предлагал от чистого сердца. И вслух сказал:
— Спасибо, Ульфат.
И пожал протянутую руку.
До конца отпуска осталось меньше недели, когда под вечер в кузню пришел инженер и два монтажника с колхозной электростанции. Там были горячие предпусковые дни. Работали от зари до зари. Инженер и раньше приходил к кузнецу, и Ульфат ковал ему то фасонные скобы, то еще что-нибудь. И сейчас инженер, поздоровавшись за руку, выложил чертеж на замасленный стол:
— Выручай, друг. Пока из города привезем такие штуковины, неделя пройдет.
Ульфат уставился на чертеж, смотрел и тер пятерней щеку. Многое, что было нарисовано на бумаге, ему было непонятным. Он не привык работать по чертежам. Но вслух сказать об этом не решился. Смотрел на линии и пытался сам докумекать.
— А ну-ка, дай и я взгляну, — Сарьян подошел ближе и склонился над листом бумаги.
Сарьяну в своем механическом цеху приходилось работать по чертежам. Правда, если говорить начистоту, чертежи не трудные и детали не сложные. Сложные детали точили токаря высших разрядов. Но за прошедший год, когда учился в заводской профтехшколе, когда проходил практику в цеху, научился понимать значение строгих линий чертежа. В профтехшколе каждый день было четыре урока по теории и четыре — практика у станка. Сарьян изучил черчение, понял технологию обработки различных металлов, основы машиноведения. Как потом ему эти знания пригодились в цеху, когда делал первые самостоятельные шаги!
И сейчас, в кузне, Сарьян сразу сообразил, что к чему. Чертеж был не сложным, но вот выковать такие «штуковины», как их назвал инженер, нужно было умеючи. Ульфат, конечно, сможет. Только объяснить ему надо толково. И не так, как этот инженер. А попроще, не мудрствуя.
— Ты сюда гляди, видишь верхнюю сторону? А здесь прогиб, — Сарьян провел ногтем большого пальца по бумаге, оставляя черту. — Потом здесь отверстие, чуть больше, чем на подкове… Смекаешь? Для болта, значит. И еще такое же отверстие, только на другом конце…
Ульфат вытер тыльной стороной ладони пот со лба, почесал тяжелый подбородок и, вздохнув, утвердительно сказал:
— Ясно дело. Попробуем!
— Может, помощники нужны, я вот монтажников привел с собой, — предложил инженер. — Слесаря они приличные.
— Сами справимся, — с достоинством ответил Ульфат. — Сарьян мне поможет, у него башка смекалистая.
Инженер обратился к Сарьяну:
— Вы, как я вижу, в чертежах разбираетесь. Где научились?
— На заводе, в Уфе, — ответил Сарьян, — токарем я там в механическом.
— Токарем? — переспросил инженер, и лицо его сразу сделалось еще приветливее, словно он встретил родственника. — Нам позарез нужен токарь! Специалист с вашего завода, если говорить точнее. Ваш же мы дизель устанавливаем, понимаешь?
— Наш дизель?! — Сарьян даже не поверил.
Ему почему-то казалось, что те дизеля, которые выпускает их завод, увозят куда-то далеко, и ему еще ни разу не приходилось видеть, как эти машины трудятся в обычных условиях. Он видел, как они работают на испытаниях, но там совсем другая обстановка. Там проверяют, налаживают.
— Ваш, ваш. С уфимского завода, — инженер был рад такой нежданной встрече. — Приходи к нам, посмотри.
— Я ж не слесарь-сборщик, а просто токарь, — ответил Сарьян, смущенный и польщенный таким вниманием.
— Я и говорю, что токарь. Может, и свою деталь увидишь, тобой сделанную. А заодно и монтажникам поможешь. Запарка у нас, пускать станцию будем. Дизеля тебе знакомы, ты в них кумекаешь больше, чем наши монтажники. Одним словом, приходи. Договорились?
Когда инженер с монтажниками ушел, Ульфат снова склонился над чертежом. Видно было, что ему не все понятно, он еще не во всем разобрался. Кузнец смотрел на бумагу и чесал пятерней свой подбородок.
— Мудреная штуковина. Не знаешь, с какого бока и подступать-то к ней.
— У тебя глина есть? — спросил Сарьян.
— А на кой она мне, глина, — Ульфат даже не повернулся к Сарьяну.
— Именно сейчас и нужна, — деловито произнес Сарьян. — Мы в профтехшколе всегда глину держали под рукой.
Сарьян взял лопату, накопал и замесил глину. Помял в ладонях приличный комок, словно тесто. Подошел к кузнецу.
— Давай разберемся в чертеже. Слепим из глины эту самую мудреную штуковину, чтоб посмотреть на нее в натуральном виде.
— Хорошо придумал! — Ульфат хлопнул друга по плечу своей ладонью, сам засмеялся. — Молодец!
И вот наступил долгожданный момент.
Едва упали сумерки, как глухо застучал дизель. Народ, собравшийся перед электростанцией на небольшой площади, радостно насторожился. Взгляды всех были устремлены вверх, туда, где высоко на столбе под трепетавшим на ветру красным флагом чуть заметно круглилась электролампа. Затем невольно прослеживали путь, по которому побежит живительный ток, — провода тянулись к колхозному двору, клубу, ферме. Минута, две…
Волнение собравшихся передалось и Сарьяну. Ему казалось, что его собственное сердце бьется в унисон с ровно и бойко постукивающим движком станции. Но вот рука дежурного электромеханика включила генератор, через секунду кто-то невидимый решительно толкнул трезубец рубильника — и повсюду вспыхнули ярким светом фонари.
Толпа ликовала. Аплодисменты и приветственные возгласы долго носились в воздухе. Каждый норовил протиснуться поближе к главным виновникам торжества — строителям, монтажникам. Те, счастливые и смущенные одновременно, еле успевали пожимать тянувшиеся к ним руки. Не остался без внимания и Сарьян. Односельчане поздравляли и его.
— Да я-то тут при чем? — недоуменно спрашивал он, чувствуя себя с каждой минутой все более неловко.
— Ай, якшы[10], улым! Зур рахмат[11] от нас твоим товарищам! — восклицал белобородый Ульмаскул-бабай. — Так и передай на завод: ваши моторы не только деревню нашу осветили, но и сердца согрели. Так и скажи!
— И второй движок надо купить! — радовался кто-то в толпе. — Установим его на молотилке, пусть крутит себе барабан. Никаких трудодней ему не надо, не то что нам, грешным.
Раздались взрывы смеха. А Сарьян чувствовал себя именинником. Такие дизели выпускает их завод! И он сам, своими руками выделывает удивительные вещи, которые так нужны не только родному Башкортостану, но и всей стране.
Ощущение полной причастности к этому торжеству наполнило его легким и, впрочем, вполне понятным тщеславием: «Действительно, куда ни посмотри, всюду наши движки: и в полевых партиях геологов, и у лесорубов, и в таких вот деревнях, как этот родной ему аул. Да мало ли где! В соседнем Мурапталово они крутят мельничные жернова, в Тирэкле круглый год гонят воду на ферму…»
Сарьян вдруг особенно остро почувствовал прилив гордости за дело, которому он уже посвятил свою жизнь и которое так зримо и весомо сказалось здесь, в родном ауле. И он мысленно перенесся в город, где каждое утро начинается со знакомого заводского гудка, певуче раздающегося на берегу реки Агидель[12].
Жизнь… Сложна и интересна она. Осенью упадет на землю и зароется в грунт, накроется пожухлой листвой обыкновенный желудь с шершавой тюбетейкой на макушке, и кажется, больше никогда его не увидишь. Наступит зима. Жестокий мороз могучими челюстями скует землю. Долгие холодные месяцы над желудем яростно свирепствуют студеные ветры, протяжно стонут вьюги, трещат морозы. Но он не умирает, ждет своего часа. С приходом теплых дней весны, с приходом поры буйно цветущей молодости желудь пробуждается. И росток — вестник будущей могучей жизни — словно острое копье, литое из розовой стали, взрывает непокорную землю, смело выходит наверх — природа торжествует! Она свою молодость выносит на белый свет. Каждую весну наступает новое пробуждение.
В душе у Сарьяна тоже что-либо постоянно рождалось. Но вечно не затухающее, бессмертное пробуждение зарождалось не сразу. До появления большого и сильного чувства, остро волнующего сердца, успело пройти множество интересных событий.
Разве забыть Сарьяну свой первый приход на завод? Слов нет, он робел тогда. Аульский парень, первый раз в городе. И на завод повел его не брат, а друг отца, дед Крайнов.
— Вот тут и рождаются наши движки, — обняв его за плечи, сказал Крайнов. — Знаешь, сколько здесь цехов? Литейный, кузнечный, механический, сборочный… Словом, на один движок работают тысячи людей. Нравится тебе?
Сарьян восторженно закивал головой:
— Очень! Пойдем туда, своими глазами все посмотреть хочу. Пойдем! — Он нетерпеливо потянул Крайнова за рукав.
— Экий ты прыткий! — усмехнулся тот. — Не-ет, брат, так дела не делаются. Ты ж, милый мой, кроме как косить да коня запрягать, ничего не умеешь! — Он взъерошил ему волосы и повел к кирпичному двухэтажному зданию, фасад которого выходил на небольшую площадь. Они прошли коридором и очутились в просторной комнате. Крайнов озабоченно взглянул на часы:
— Рановато мы с тобой пришли, парень. Начальник отдела кадров к одиннадцати велел. Ну, да ничего, подождем.
И он повел Сарьяна в зал заседаний. Там было пусто. Дед Крайнов раздвинул темные шторы большого, с частыми переплетами окна. Сарьян уселся на одну из длинных скамей. Солнечные лучи, ворвавшись в зал, сразу же высветлили строгие голубоватые стены помещения. Сарьян огляделся и увидел огромную, в два человеческих роста, картину, изображавшую второй Всероссийский съезд Советов. На трибуне — Ленин. Делегаты, приветствуя вождя, поднялись с мест.
Сарьян, осторожно взглянув на Крайнова, понимающе улыбнулся: «Ага-а… дед не зря, оказывается, привел меня сюда. Завод-то отсюда начинается…»
Ленин… С ранних лет вся жизнь Сарьяна была освещена светом этого великого имени. С именем Ильича в сердце отдали свои жизни отец и дед. И Сарьян с необычайной ясностью начал понимать всю значимость того, что происходит с ним, обыкновенным деревенским парнем, пришедшим в большой город из захолустья. Вспомнились рассказы матери о мытарствах, которые они претерпели в давние тяжкие времена. Сарьян встал и, отойдя прямо к двери, начал пристально рассматривать картину. Лицо Ленина, обычное и такое необычное в то же время, как бы светилось изнутри, и этот свет наполнял огромный зал, битком набитый людьми…
Дед Крайнов, теребя чуть обвислые усы, внимательно наблюдал за Сарьяном. А когда тот сел рядом с ним, он вновь посмотрел на часы.
— Еще полчаса… — сказал дед Крайнов. — Раньше-то здесь маленький чугунолитейный заводишко был, — И начал рассказывать историю этого завода. Основал его один проныра — заводчик Чухман. Крайнов помнил его до сих пор. Мелочевку на заводе выпускали: вьюшки, чугунные плиты, дверцы для печей. Жарища была, не приведи господь. Люди до сорока — сорока пяти лет выдерживали, а потом — ногами вперед на погост…
— Умирали? — осторожно переспросил Сарьян.
— Как мухи, — угрюмо подтвердил Крайнов. — Заводишко так и звали — «ад Чухмана». Кляли все на свете, да куда денешься, семью кормить надо? Ну, да недолго дымил этот ад. В революцию да в гражданскую чуть ли не развалины только от него и остались. Радоваться-то и радовались вроде, а когда мирное время пришло, крепко в затылках почесать пришлось… Ты-то не помнишь, а я… Страшное дело: разруха, голод, эпидемии, по лесам банды прячутся, беспризорники… Словом, запустение. Да тут еще меньшевичье да эсеровская сволочь железнодорожный транспорт парализовать пытались, самый важный участок между Сибирью и Центром И в это трудное время, как всегда, впереди оказались коммунисты. Восстановили завод, стал он зваться госзаводом. Чуешь — государственным, а не этого богом клятого Чухмана. В общем, хорошая жизнь пошла. Хоть и пояса потуже подтянули, но работали как угорелые. К тому времени в Ишимбае нефть нашли. Вот и приказано было бывшей чугунолитейке выпускать дизеля, которые на нефти бы работали. Неслыханное дело, с вьюшек да сразу на двигатели! Я в то время работал начальником цеха в паровозо-вагоноремонтном заводе. Ну, на том самом, где мы с твоим дедом в вооруженном восстании девятьсот пятого года участвовали, слышал наверняка? Вызвали меня в Уфимский горком партии и сказали: принимай новое назначение, большевик Крайнов, нам люди на госзаводе нужны позарез. Ответственное задание дали… Так я попал сюда. Теперь не узнать завода. Вой какой махина!..
Дед Крайнов вздохнул, потеребил свои седые усы.
— А я постареть успел, на заслуженный отдых проводили. Да не сидится дома. Ну, кажется, пора нам, начальник, наверно, уже пришел. Пошли, сынок!
Так Сарьян стал рабочим. Вернее, сначала учеником заводской профтехшколы. С каким-то благоговением принял из рук кладовщицы грубую спецовку, рукавицы, бирки на инструмент. Жил на квартире у брата. Валихан снимал комнату неподалеку от завода.
Сарьян помнит свой первый приход в механический цех. От гуда механизмов сотрясался под ногами пол.
Он шел по цеху, стараясь никого не задеть, случайно не зацепиться за какой-нибудь маховик. Казалось, что одно неосторожное движение, и швырнет его к станку, притянет, намотает на вал… Затаив дыхание, Сарьян двигался рядом с дядей Костей, боясь отстать от своего провожатого хоть на шаг. И с удивлением рассматривал окружающий его новый таинственный мир. На станках, мимо которых проходил, с удивлением увидел, как бесконечной тонкой струей лились вода и молоко. Лишь потом Сарьян узнал, что это вовсе и не молоко, а эмульсия, состав, которым поливают разогревающиеся при обработке детали.
Через несколько минут Сарьян освоился в цеху. Присмотревшись повнимательнее, увидел: у станков спокойно работают такие же, как и он, парни. Некоторые были, как ему показалось, даже моложе его. Увидел и девушек. Они деловито трудились. Сарьян заметил, что в цеху, несмотря на невероятный шум, многие переговариваются. И даже смеются чему-то. Глядя на них, Сарьян стал успокаиваться. Кажется, ничего страшного нет. Привыкнуть можно.
И тут неожиданно Сарьян увидел своего односельчанина Хасаншу. На душе как-то потеплело. Свой же парень, аульский. Хасанша сиял со станка сверкающую серебром деталь, деловито осмотрел ее, промерил, потом аккуратно положил к точно таким же, что лежали стопкой.
Сарьян хотел было крикнуть ему, поздороваться. Но осекся. Хасанша, посмотрев свысока в его сторону, презрительно скривил губы, как бы говоря: «Всякие тут шляются, работать мешают! Деревенщина!» И, задрав нос, важно отвернулся. Сделал вид, что не узнает, вернее, совсем не знает этого неловкого аульчанина, который широко раскрытыми глазами глядит на гудящие машины, на людей, управляющих станками… Привезли его из деревни показать завод, посмотреть на чудо двадцатого века! Что ж, пусть смотрит да запоминает, чтоб было потом о чем говорить в ауле, когда погонят пасти скотину…
О встрече с Хасаншой, о его надменном виде Сарьян рассказал брату. Валихан только хмыкнул. Он хорошо знал Хасаншу. Разве можно было ожидать от него иного поведения? Ведь с детства он такой — задавака, хитрюга. Завод его не изменил. Хасанша лишь приспособился к нему.
— Поживешь, сам увидишь, — закончил Валихан. — Давай лучше чай пить будем. Я меду купил и хлеба.
Валихан оказался прав. Сарьян, пока учился в профтехшколе, не раз сталкивался с Хасаншой то в проходной, то на территории завода, то на улице после смены. И всегда тот поглядывал свысока, как бы подчеркивая свое превосходство. Сарьян несколько раз пытался поговорить с ним, но Хасанша от разговора уходил. Сарьян же, доброжелательный и незлопамятный по своей натуре, никак не мог понять причину этой заносчивости, этой неуступчивой отчужденности. Сарьяну порой даже казалось, что там, в ауле, Хасанша был и мягче и приветливее. Впрочем, может быть, ему только так казалось. «Поживем — увидим», — решил про себя Сарьян, пряча, как говорится, в дальний карман свои догадки и предположения.
Сарьян постепенно привыкал к заводской жизни. Стал задумываться над тем, зачем возят от одного цеха в другой разные заготовки и детали. А когда побывал в сборочном, где из разных деталей собирали дизеля, понял главное: на заводе все процессы поделены между разными цехами и рабочими. Каждый должен выполнять порученное дело качественно и своевременно, чтобы не подвести соседей. Даже от такой пустячной, на первый взгляд, работы, как перевозка деталей с одного места на другое, тоже зависит, будет ли завод работать слаженно. Сарьян понял, что на заводе существует свое строгое расписание, свой строгий порядок, как и на железной дороге. И этот строгий распорядок заводской жизни пришелся по нраву недавнему колхозному парню. Особенно ему понравилась его будущая специальность токаря. Сарьян считал, что она самая главная на заводе. Не зря же механический цех, где трудились в основном токари, самый крупный на заводе. И людей там больше, чем в других цехах.
Токарное дело ему пришлось по душе сразу, едва он увидел сложный и мудрый станок, умеющий творить с железом чудеса. Сарьян видел, с каким уважением относятся к токарям высокой квалификации. Им дают чертежи будущих деталей, технологическую карту, в которой указаны и порядок операций, и способы крепления детали, и какие нужны резцы, и даже допустимая скорость. От квалификации рабочего, от его сноровки, от теоретических знаний и от того, насколько хорошо он знает свой станок, зависит и успех в работе. Но все это Сарьян узнал потом, уже в цеху.
А на первых порах ему приходилось не очень-то легко. Теорию он осваивал быстро, как-никак, а за плечами средняя школа. А вот у станка робел. Робел, и все тут! И потому злился на себя, а злость, ясное дело, плохой помощник в работе.
— Станок аккуратность любит, он вроде живой, хотя и из железа, — наставлял дядя Костя. — Ты к нему с ласкою, с душою. Ну как вроде бы к лошади или там верблюду, понял?
Одобряюще похлопав Сарьяна по плечу, мастер тут же нахмурил свои кустистые брови, когда увидел, что Сарьян не положил, а бросил выточенную деталь.
— А вот этого делать нельзя! Нет, молодой человек, нельзя. Деталь бросать не положено.
— Она же железная. Что с ней станет? — пытался оправдаться Сарьян.
— В ней могут образоваться забоины, — пояснил мастер. — Такую деталь от нас уже не примут, она потеряла свои качества. В мотор ее не поставят.
Сарьян иными глазами посмотрел на деталь. На металле могут образоваться забоины! И стал аккуратно класть каждую, словно она была хрупкой и нежной, как яичко. А унять волнение, когда включил станок, все ж никак не мог.
В детстве Сарьяну часто снился один и тот же красивый и страшный сон. Как будто белый статный конь с подстриженной гривой, как у военных кавалеристов, которых Сарьян видел в райцентре, стоит перед ним и водит крутыми боками. Но таком коне Сарьян мечтал въехать в родной аул. Но взнуздать его, коня-красавца, никак не удается. Как Сарьян ни бьется — ничего не выходит. Не дается ему скакун, хоть плачь. А кругом уже народ собирается, все свои, аульские, и смеются: «Эх ты, Сарьян-батыр, какого тебе коня дали, а ты с ним не сладишь! Не тебе, видно, на таких конях ездить!»
А теперь не во сне, а наяву, и не белый конь, а металлический станок стоял перед ним. И у Сарьяна немели руки от робости: боялся осрамиться на людях. Казалось, что протяни к нему руки, станок и отпрянет в сторону, как тот белый скакун…
— Не робей, джигит, — подбодрял мастер Сарьяна. — Я уверен, ты приручишь этот станок!
И Сарьян вскоре действительно «приручил» его. Умная и строгая машина стала послушно повиноваться каждому приказанию парня. Сарьян не только стал понимать, но сердцем чувствовать станок, напряженный гул его внутреннего механизма, казалось, пальцами осязал острие резца, когда из-под него струйкой выскальзывала железная стружка… А мастер постепенно усложнял задания, давал работу потруднее. Глаз у парня, как он говорил, верный, рука крепкая, а на плечах башка мозговитая. Да к тому же еще и школа за плечами, хотя и сельская, но ведь и там математике учили, углы вычислять сам умеет. В механическом цеху есть группа знатных токарей, пользующихся особым уважением. Мастера они отменные. Любую работу сделают чисто и аккуратно, подгонят, как говорят, впритык детали. А вот если случается им нарезать резьбу, то они зовут мастера и просят его рассчитать шестерни по шагу резьбы. Мастер расчет производит по формуле, не очень сложной, но токарям, многие из которых важно носили бороды, самостоятельно разобраться в тех немудреных формулах было не просто, ибо образование их не поднималось выше двух-трех классов сельской или городской школы. А дядя Костя видел, что Сарьян, парень грамотный, прирастает сердцем к станку, и потому мысленно рисовал ему путь к высотам токарного мастерства.
Сарьян не обманул его надежд и схватывал все, как говорят, на лету. Надоедал вопросами и расспросами. За положенный срок обучения он стал хорошим токарем. И дядя Костя часто ловил себя на том, что уже не указывает парню, а со стороны любуется его красивой и точной работой. И даже вслух говорил:
— Эх, кабы моя воля была, дал бы я Сарьяну высший разряд!
Наступил день, вернее, утро, когда Сарьян вышел наконец в свою первую самостоятельную смену. Еще с вечера он был в механическом цеху, знакомился с его начальником Рахмаевым, хотя знал его и раньше. Хафиз Ибатуллович не раз заглядывал в профтехшколу, незаметно приглядывался к молодежи и, естественно, уже определял их будущие рабочие места в своем цеху.
Сарьян пришел в цех задолго до начала работы. Хотел походить, осмотреться. Тут уже не учеба, тут и мастер другой, он больше спрашивать будет.
С волнением Сарьян подошел к своему станку. Он стоял на цементированной площадке, вделанной в торцовый деревянный пол цеха. От трансмиссионного вала к нему тянулась ременная передача, Сарьяну хотелось еще раз вымыть и вытереть свои руки, прежде чем прикоснуться к станку. Сарьян не замечал, что его токарный станок старый, изношенный, что подавать резец надо вручную верхним суппортом.
Сарьян не заметил, как к нему подошел бригадир. Невысокого роста, в очках, бородка клинышком, почти как у Калинина. Слыл он строгим и требовательным.
Поздоровался с Сарьяном за руку, деликатно, чтобы не задеть самолюбие новичка, спросил:
— Станок знаешь?
— Знаю, агай, — ответил Сарьян.
— Включать умеешь?
— Умею.
— Разбираешься?
— Разбираюсь.
— Тогда давай действуй! — И уже другим тоном, ровным и спокойным, повелел: — Будешь точить шкив для мотора. — И внимательно посмотрел на парня. — Сможешь?
— Смогу, — ответил Сарьян, мысленно прикидывая порядок операций.
— Гляди, работа требует большой точности.
Но дело пошло не совсем гладко. На первый взгляд, выточить деталь казалось весьма просто. Рядом трудились другие токари. Они изредка посматривали на Сарьяна. Неподалеку оказался и станок Хасанши. Деловито сновал вверху по цеху кран, перевозя тяжелые детали. Цех жил своей обычной жизнью. Но Сарьяну казалось, что все исподтишка наблюдают за ним, за его действиями и отмечают его промахи. Он еще больше краснел, потел. А дело не спорилось. Станок вроде бы и знакомый, точно на таком работал в школьном цеху, но здесь он почему-то не подчинялся парню. Сарьян часто ошибался, делал лишние обороты. С большим трудом расточил первую деталь. Снял, подержал в руках. Радости она не приносила. Промерил, вроде бы все в норме.
А волнение не унималось. Сарьян стал устанавливать для расточки вторую деталь, зажимать заготовку в патроне. Но от волнения перестарался, слишком сильно нажал на рукоятку ключа. Раздался чуть слышный треск, головка зажимного винта патрона сломалась.
И надо же было случиться такому, что именно в этот момент у Сарьяна за спиною оказался Хасанша. Он проходил мимо и остановился. И все видел.
— Ай-яй-яй! Ну и токарь!.. Только к станку поставили, он сразу и на́ тебе! Винт сломал! — Хасанша говорил громко, на весь цех, и укоризненно качал головой. — Разве можно новичкам доверять станок? Вон в углу уже один такой стоит, на нем пробовали работать аульские лапотники. И что вышло, а?
У Сарьяна сердце остановилось. Он стоял ни живой ни мертвый. Только краска стыда залила щеки, и жаром полыхнули уши. Даже в самом страшном сне он не видел такого позора. Вот когда над ним посмеются в цеху!..
— Чего, Хасанша, орешь? Чего рот раздираешь? — раздался вдруг голос одного рослого, сурового на вид, парня. — Ты сразу, что ли, токарем родился на свет?
Послышались смешки в адрес Хасанши. Тот как-то сразу сник.
Сарьяна обступили рабочие.
— А ну покажь, что там у тебя? — говорил все тот же рослый парень с белобрысым чубом.
Он взял винт, стал осматривать.
— Винт совсем новенький, — вставил слово Хасанша, пытаясь оправдаться.
— Ну что из того, что новый. Он с трещиной.
— Где? Где?
— А смотри на излом. Видишь?
Хасанша примолк. На изломе чуть виднелась темная старая трещинка.
— Тебя как зовут? — спросил рослый парень Мирхалитова.
— Сарьян.
— А меня Алешкой. Так будем знакомы, — он крепко пожал руку Сарьяну. — Ты не теряйся! Наш бригадир на вид строгий, а в душе добрый. Вот он идет. Давай я тебе помогу патрон снять.
— Не надо, я сам.
— Ладно, действуй самостоятельно.
Подошел бригадир. Посмотрел на сломанный винт. Поднял очки на лоб и посмотрел на пунцового Сарьяна.
— Что, токарь? Сил много в деревне накопил, девать некуда? Ну ничего, не велика беда. Сам сломал, сам и сделаешь новый. Сможешь? Резьбу умеешь нарезать?
Сарьян облегченно вздохнул. Бригадир его и не ругал. И не наказывал. В школе на практике Сарьян довольно умело нарезал резьбу. И потому сразу выпалил:
— Сделаю, агай!
— Тогда давай делай. А что будет непонятно, подходи и спрашивай.
Сарьян поспешно снял патрон, разобрал его и, сосредоточившись, занялся определением, шага резьбы сломанного винта. Ничего сложного, сделать можно. Еще раз облегченно вздохнул, подобрал подходящий кусок металла, укрепил его и стал не спеша точить. Через некоторое время заготовка будущего винта была готова. Оставалось сделать самое главное — резьбу.
В ней-то и был весь секрет. На Сарьяна посматривали рабочие. Удастся ли парню самостоятельно нарезать резьбу?
Такую резьбу положено нарезать в два приема. Сперва прорезается на заготовке канавка, а потом специальным фасонным резцом придается резьбе форма трапеции в сечении.
Все эти требования к нарезанию такой резьбы Сарьян хорошо знал. Он и в школе делал ее в два приема, как и положено. Но сейчас ему хотелось поскорее исправить свою оплошность. Сознание собственной вины торопило его, подталкивало. Парню хотелось поскорее приступить к выполнению своего дневного задания. И у него мелькнула светлая мысль: а что, если делать сразу — и прорезку резьбы и ее разваливание? Конечно, так его не учили. Как говорят, это не по правилам. Но зато быстрее, решил Сарьян. Он установил сразу фасонный резец. Ни к кому не обращаясь, сам рассчитал в рамке зубья шестерен. И, включив станок, принялся нарезать.
Сарьян увлекся и не заметил, как за его спиной очутился бригадир. Он ходил рядом и не спускал с парня внимательных глаз, следил за каждым его действием. А Сарьян, для лучшей чистоты, смазал резцы пятипроцентной смесью керосина с вареным маслом. Этим тонкостям его научил дядя Костя.
Сарьян нарезал резьбу довольно быстро. Она получилась чистой, точной. Сарьян остановил станок и хотел было снять готовую деталь, но тут неожиданно рука бригадира опередила его. Бригадир взял выточенный винт и стал внимательно его рассматривать. Потом тут же проверил его.
— Ну и ну! — произнес он многозначительно, потом посмотрел на Сарьяна. — Как тебя звать-то?
— Сарьян. Сарьян Мирхалитов, агай.
— Мирхалитов! — громко произнес бригадир. — А ты, оказывается, токарь!
Он произнес слово «токарь» таким уважительным тоном, словно говорил «генерал». Сарьян смутился и с дрожью в голосе ответил:
— Да, агай, токарь.
— Молодец! Резьбу нарезаешь здорово, шестерни сам считаешь. Молодец! — бригадир закрутил новый винт на место сломанного, похлопал Сарьяна по плечу. — Сегодня заканчивай задание, а завтра получишь новое. Большой заказ получишь! Сложный! Будешь, Мирхалитов, нарезать червячные винты к установкам. Покажи нашим, как надо нарезать резьбу одним резцом.
От такой похвалы у Сарьяна опять запылали уши. Вышло, как говорится, по пословице: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Не сломайся тот злополучный винт у него под рукой, кто знает, как и каким бы образом Сарьян смог бы обратить внимание на свои способности.
Сколько же времени прошло с тех пор, Сарьян, как ты пришел на завод? Впрочем, дни, месяцы, годы — это не только прожитое время. Они — учителя. Недаром аксакалы, белобородые старики, говорят: человек рождается всю жизнь. Знаешь ли ты свои силы, не сникнешь ли в пути длиной в человеческую жизнь? Конечно же, хорошо сделал, начав уверенно трудиться в цеху. Пока жизнь одобряюще улыбается тебе — твори, пробуй, рискуй! Путеводной звездой светит тебе далекая улыбка любимой, и перехватывает дыхание от сознания того, что ты нужен еще одному человеку на земле — матери…