Выздоровел наконец Шакиров. В первый же день он решил пройтись по цехам. И, придя в состояние какого-то внутреннего успокоения, зашел к себе в кабинет. Здесь один за другим требовательно трещали телефоны. Знакомые утренние звуки!.. Главный улыбнулся и приказал Дание вызвать Сарьяна.
Тот не заставил себя долго ждать. Был он не один, а вместе с директором.
— Значит, пришли спозаранку? Ретивое взыграло? — рассмеялся Мостовой. — А не рано ли выписался?
Главный инженер дружески пожал обоим руки и повернулся к Сарьяну.
— Я все осмотрел, Мирхалитов. Доволен работой… А не думал… — Он внимательно вгляделся в осунувшееся, как бы подсушенное заботами лицо Сарьяна и добавил вполголоса: — Трудновато мне будет сейчас вести работу…
— Ничего, Идельбай Шакирыч, на меня всегда можете рассчитывать.
— Да нет… видать, и в самом деле у меня со здоровьем неважно. Пора о пенсии думать.
Мостовой, встревоженный, подошел поближе.
— Вы наш кадровик, Идельбай Шакирыч. Не думаю, чтобы вы нас совсем забыли. Вон, Крайнов до сих пор еще шумит!
У Шакирова весело блеснули глаза, посветлело лицо.
— Ну что вы, куда я без завода? Думаю, какая-нибудь работа для меня найдется…
— Всегда найдется.
Когда директор вышел, Сарьян, решив замять не очень-то веселый разговор о пенсионных делах, поделился с главным своими мыслями и сомнениями.
— Производство более или менее вошло в ритм, Идельбай Шакирыч. Не пора нам переходить ко второму этапу, как думаете?
— Ты о реконструкции и модернизации?
— Да-да.
— Я… я разве против? Да и директор уже поговаривает, что, мол, пора и за это браться.
Он тщательно стал расспрашивать Сарьяна о новшествах, интересных направлениях на тех предприятиях, где он, Сарьян, бывал во время сбора материалов для дипломного проекта. Выслушав, удовлетворенно кивнул.
— За большую работу принимаемся. Да будет к добру, — сказал он задумчиво. — Однако только одно меня тревожит, Мирхалитов. Все ли инженеры правильно воспримут это и соответственно возьмутся за нее? Нельзя, конечно, жить без прицела на будущее. Ну, хорошо, мы всеми правдами-неправдами, за счет всех возможных внутренних резервов сможем выполнить этот невероятно трудный план. А завтра, послезавтра? За счет чего? Энтузиазма? Во всяком деле есть свой потолок. А вот его-то нам и нужно приподнять.
Откровенная беседа затянулась надолго, прерываемая телефонными звонками. Сарьяна приятно удивило беспокойство инженера о будущем. Первая фраза главного: «За большое дело беремся…» для него расшифровывалась очень просто. Предельно тщательно все взвесить, посоветоваться с людьми, особенно с самими рабочими. Особый спрос с инженеров, на их плечи ляжет основная тяжесть разработок. Необходимы точные экономические обоснования.
Он отправился в цеха. В тот день удалось поговорить со многими. Заветная тетрадь, которую он завел давно, пухла от записей, наметок. «Пригодится все это, — уверенно думал он. — Самое главное — зажечь людей».
Еще одно обстоятельство радовало Сарьяна. Главный действительно не бросал слов на ветер. Оказывается, в тот же день он собрал руководителей основных производств и информировал их о начале подготовки к реконструкции.
Этому же вопросу было посвящено и заседание парткома. Сарьян ходил окрыленный. Со всей определенностью высказался и директор. Он сказал, что реконструкция имеет и свои теневые стороны. Большинство проектов предполагает временную остановку производства, это считается неизбежным. И поэтому он предлагает взять за основу дипломную работу инженера Мирхалитова, исключающую остановку предприятия.
К его мнению в конечном счете присоединился и главный инженер, их горячо поддержал секретарь парткома Вишняков.
— Мы уверенно можем приняться за реконструкцию, не дожидаясь строительства новых корпусов и не останавливая производства, — говорил Вишняков. — Условия созрели. Такому коллективу, как наш, который вынес неслыханное военное лихолетье, который имеет огромный опыт и великолепные инженерные кадры, можно доверить и большее.
А в воображении Сарьяна уже рисовались освободившиеся от надоевших трансмиссий корпуса, пришедшие на их место современные полуавтоматы, вынесенные на антресоли здания административные службы.
И он верил в это, иначе не стоило отдавать всего себя заводу; верил и радовался за большое доверие. А для сердца нет лучшей награды на свете, чем доверие.
Да, сделано было одно из главных — люди поверили в свои силы, и каждый мысленно намечал свою линию, свои возможности. Разгорались ожесточенные споры между скептиками и оптимистами — последних было много среди молодых инженеров. Некоторые безнадежно махали рукой. Все равно, мол, к сроку не сделать, не раз уже бывало.
А вскоре вплотную приступили к механическому цеху. Обсудили предположенный проект размещения станочного парка. Выработали совместный план работы цехов с отделами главного механика и главного энергетика. Однако один вопрос все еще оставался открытым. На основании проекта сборочное отделение цеха должно было переселиться в отдельное здание, которого не было. Рахмаев предложил построить хотя бы временный корпус.
— Денег нет, — остудил его Шакиров.
— Надо настаивать! Не шутка же — реконструкция!
Шакиров вздохнул.
— Придется оставить сборочное отделение на месте.
— Ка-ак? Да это ж… гири на ногах? Он же съест часть выигрыша во времени, создаст пробку…
— А иного выхода нет. Ничего, рост производства не от одной сборки зависит.
Люди недовольно роптали. Спорить с главным инженером было бесполезно. Он был упрям. А между тем реконструкция реконструкцией, а план оставался планом. Вдобавок ко всему на одном из летучих совещаний он огорошил присутствующих таким вопросом:
— Вот вы шумите: перевести сборочное отделение на другое место. А как? Есть у кого-нибудь предложение — без требования нового корпуса?
Все выжидательно молчали. Между тем Шакиров подошел к висевшей на стене схеме завода.
— Обратите-ка внимание. Где расположен сборочный цех и где сборочное отделение механического?
— Да в одной стороне… — начиная догадываться, куда клонит Шакиров, сказал Сарьян и выругал себя за то, что не обратил внимания в свое время на эту деталь.
— Значит, нет необходимости переносить отделение сборки, — твердо сказал главный и, словно отметая будущие возражения, добавил: — То помешало бы производственному процессу в целом.
— А кто же так разместил станки? — пожал плечами Сарьян.
— С самого начала оборудование было смонтировано с расчетом на круговой цикл. — Шакиров пальцем сделал круговое движение по чертежу. — А с внедрением все новых и новых станков невозможно стало сохранить прежнюю технологическую схему.
— Значит… — Сарьян встал и подошел к схеме. Значит, мы можем, не трогая сборочного отделения, повернуть технологическую линию цеха на сто восемьдесят градусов. — Он энергично показал рукой. — Пусть все литье, заготовки поступают с другого конца. Тогда обработанные детали прямо со станков попадут в сборочное отделение.
Люди возбужденно заговорили:
— Правильно!
— Верно говорит Мирхалитов!
— Молодец, догадался, — усмехнулся главный инженер. — Но объем работы достаточно велик. Придется всем попотеть…
После памятного разговора прошло несколько дней. Однажды вечером, идя по заводской аллее, Сарьян неожиданно наткнулся на Данию.
— Почему тебя давно не видно, Сарьян? — поинтересовалась девушка.
— Закрутился. Сама видишь, что делается на заводе.
Разговор был долгий, действительно, они виделись в последний раз давно.
— А я решила перейти в цех, — радостно сообщила Дания.
— В цех? И в какой?
— На старое место.
Сарьян ободряюще сжал ее руку, но тут же брови его озабоченно сошлись.
— Если разрешит Идельбай Шакирыч.
— Пока еще никак не удается уговорить, но… — она лукаво улыбнулась. — Скоро у него день рождения.
— Ну и?
— Да насколько я помню, в день рождения он никогда ни в чем не отказывает.
Сарьян, покачав головой, рассмеялся.
— Если только так…
На другой день Сарьян пошел в механический, чтобы посмотреть, как готовят фундамент под карусельный станок. Вскоре здесь появился и Шакиров.
— Попозже зайди ко мне, — предупредил он.
— Хорошо.
Через час Сарьян был у главного.
Шакиров, глубоко задумавшись, стоял посредине кабинета. Он рассеянно показал на диван, приглашая сесть, и сам уселся в рабочее кресло.
— Вот что, Мирхалитов… — сказал он.
Сарьян вскинул голову:
— Я вас слушаю.
— Позвал я тебя, чтобы как следует выругать. — Он проницательно смотрел на Сарьяна. Тот не отозвался, только его длинные пальцы нервно барабанили по колену. — Вот что… Зачем ты уговариваешь Данию перейти в цех?
— Я?! И в мыслях не было!
— Смотри, парень… — и, словно освободившись от необходимости говорить о неприятных вещах, улыбнулся. — Голову оторву…
Сарьян рассмеялся облегченно. Тогда уж лучше сейчас.
— Ничего, это успеется. — Шакиров закурил и испытующе, как только это умел он, взглянул на него. — И все-таки сознайся…
— Да я слова не говорил! — повторил Сарьян и встал с места.
— Да ты сиди. Если, говоришь, ты тут ни при чем, у меня к тебе просьба… Надо уговорить Данию поступить в институт, на очное отделение.
— Хорошая мысль.
— Хорошая-то хорошая. Да вот она упирается. Говорит, перейду в цех и поступлю на заочное. Прошу тебя, объясни ей, как это тяжело — совмещать учебу и работу.
— Попробую. Конечно, нелегко… Подумаю, словом.
— Вот тебе на! «Подумаю…» Ты убеди ее, она, мне кажется, тебя послушает…
Сарьян загадочно усмехнулся.
— Если послушает… Она уж далеко не ребенок. Видит, что многие девчата и учатся, и работают, и ничего с ними пока еще не случилось. Только в этом году в одном литейном трое девчат дипломы получили.
В этот миг открылась дверь, и показалась Дания.
— Москва просит!
— Сейчас, дочка. — Шакиров повернулся к Сарьяну: — И все-таки поговори.
Он потянулся к телефону.
Как-то так получилось, что при монтаже карусельный станок был установлен с отклонениями от горизонтали. И это немедленно сказалось. Работал он с заметным напряжением, резец то выбирал лишнего, то едва задевал заготовку. Шел брак. Сарьян стоял в окружении слесарей, ломая голову над новой задачей. Время не ждало. Решили остаться на ночь, но попытаться выровнять станок. В это время возле них появился хмурый Шакиров. Он, молча выслушав объяснения бригадира, круто повернулся к Сарьяну:
— Когда думаете отладить окончательно?
— Хотелось бы к третьей смене…
— Надо успеть, — Шакиров собрался было уходить, но тут же вновь приблизился к главному механику и ворчливо сказал: — Вот так-то, Мирхалитов. Шею сломать недолго. Сам не знаешь, когда хрустнет…
Рабочие, переглянувшись, улыбнулись, снова начали колдовать над станком. В цехе было жарко, пот ручьями сбегал с лиц. Взмокшие рубашки прилипли к телу. Но никто не хныкал. Люди всем сердцем понимали важность того, что сейчас делается на заводе, что все теперь зависит от их умения, от их настойчивости и задора…
Хасанша был на грани отчаяния. И, поступаясь самолюбием, то и дело по любому поводу приходил к Сарьяну и просил советов. В последний его приход тот не выдержал.
— Черт тебя побери! К-когда ты перестанешь искать обходные пути? Ведь люди смеются! — резко отрубил он земляку. — Ведь не мальчик уже. Умел упасть, сумей и подняться!
Хасанша вылетел из кабинета как ошпаренный. Походил немного, чтобы успокоиться. А вечером, приодевшись, решив отвлечься от неприятных мыслей, отправился к Минсылу. Но она сразу же почувствовала деланность его весело-небрежного настроения. Наблюдая за ним, она с озабоченным видом то включала радио, то начинала рыться в книгах. И вдруг между прочим спросила:
— Сколько тебе лет, Хасанша?
— А что?
— Да так… Годы-то бегут, хотела сказать.
— Вот именно… Так и постарею, тебя дожидаючись.
— До глубокой старости тогда придется ждать.
— Не смейся, Минсылу, я от души говорю. Не представляю себе жизни без тебя. Если б ты согласилась… полдома пустует, некого и в машине возить. Стоит, ржавеет…
Минсылу и бровью не повела.
— Вон как? Я и не знала!
В голосе ее звучала издевка.
— Я всерьез…
— Я тоже. Скажи-ка мне, Хасанша, где твоя Сайда? Анвар? Почему не вспоминаешь их? Ты, как кукушка, в каждом чужом гнезде ночевать готов.
Хасанша, пристально глядя ей в глаза, подождал, пока у нее уляжется раздражение, и неожиданно для себя проговорил:
— Подумай как следует. Годы-то действительно идут. А Сарьян… Сарьян скоро женится на нашей Дание!..
Минсылу вздрогнула так, что тоненько зазвенел о графин хрустальный стакан. Лицо ее побелело. Она вскочила с места и схватилась за спинку стула. Сердце учащенно заколотилось. Она переспросила:
— Кто… кто, ты сказал?!
Краска бросилась в лицо Хасанше. «Дурак! Ах, какой же ты дурак! Так тебе и надо, дырявая голова!»
— Ну, Сарьян. А что ты… удивилась? — с трудом подыскал он слово.
— Какой Сарьян?! — крикнула Минсылу.
Хасанша понял, что играть в прятки нет смысла. Его поразило побелевшее лицо девушки.
— Какой еще, кроме нашего? Он же здесь!
— Да ты с ума сошел! Что ты несешь? Врешь, как обычно! Мама, мама, иди сюда!.. — Она метнулась к двери, потом обессиленно опустилась на диван, не сводя почти обезумевших глаз с порядком испуганного Хасанши. — Ты врешь. Он же убит, убит!
— Ох, господи, спаси и помилуй!.. — Магира-апай прижала платок к губам.
— Почему ты молчал? Почему? Какой же ты подлец!.. — Минсылу закрыла лицо руками.
— Понимаешь… — Хасанша старался говорить небрежно, как бы нехотя. — Он сам меня просил, чтобы я ни гугу о нем. А ослушаться я не мог — начальник все-таки. Узнает, думаю, как оно все потом обернется, неизвестно. Ну и молчал.
— Неправда… врешь!..
Минсылу вдруг заторопилась, стала одеваться. И, опомнившись, села на место… «Куда же я, сумасшедшая, спешу? Почему ты думаешь, что он ждет тебя?.. А вдруг и вправду… Дура, дура, поверила в его смерть. И не удосужилась даже ни разу написать Сайде!..»
Но тут же, решительно встав, не обращая внимания на Хасаншу, выбежала.
«Я должна… должна его видеть!»
Задыхаясь от быстрой ходьбы, она не шла, а летела к заводу. Еще немного, и они обязательно встретятся. Годы немыслимого терпения, выплаканные слезы, капелька надежды — все обрело новый смысл. Вот сейчас… только опуститься с горы…
И, как чувствовало сердце, готовое оборваться, она увидела его в цепочке людей, выходивших из проходной. И застыла на месте. «Броситься к нему, захлебнуться в этой обрушившейся радости в его руках…» Но Сарьян был не один.
Она в изнеможении прислонилась к забору… «Кого же он так бережно поддерживает под руку? Что за девушка?» Она отошла в тень сиреневого куста. «Что же делать? Они приближаются как раз сюда…» У нее пересохло в горле. Слезы сами потекли по щекам.
Она переводила подернувшийся туманом взгляд с девушки на Сарьяна. «Господи, не сон ли это? Не бред ли? Ее прошлое, ее невыплаканная любовь, ее горе, не зная ничего, идет ей навстречу. Выбежать?.. Нет, нет, пусть не такой будет их встреча…»
Они прошли рядом, не заметив ее. И ей вдруг показалось, что она еще раз теряет Сарьяна, но теперь уже навсегда… Неужели Хасанша прав?
Минсылу не помнила, как она добрела до дому. И, войдя в комнату, повалилась на диван лицом вниз.
Хасанша, верный своей привычке действовать напролом, между тем решил, что настало время и надо ковать железо, пока горячо. Придя домой, тут же уговорил, не откладывая в долгий ящик, родителей отправиться сватать Минсылу. Те пробыли недолго и вернулись домой возмущенные и набросились на сына:
— На позор нас выставляешь, паршивец!
— Что случилось?! — он испуганно вскочил с места.
— Что-о! — передразнил его отец. — На кой тебе сдалась эта старая дева? А гонору! И слушать не хотят. Ладно еще, я ответить сумел, мол, смотрите, в перестарках останется. Сейчас на одного парня семь девок…
Хасанша долго успокаивал разъяренных стариков.
— Да будет вам шуметь, в самом деле! Вы что ж, хотели, чтобы они с первого раза перед вами расстелились? Ничего, не мытьем, так катаньем возьмем! — Он отлично понимал, что Минсылу далеко не наивная доверчивая девочка тех лет. — Пусть успокоятся, улестим потихоньку. Надо дать им понять, что люди мы не бедные…
Но мать с отцом наотрез отказались идти к Минсылу второй раз. Хасанша отправился сам…
На этот раз его встретили удивительно сдержанно. И лишь бухарский кот, когда Хасанша уселся на стул, прыгнул ему на колени, свернулся клубком, готовый затянуть привычную песню. И Магира-апай, увидев, как недовольно поморщился Хасанша, взяла кота и бросила его на пол.
— Брысь! Это еще что такое!
Но кот не успокоился. Дождавшись, пока Хасанша отряхнет брюки, он снова прыгнул ему на колени. Разозлившийся Хасанша тряхнул коленями, чтобы сбросить нахального зверя, но тот, как ни в чем не бывало, выпустил когти и вцепился ему в бедра. И, словно забавляясь злостью гостя, поблескивал рыжими глазами, как показалось Минсылу, нагло ухмыльнулся.
Магира-апай, еле сдерживая невольный смех, вновь потянулась к нему.
— Да, да, снимите-ка его, ради бога! — взмолился Хасанша.
И тут же, брезгливо сморщившись, схватил кота за ухо. Минсылу поразило выражение жестокости, появившееся в глазах Хасанши… Кот дико заорал, суча всеми четырьмя лапами. Минсылу вскочила и вырвала кота из его рук, прижала к груди.
— Ты что мучаешь его? Взбесился!
— Да нет… я нечаянно…
— Ответь мне! — без всякого перехода насела она на него. — Почему ты скрывал все? Или совесть не чиста? Эх ты… пустобрех!
Хасанша так и застыл на стуле. Но тут же оправился и, как всегда, с тупым, присущим ему упорством заговорил о своем. Но Минсылу не выдержала:
— Вон отсюда! Ни стыда ни совести! Ни капли самолюбия в человеке! — И, не помня себя, схватилась за спинку его стула. — Чтоб ноги твоей здесь больше не было!
Он попятился к двери, в сенях больно ударился обо что-то. Вышел во двор, потом за ворота. Бессмысленными глазами смотрел на яблони, чуть колыхавшиеся под ветром. И побрел к своему дому…
Хасанша был удивительно назойлив. Получив отпор, растерявшись вначале, он, однако, не пал духом. Такая уж у него была натура. А Минсылу с тех пор всегда старалась держаться вместе с подругами по работе. А сегодня…
Задыхаясь от бега, она влетела домой. Встревоженная мать наконец спросила:
— Что случилось?
Первым ее порывом было рассказать матери обо всем начистоту. Но потом она решила, что не стоит расстраивать.
— И сама не знаю! — Она через силу улыбнулась, разделась и прошла в комнату. — Что-то все тело ломит…
— Уж не заболела ли? Лица нет на тебе…
Минсылу зажгла между тем свет, налила в кружку холодной воды и жадно выпила. И тревожно огляделась, словно Хасанша все еще был тут, в комнате.
Все произошло неожиданно. Дойдя до своей улицы, попрощалась с девчатами из комбината и свернула к дому. Не успела она дойти до ворот, как вдруг из-за угла вывернулся Хасанша и схватил ее за руки:
— Минсылу…
Она, на миг опешив, не успев испугаться, с силой вырвала руки и побежала к воротам. Он не сумел догнать ее, она услышала его: «Послушай…» И, уже открывая калитку, до нее донесся его издевательский смех и обрывок фразы: «Ты бы не ломалась…»
Ее заставил остановиться и прийти в себя как раз этот смех. В нем звучала угроза и непонятная насмешка. Она обернулась. Хасанша приближался к ней, но она уже не боялась его. И, глядя в его глаза, жадно осматривавшие ее с ног до головы, Минсылу отчеканила:
— Если б ты был человек, ты бы давно был рядом с женой и сыном. В ногах должен ты валяться у жены, понял? Да и вряд ли она примет тебя, такого… Может, разве ради ребенка… — И, заметив движение Хасанши, сказала сквозь зубы: — Не подходи ко мне!..
И такая ненависть была в ее голосе, что Хасанша не решился приблизиться. А когда, не оборачиваясь, вошла во двор, с усилием засмеялся.
…Ее вдруг затрясло от запоздалого страха и отвращения. Кружка со звоном упала на пол. И тут же раздался испуганный голос матери:
— Да ты ж больная совсем…
Кололо под сердцем. Мать дала ей валерьяновые капли. Полежав немного на диване, она встала, села к столу, взяла ручку. Давно рвавшиеся из сердца слова падали на лист.
«Сарьян!..»
Сколько раз она рвала написанное, она не помнила. В изнеможении легла. «Нет, не надо письма. Хочу видеть. Ви-деть! А вдруг это ни к чему не приведет? Не поздно ли? Не чужие ли мы друг другу? Ведь сколько испытаний между нашей последней и этой будущей встречей? Или я должна бороться за него? С кем?..»
— Надо зайти в контору, — решила она и направилась прямо в приемную директора. Увидев девушку-секретаршу, печатавшую на машинке, Минсылу, едва не запнувшись на пороге, подалась назад. Однако Дания, очевидно, успела заметить ее.
— Проходите… Вам кого? — привычно сказала она и только тут узнала ее. И растерялась, чувствуя, как кровь приливает к щекам, замолчала.
Минсылу впервые близко видела ту, которую провожал ее Сарьян. Да, она красивая. И молода. В такую, конечно, трудно не влюбиться. Минсылу пересилила себя:
— Я бы хотела видеть Сарьяна Мирхалитова.
— Сарьяна?.. — машинально повторила Дания. — Мирхалитова? Вы…
— Я Минсылу… Его…
А Дания не могла прийти в себя от неожиданности. Все происходившее казалось ей подстроенной кем-то шуткой. А, собственно, почему она удивляется? Рано или поздно это все равно должно было случиться.
— Да, да… Конечно… — прошептала она. — Я о вас много слышала, даже видела издали. Давайте познакомимся.
В приемной кроме них никого не было. Они протянули друг другу руки. Скованность первых минут прошла, но в глазах у обеих была настороженность и тревога.
— Скажите, пожалуйста, почему от вас не было писем? — осторожно спросила Дания.
— Не писала… Так уж получилось. Хотя в глубине души я не верила в его смерть. Конечно, сама виновата… — Минсылу опустила голову.
Дания осторожно прикоснулась к ее плечу и тихо проговорила:
— Я знаю, что вы очень любили… любите друг друга… Желаю вам счастья…
Ей хотелось сказать что-то еще. Но внезапно пересохли губы, глаза заволокло туманом. Минсылу взглянула на нее, и ей все стало ясно. Бедная девочка! Было видно, что она любит, любит сильно и преданно. Еще желает счастья ей. Минсылу охватила горечь. И здесь, кажется, она безнадежно опоздала…
— Я тоже видела вас. Правда, один раз, недавно, когда вы шли с Сарьяном. Я понимаю, жизнь есть жизнь. А Сарьян заслуживает вашей любви. Ну, а я… До свидания…
Минсылу, сообщив ей свой адрес, опустошенная, разбитая, еле сдерживая подступающие к глазам слезы, спустилась вниз по лестнице и вышла на улицу.
А Дания некоторое время сидела неподвижно, не в силах взяться за работу. И потом, набросив на голову платок, торопливо побежала к автобусной остановке…
Минсылу в этот день не хотелось возвращаться домой. Она долго стояла у забора. Сверху свешивались тяжелые ветви созревающих антоновских яблок. От них шел приятный аромат.
Воздух свежел. Осень в этом году подкралась тихо и незаметно. Скворцы, собираясь в стаи, днями летали над городом, готовясь к отлету. Вот уже потянулись на юг первые цепочки журавлей, в небе звучали их тоскливые крики.
Их крики больно отдавались в сердце, как прощальный привет памяти. Из темной высокой синевы лилась их печальная песня, и люди, остановившись, долго глядели вслед дальнему косяку.
Отчетливо рисуясь на фоне нижней кромки облачков, торжественно и плавно плыли остроклювые птицы. И вожак, летевший впереди треугольника, время от времени издавал торжествующе-призывные крики:
— Тор-ройк!..
И тотчас же радостным многоголосьем отзывались летящие за ним:
— Тор-ройк!..
— Прощайте, журавли! Ждем вас, окрепших и сильных, весной в родные края!..
Минсылу стояла запрокинув голову… Привыкшая после долгого ожидания сдерживать свои чувства, сжимавшая сердце в кулак, она почувствовала, что сейчас не в силах удержаться, что слезы застилают глаза. Огляделась, не видят ли прохожие.
А наверху, под облаками, плыли все новые и новые стаи…