Рано утром Сарьян, как обычно, вышел на улицу. Старик дворник, увидев его, рассмеялся:
— Добрые люди спят по утрам, ведь на отдых сюда приехали. Это только петухи у нас так рано просыпаются…
Сарьян ответил на шутку, подошел к нему. И пока тот, вытащив кисет, начал готовиться к обстоятельному разговору о житье-бытье, Сарьян взял у него метлу с длинным черенком и, весело улыбаясь, стал размашисто мести асфальт.
«Лишь дворники шагают по планете»… — вспомнилось ему. Метла мерно двигалась из стороны в сторону, сметая желтые и багряные листья, первые слезы осеннего увядания. Он огляделся. Листья ковром устилали асфальт. Падая, они раскачивались на невидимых волнах и мягко ложились на землю. Где он видел эти лапчатые добрые листья? Ах, да, на платье Минсылу, когда она бежала по березняку Кайынлыкула в тот далекий день…
Дворник удивленно смотрел на странного парня. Нашел себе занятие! «Городской, руки соскучились», — решил он; окликнул Сарьяна, но тот не расслышал его и продолжал махать метлой.
Шуршат листья. Потемневший под ними асфальт сохранял строгие очертания. Кое-где встречались вдавленные следы каблуков, Жарким было лето в этом году…
«Любопытно… — думал Сарьян. — Скоро взойдет солнце, и вот этот влажный рисунок листьев исчезнет. А эти, накрепко вчеканенные следы каблуков останутся, пока цел сам асфальт. Не так ли и память остается в тебе, пока ты жив?»
Увлекшись, он не заметил, как асфальтовая дорожка подошла к концу. Сзади послышался довольный голос дворника:
— Спасибо, сынок! Размялся немного?
Сарьян отдал метлу деду и огляделся. Кругом стояла чуть напряженная тишина, готовая взорваться утренними первыми звуками.
И вот, разрывая надвое далекую черную скалу, поросшую лесом, торжественно поднялся над ними край оранжево-красного солнца. Яркий сноп слепящего света вырвался из-за горной гряды и рассыпался по небу ослепляющими полыхающими лучами.
Взмыли ввысь с торжествующим криком птичьи стаи. Сарьян, пораженный ярким буйством рассвета, неожиданно для себя воскликнул:
— О-о, красотища-то какая!..
А солнце поднималось все выше и выше, меняя свой цвет. Вспыхнули рубиновым огнем листья, засверкала покрытая росой трава.
Удивительный край! Напоенные запахом цветов поляны и густые леса, задумчивые речные заводи с белоснежными восковыми лилиями, раскинувшийся на огромном взгорье большой город, не отделимая часть седого Урала… Шестнадцатый век. Именно здесь слово на вечную дружбу, данное друг другу русскими и башкирцами, вызвало к жизни прочные форпосты, о которые обломали себе зубы многие ханы. Стоят могучие дубы, безмолвные свидетели тех кровавых времен. Слышали они на своем веку и грохот ядер пугачевских пушек, и ржанье конницы Салавата, и гибельный свист стрел…
Здесь, на древнем плато, дважды был великий Ленин, оглядывал необозримые дали, открывающиеся отсюда. В здешних кузницах ковали революционеры свое оружие. Отсюда возгорелось пламя «Искры», здесь навечно в памяти людей остались имена Цюрупы и Якутова, Крупской и Худайбердина, Свидерского и Нуриманова.
Здесь свято хранится нетленная память о Ленине, здесь победно развевалась белая бурка Чапая, а старожилы помнят поступь героических полков Фрунзе. Огненной вехой остался в памяти Гашека, автора бессмертного «Швейка», этот город.
Было время, когда отсюда вели в далекие уголки России лишь три дороги. А теперь? Не счесть дорог, незримо тянущихся во все концы света. Гремят по всей стране дизельные моторы, которые Сарьян с товарищами звал ласково «движками». Где-то вспарывают земную твердь буровые, к которым вложена и частица их труда…
Освободившись от дум, Сарьян свободно вздохнул и внимательно пригляделся к одной росинке, застывшей на стебле былинки, и которая ярче других, разноцветно заиграла на солнце. Он хотел было сорвать стебелек. Но капля, словно испугавшись, задрожала. Сарьян отдернул руку и, глядя на алмазную каплю росы, весело проговорил: «Постой-ка ты! Зачем меня пугаешь падением? Неужели ты — моя росинка? Неужели у каждого в жизни бывает своя удивительная росинка…»
А вот подошло и время завтрака. И снова — отдых. Внезапный переход из состояния постоянной занятости в состояние этого размеренного регламентированного ничегонеделания выбил Сарьяна из привычной колеи. Он ощутил острое желание увидеть своих… Вечером, несмотря на холодноватый ветерок, Сарьян пошел к опушке леса и в раздумье присел на пенек. Сердцем он еще был на заводе. Ему вспомнился разговор с главным инженером, состоявшийся перед его отъездом сюда, в дом отдыха.
…В день своего рождения он пригласил Сарьяна к себе в кабинет.
— Дела идут неплохо, Мирхалитов, — с видимым удовольствием сказал он. — Пока не ударят холода, съездил бы ты куда-нибудь, отдохнул. Путевки есть. Устал ведь, вижу.
— Что правда, то правда, — признался Сарьян. — Все же не дает мне покоя Хасанша. Вернее, его дела. Ведь в одной деревне росли, что ни говори. И вот…
— Ты за него не волнуйся. У него своя голова на плечах. В общем, единственный у него выход — увольнение. Расчет взял, зашел проститься. Кажется мне, что он все-таки кое-что понял, Говорит, скорее всего поеду в деревню, устроюсь в МТС.
— Да… — Сарьян покачал головой. — Ну что ж. Может, выправится…
— У него, кажется, здесь дядя есть?
— Афлетун-агай? Этот — пройдоха. Он уже смылся с завода, не стал дожидаться приказа…
Сарьян вздрогнул, услышав свое имя: кто-то звал. Повернулся — Дания! Она спешила к нему.
— Вот где ты прохлаждаешься! А я-то его ищу.
Он встревоженно взглянул на возбужденное и чуть осунувшееся лицо девушки. Дания пыталась шутить, но это ей не удавалось, выдавали глаза.
— Что случилось?
— Сарьян… Приходила на завод Минсылу. Тебя искала…
— Минсылу?!
— Да, она…
Все, что рассказала Дания, не умещалось в сознании. Сарьян слушал девушку, теребя отворот пиджака, глядя куда-то в сторону, туда, где в дальней дали, над горами, клубились розоватые утренние облака. Огромная усталость охватила его. И внезапно Дания рассердилась:
— Да что с тобой, в конце концов? А она-то тебя как любит! А ты… Вместо того чтобы сейчас же броситься к ней…
Сарьян опустил голову.
— Я…
— Не говори ерунды! Все, что нужно, я ей сказала. Иди, будь же человеком.
Он закусил губу.
— Пойдем вместе, — с трудом выговорил он.
И пока ждали автобус, пока ехали в город, большей частью молчали. Слов не было. Дания сидела отвернувшись, чтобы он не увидел ее глаз. В них застыло отчаяние. Она уже жалела о своем приезде. Как глупо все!
Вот и нужная улица. И, кажется, вот этот дом, если Минсылу дала правильный адрес. Сарьян вдруг почувствовал, что ему по-настоящему страшно сделать эти несколько шагов. Он взял девушку под руку.
— Пойдем…
Она вырвала руку:
— Иди один.
— Ты только подожди меня… Не уходи.
Минсылу увидела его еще раньше в окно, и как он оставил девушку на той стороне улицы, и как пошел к дому. Сердце похолодело. Все заранее приготовленные слова вылетели из головы. Разве может она их произнести? И, едва увидела его близко, не сдержалась. Не помня себя, она вылетела на веранду, бросилась и обвила его шею руками.
— Сарьян!! — Она близко-близко взглянула ему в глаза и уткнула горящее лицо ему в грудь.
— М-Минсылу!..
И все — долгие годы надежд, затаенных обид, изо дня в день грызущая тоска, — все растаяло под горячим дыханием девушки. Действительность перестала для него существовать. Он ощущал руками живое тело ее дрогнувших плеч, запах светлых любимых волос и не забытый, единственный в мире ее голос.
Неужели это не сон? Он, Сарьян, возвратившийся из далекого небытия? И, услышав его мучительное заиканье, она готова была расплакаться во весь голос.
Вот и сбылось. Жизнь иногда бывает невероятней самой причудливой сказки. Но отчего не тает в груди ощущение утраты? Разве радость может быть горькой, долгожданная радость выстраданного ожидания? Почему кажется, что чем ближе они сейчас друг к другу, тем дальше?
— Ой, что ж мы стоим здесь…
Минсылу подбежала к калитке, выглянула на улицу, хотела позвать Данию. Но ее не было… Ее и не могло быть там, это отчетливо понимали они оба. И все-таки у Минсылу горько дрогнули губы, когда она заметила взгляд Сарьяна, брошенный на улицу.
— Я думала, ты не придешь…
— Я пришел. Вернулся вот… — он вздохнул. — Ты очень быстро поверила в мою смерть. Очень быстро.
— Я виновата. Перед тобой и собой… — Она не могла унять внезапной дрожи. На лице отразилось мучительное страдание. И как когда-то, в молодом березняке, Минсылу обожгла его губы стремительным горячим поцелуем и бросилась в комнату. Растерявшийся от этого внезапного прилива нежности, Сарьян догнал ее, стиснул ее хрупкие плечи и повернул к себе.
— Успокойся, не надо… слышишь?
Она упорно не поднимала головы. Осторожно, но решительно освободилась от его рук.
— А теперь уходи, Сарьян… Иди к Дание. Нельзя так…
Будто пламенем обожгло лицо. Порыв ветра, пронесшийся по улице, с силой хлопнул оконным ставнем. И тут же хлынул сплошной ливень. Сарьян, растерянно опустив руки, стоял посредине комнаты. Пусто, пусто на душе, будто вымели из нее все чувства. Что это за звук? Ах, да, стенные часы с кукушкой. То ли приветствуют его, то ли бьют прощание. Смешные старенькие часы, отбившие годы их разлуки. Их тиканье порой внезапно врывалось в его сознание во время боев…
— Минсылу… — тихо окликнул он девушку.
Она заговорила вполголоса. Торопливо, лихорадочно, сбиваясь на шепот:
— Это невозможно! Невозможно, Сарьян, как ты не понимаешь?..
— Погоди, Минсылу!
— Ведь она любит тебя, Сарьян. Как она тебя любит, я видела ее глаза. — Минсылу перевела дыхание. — О себе я не хочу говорить… Хотя я так тебя люблю тоже. Если б ты только знал, как я ждала! Я не хочу кривить душой. Люблю, люблю тебя по-прежнему. И все эта война! Я не виню тебя. Будь проклята война!.. А теперь иди… Я не могу… не имею права удерживать.
Сарьян, словно во сне, повернулся, вышел во двор. Как бы запнувшись на мгновенье, шагнул к воротам. Стоявшая на крыльце Минсылу смотрела ему вслед, видя лишь его расплывчатый силуэт. То ли слезы, то ли дождь застилали глаза.
— Сарьян!.. — У нее пропал голос, она закусила губу. А Сарьян уже скрылся за воротами.
Дождь шел сплошной стеной. Куда ни глянь, всюду кипящие под ливнем серые лужи. Потрясенный, то и дело прижимая ладонь к затылку, разламывавшемуся от боли, Сарьян шел, ничего не видя перед собой. Из-под ног летела жидкая грязь. За мутной стеной ливня, за раскатами грома, за ослепляющими белыми вспышками молний осталась Минсылу… «Я не хочу кривить душой, люблю, люблю тебя по-прежнему. И все эта война. Я не виню тебя. Будь проклята война!..»
Нет, дело не только в Дание. То был страх. Боязнь за себя, за нее, постыдная неуверенность в прочности выстраданных чувств. Она верит и не верит. Нет, нет, разговор еще не окончен! Сарьян перешагнул последнюю лужу, вбежал к себе на крыльцо, отряхнулся — вода текла с него ручьями. «Отряхиваюсь, как беркут на скале…» — мелькнула мысль. Он долго не мог попасть ключом в замочную скважину, руки у него тряслись…
— Ой, сынок, ты промок насквозь, — всплеснула руками мать, увидев входящего Сарьяна. — Скорей раздевайся.
А у Сарьяна радостно блестели глаза. Он обнял мать, подмял ее, закружил по комнате.
— Нашлась, мама! Нашлась!
— Кто нашлась?
— Минсылу… моя Минсылу!
— Ой, неужели?
— Я видел ее, разговаривал… Они переехали в Уфу из Средней Азии.
Ночь прошла в бессоннице. Он все время думал о ней, о Минсылу.
На другое утро, встав с постели, подошел к окну. Сияло солнце, влажная земля дымилась… «А может, она права? Ведь сколько времени не видели друг друга. Время меняет людей, меняет их чувства. А может быть, просто она встревожена? Она же не знает наших отношений с Данией. А я ничего не смог, не успел сказать ей… Она и рта не давала открыть. Нет, я должен ее увидеть еще раз!.. Сейчас. Сегодня…»
Он издали увидел ее. Она стояла у калитки, придерживая ворот синего плаща. На голове белый вязаный берет, на ногах простые черные туфли. Сарьян нетерпеливо крикнул, устремляясь к ней:
— Минсылу!
— Я чувствовала… знала, что придешь! — Она через силу улыбнулась, шагнула к нему. Он привлек ее к себе, она послушно прижалась к нему.
— Чего только не передумал за ночь!.. Голова раскалывается… Нам надо обязательно поговорить, Минсылу.
— Что ж мы стоим? Может, зайдем ко мне?
— Там не удастся как следует поговорить…
Широко распахнутые голубые глаза вопросительно глядели на Сарьяна.
Эти глаза… Любимые, зовущие, на свет их он шел через огонь атак, через боль и разочарования, они чудились ему в смертном бреду. Только не было в них сейчас того знакомого безмятежного, счастливого выражения. Окаймленные легкой тенью, они ждали, требовали ответа. Казалось, они говорили: «Зачем ты пришел? Оправдываться? Или потому, что все-таки любишь?»
Сарьян взял ее за локоть. Они медленно пошли по тротуару. Помолчав некоторое время, Сарьян повернулся к ней и спросил:
— Когда же я тебя вот так провожал? Помню, тоже шли медленно, то и дело останавливались…
— Ты провожал меня на поезд. Весной сорок третьего. Падал снег, беззвучный, пушистый.
— Да-да… А почему ты тогда не осталась в Уфе?
— И ты всерьез это спрашиваешь?
— А как же! И в боях, и когда ранили меня, все время думал о тебе. Куда только не писал! Везде, где можно, искал. А ты говоришь…
Они дошли до конца улицы… Как давно ей хотелось услышать эти слова. Слова, от которых сладко сжимается сердце. Она перевела взгляд на поросшую лесом гору на берегу Каридели[25]. И грустно произнесла:
— А теперь между нами пропасть…
— Ты о Дание…
— Она тоже человек… — Минсылу осторожно освободила руку и поправила волосы. — Я же вижу ваши отношения…
— Ах, если бы т-ты знала… — Сарьян крепко прижал ее локоть. — Она очень хорошая. В тот день, когда я тебя проводил на поезд, она встретилась мне. Спросила о тебе, кто ты? Посмеялся я, говорю, твоя будущая сноха. И сейчас ведь это она сказала мне, что видела тебя на вокзале. Я чуть с ума не сошел! После стольких поисков, когда вся надежда пропала… Не скрою, наверно, она все-таки любит меня. Но ведь у меня есть ты… Единственная!..
Минсылу не ответила. У Сарьяна пересохло во рту. Он повернул ее к себе, заглядывая в глаза.
— Почему ты молчишь?
— Сарьян, я… я чиста перед тобой. Но…
— Говори все, Минсылу. Или не доверяешь?
— Я верю, верю, но тут… — она положила руку на грудь, — тут неспокойно. Мне до сих пор наша встреча кажется сном. Кажется, отвернусь на миг, и снова тебя не будет…
Сарьян шел молча, глядя себе под ноги. Он начал понимать ее осторожность, боязнь расплескать прошлое, ошибиться. Она не только заново привыкала к нему, но и как бы прислушивалась сама к себе.
— Сарьян, милый… — мягко сказала она. — Пойми меня правильно… Не будем спешить. Не торопи меня. Ведь сколько ждали этой встречи…
У обоих было чувство, будто их счастливое и горькое прошлое и сближает, и одновременно отталкивает их друг от друга. С высоты прошедших лет оба рассматривали себя как бы со стороны. Как поется в песне, «закону лет подчинена, любовь для нас уже не пламя»? Нет, силу первого чистого чувства проверило время. И оно же, это время, должно окончательно все поставить на место.
Был чудный солнечный день. Они, вдоволь побродив недалеко от дома Минсылу, вновь оказались возле их калитки. Но домой заходить не стали. Сарьян, понаблюдав с минуту, как под стрехой мило воркуют голуби, окликнул Магиру-апай, которая усердно хлопотала в саду:
— Магира-апай!
Мать Минсылу с тревогой наблюдала за ними. У нее сжималось сердце от боли за свою дочь. Она хотела ей только одного — счастья. Но внешне она не выказывала никаких примет и потому вроде бы небрежно повернулась.
— Ау-у… Кто там? А-а… это вы… Заходите, заходите!
— Мы не будем заходить, Магира-апай, — сказал Сарьян и решительно предложил: — Идемте, пожалуйста, к нам. Мама очень обрадуется.
— Как же так, Сарьян?! — Она удивленно приподняла брови, — Вы ж, наверное, проголодались? У меня все готово…
— Пообедаем у нас, все вместе. Заодно посмотрите, где мы живем. Так ведь, Минсылу?
Да, сейчас можно было идти смело. Самое главное было сказано, и у обоих немного полегчало на сердце. Поэтому Минсылу, довольная, кивнула головой. Ее доверительный взгляд тут же перекинулся и на мать. Она, казалось, только и ждала этого, облегченно вздохнула и стала быстро собираться.
— Ладно, так и быть, идем…
Мать Минсылу, пополневшая с годами, все еще красивая, без глубоких морщин на лице женщина не заставила их ждать себя. Наскоро умывшись, надела поверх своего нарядного платья синий плащ, повязала на голову шерстяной платок, и они, вскоре сев на трамвай, поехали к Залифе-апай.
Мать же Сарьяна, видимо, только что вернулась с базара. Уморившись, присела отдохнуть на скамеечку, что под окном. Сидела она чуть сгорбившись, в длинном сером пальто, худая, состарившаяся, но очень миловидная, и о чем-то сосредоточенно думала. Услышав обрадованный голос сына: «Мам, встречай гостей!», встрепенулась, встала и, широко раскрыв объятия, пошла им навстречу.
— Боже-боже, кого я вижу! Счастье-то какое! Магира… Минсылу… — Она начала их поочередно обнимать да целовать, плача от радости.
Плакала и Минсылу с Магирой-апай. Даже у Сарьяна навернулись слезы на глазах.
Обрадованная нежданной встречей, не зная, что сказать, куда усадить дорогих гостей, носилась Залифа-апай по дому, на скорую руку собирая на стол, выставляя самое лучшее, что было. Даже из чулана принесла бутылку черносмородиновой наливки домашнего изготовления, поставила на стол, предварительно смахнув с бутылки пыль фартуком.
— Прошу… ближе к столу, — пригласила она и, легонько похлопывая по спине Минсылу, как бы про себя проговорила: — Благодарите бога, детки, что нашлись. Сарьян, наливай, сын, всем по чарочке, выпьем на радостях сладкого…
От выпитой наливки лица у всех разрумянились, глаза радостно заблестели. Беседа потекла непринужденней и веселей. Да, было им о чем говорить. Они, увлекшись разговором, даже не заметили, как начало смеркаться. И когда Магира-апай заикнулась было о доме, Залифа-апай недовольно развела руками:
— Так быстро?! Ночуйте же у нас, Магира? Еще ведь почти ни о чем ладом не успели обговорить…
— Это верно, — быстро нашлась Магира-апай. — Лучше давайте сейчас же к нам поедем. Заодно и у нас погуляем. Мой-то, наверное, уже волнуется. С утра ушли и пропали.
— Да, Хайри-агай уже пришел с работы, а в доме никого нет… Идемте лучше к нам, — поддержала ее Минсылу.
И они, долго не раздумывая, все засобирались к Магире-апай. Смех, шутки и воспоминания и в пути, и в доме Магиры-апай не умолкали. Познакомились и с Хайри-агаем. Залифа-апай, как бы помолодевшая, сидела за круглым столом и, любуясь, то и дело поглядывала на Минсылу. Вот она, не выдержав, в изумлении воскликнула:
— Глянь-ка ты, Магира, на свою дочь, вся она сияет сегодня!
Магира-апай улыбнулась. А Сарьян, поймав ее взгляд на себе, тихо, но внятно спросил:
— Мне бы, Магира-апай, вот такого сиянья принести домой, и у нас бы сразу стало светлей…
— Даст бог, понесешь, Сарьян. — ответила мать Минсылу, враз посерьезнев, вытирая уголки рта платочком: — Понесешь. Только так, чтобы не уронить… на всю жизнь…
Минсылу вся зарделась. Она — согласная и робкая — головой приникла к плечу Сарьяна.
А Хайри-агай, вынув из шкафа еще одну бутылку крепкого вина, откупорил ее шумно и снова наполнил рюмки:
— По такому случаю полагается…
Было уже далеко за полночь, когда изрядно уставшие и счастливые Залифа-апай с Сарьяном вернулись к себе домой. В комнате тепло и уютно. И Сарьяну казалось, что он и взаправду принес домой чудное сиянье любящей Минсылу…
Дания, после того как она сама привела Сарьяна к дому Минсылу, всячески избегала его. Завидев его, спешила скрыться, всячески старалась не попадаться ему на глаза. Но это ей удавалось с трудом. А на работе в приемной она держалась подчеркнуто официально и своей холодностью тоже не давала ему повода для душевного разговора.
И все же однажды они нечаянно встретились на заводском дворе. Как ни хотела Дания показаться непринужденной, беспечной, ей это не удавалось. В глазах таилась откровенная обида. Разговор не клеился. Рядом шли как чужие. Она внезапно остановилась, повернулась к нему. А пальцы теребили листья росшей у дороги акации.
— Вот так… Разошлись наши дороги…
И, прежде чем он что-нибудь успел сказать, она резко повернулась и пошла назад. Ветка акации хлестнула Сарьяна по лицу.
Он догнал ее. Остановил.
— Д-да ты что?..
— Ты не поймешь… — она грустно и как-то снисходительно улыбнулась. — Ну, а я тебя понимаю. Прощай, Сарьян!
Она почти прошептала последние слова. К горлу подступил комок, и, чтобы не расплакаться тут же, у всех на виду, она быстро ушла.
Сарьян растерянно топтался на месте. Собственно, что он мог сказать ей! Что? Чем утешить? Какими словами? Он видел, как она мучается. Понимал, что ей нелегко.
Да и кто виноват во всем? Он? Нет, жизнь, устроившая им такое испытание, требовала ответа у всех троих…
Он стоял и мял в руке ветку акации. Распахнулась дверь котельной.
— Сарьян Исангулович! Зайдите-ка, только что разожгли новый котел!
Сарьян увидел в дверях запачканное копотью лицо кочегара. Конечно, надо обязательно зайти. Сколько сил положили на эту котельную.
Он прошел в котельную. А в ушах все еще стояли слова Дании: «Разошлись наши дороги…» Не то от этих слов Дании, не то от того, что опять начало ломить виски — всегда так, стоит лишь понервничать, — Сарьян сильно наморщил лоб.
Но гудящий пылающий огонь в топке под мощным котлом сразу отвлек его от мрачных мыслей. Великолепная картина! Воздушный наддув из компрессоров взметал бушующее гулкое пламя. Оранжевые языки пламени, сливаясь в один торжествующий ослепительный вихрь, подобно гриве сказочного коня, заполнили пространство под котлом, до белого каления жгли стены, выложенные огнеупорным кирпичом, и выбивались из-за заслонки, обдавали все вокруг сухим жаром.
Кочегар время от времени поворачивал раскрасневшееся лицо к главному механику. На нем было написано то ничем не прикрытое удовлетворение, которое испытывает человек после завершения трудной и долгой работы. А в глазах метались отблески пламени. Сарьян смотрел на огонь и невольно сравнивал собственное состояние с тем, что делается сейчас в этой раскаленной пасти топки. И усмехался нехотя, напряженно…
И Дания долго не могла успокоиться.
Казалось бы, никакой недоговоренности не должно быть, все ясно как белый день. И, собственно, почему она вообразила себе, что он… если не любит, то, во всяком случае, думает о ней? И тут же упрекнула себя: «А почему ты не пожелала выслушать его? И вообще, вела себя как девчонка. Ведь не увлечение же это у тебя, а настоящая любовь. Та самая, которую ты так долго ждала! Или забыла уже, как по ночам мочила слезами подушку?»
И тут же, со свойственной ей некоторой непоследовательностью, начала обзванивать цеха в поисках Сарьяна. Телефонная трубка внезапно потяжелела в руках.
— Здесь он, дочка! — раздался чей-то голос. — Мирхали-итов! К телефону, Дания звонит. К директору, наверно.
— Я слушаю, Дания! — раздался в трубке его спокойный голос.
А она испуганно молчала. Приготовленные слова вылетели из головы. Наконец, чуть уняв бешеный бой сердца, почти выдохнула в трубку:
— Мне нужно тебя видеть… Очень нужно.
И, не ожидая ответа, положила трубку. Дания не находила себе места. «Ну, за что мне такие мучения! Рвать так рвать, ведь только что сама так решила! Что ж я ему скажу? Прямо здесь? Или позвонить снова, пусть не приходит?.. Ну, это уж ни к чему. Совсем голову потеряла!..»
Она на несколько мгновений закрыла глаза. Было, только что промелькнуло и тут же угасло мимолетное ощущение счастья… Она взглянула в окно. Поднявшийся ветер нес по двору опавшие листья. Сизая лохматая туча, охватывая рыхлыми краями полнеба, медленно шла на город.
Сарьян не заставил себя долго ждать. Встал у окна, напряженно глядя на нее. Она опустила глаза.
— Сарьян… я хотела сказать… Я не в обиде на тебя. Я понимаю… — бессвязно произнесла девушка. — Мне бы не хотелось, чтобы между нами легла черная тень…
Они стояли у окна. Влажный ветер, ворвавшись через форточку, с налета ударив в стену, взлохматил волосы Дании…
После встречи с Минсылу прошло всего несколько дней. Ничтожно малый отрезок времени… Но измученному Сарьяну они показались вечностью. Дважды он приходил к ней, но не заставал дома. Она где-то бегала, готовясь к поступлению на заочное отделение Московского института легкой промышленности. Оттуда пришел вызов. Свои документы отправила еще месяц назад, когда только оформлялась на работу в текстильный комбинат. И сейчас она растерялась. Хотела было отказаться. Но Сарьян настоял: «Тебе надо учиться». Он ободрял ее, оставляя коротенькие ласковые записочки. Передавал через мать приглашение к себе домой. Но увидеться не удавалось. Сарьян даже начал тревожиться.
И чтобы отвлечься от бесконечных сомнений, он сам старался большую часть времени проводить на заводе. Изредка перебрасывался ничего не значащими словами с Данией. Он опять начал заикаться, и сослуживцы с удивлением и сочувствием поглядывали на него.
Дания была рада установлению ровных дружеских отношений с Сарьяном. И не больше. Она сердцем чувствовала опасную грань, которую очень легко перейти. И однажды ноги ее все же привели девушку к дому Сарьяна. Понимая, что появление ее здесь прежде всего самой ей не принесет радости, она долго стояла на улице, не решаясь зайти. Наконец поборола сомнение. «А, собственно, почему бы не зайти? Мы с Залифой-апай хорошие знакомые. Могу же я справиться о ее здоровье?» — оправдывала она себя и решительно распахнула калитку.
Данию встретил сам Сарьян. Залифы-апай не было дома. Но не успела она поздороваться и пройти в комнату, как послышались чьи-то легкие, торопливые шаги.
— Мать, наверно, — сказал рассеянно Сарьян и пошел отворять дверь.
К изумлению их обоих, в коридорчик почти вбежала Минсылу. Лицо ее было лихорадочно возбуждено. Она, тяжело дыша, переводила взгляд с Сарьяна на Данию. И была в этом взгляде тревога с горечью пополам. Дания под взглядом Минсылу покраснела. Она растерялась, чувствуя себя лишней. Сарьян неловко топтался на месте. Потом он торопливо схватил стул.
— Проходи, присаживайся…
— А я… вот пришла проведать здоровье Залифы-апай… — пролепетала, как бы оправдываясь, Дания и замолчала.
Слова были лишними, и она почувствовала всю их нелепость и ненужность в попытке оправдать свое появление в квартире Сарьяна. Впрочем, Минсылу не нуждалась в ее оправданиях.
Закусив губу, Минсылу старалась успокоить себя. Нет, не так она хотела прощаться с Сарьяном. И вслух произнесла:
— Я забежала попрощаться… Еду в Москву сдавать экзамены в институт. — И добавила, задумчиво глядя на Сарьяна: — Видимо, у меня еще много нехоженых дорог… Все — впереди…
Она, не обращая внимания на Данию, решительно шагнула вперед, страстно обняла Сарьяна и крепко-крепко поцеловала его в губы. Все произошло так быстро, что Сарьян не успел опомниться.
— Все, все, милый… до скорой встречи!
И выбежала.
— Минсылу! Подожди… я тебя провожу!
Сарьян, не помня себя, выскочил на крыльцо.
Минсылу на миг обернулась, помахала ему рукой:
— Не надо, не надо! У тебя же гостья, разве я не понимаю…
Стоявшее недалеко от дома такси рывком взяло с места. А Сарьян, чувствуя, как захлестывает его всего острая, саднящая боль, обессилен-но прислонился к воротам…
Уехала Минсылу, улетела… Казалось, и сердце Сарьяна она с собою увезла.