— Слышал, обязанности главного Мирхалитов исполняет?
Взволнованный Афлетун Ширяев вытер плешину клетчатым платком. Хасанша не удивился. Эта новость ему уже известна. Но хотелось поговорить поподробнее. Они вышли из цеха. Закурили.
— А что с Идельбаем Шакирычем?
— Говорят, инфаркт.
— Переутомился. Нервная работка…
— Еще бы! Говорят, переходим на жесткий ритм. Это тебе не фунт изюма, попотеешь. Да еще сумасшедший план взвалили…
— Коренным теперь этого, ретивого Сарьяна поставили.
— Поставишь… Видал, как он за дочкой ухлестывает? Тебя-то по носу щелкнули.
Та памятная встреча всплыла перед глазами, и обида захлестнула его. Хасанша вздохнул. Такую девушку отбил. Увел на виду у всех.
— Он у меня как кость в горле, — проговорил Хасанша сквозь зубы и бросил взгляд на шедшего впереди человека, который, как ему показалось, прислушивался к ним. — Пойдем, свернем, а то поговорить не дадут.
Они свернули в переулок.
— Ты еще, как нарочно, нахваливал Сарьяна. Тоже мне, нашли кого посадить на место главного! — раздраженно произнес Хасанша.
— Да ты что!.. Он же, как клещ, вцепился в завод. И у директора в почете. И с Вишняковым они теперь не разлей вода. Надумали проводить общественный смотр! Будут проверять, как подготовлены рабочие места.
— Вот на такие опоры он и рассчитывает.
— Хм, опоры… А как же ты думал? Весь белый свет на что-то опирается… Видел бы ты сегодня, как этот ретивый вошел в кабинет Шакирова. Постоял я немного у двери. Эх, слышал бы ты, как Сарьян разносил инженеров из своего отдела! И пикнуть им не дал. Говорит, в механическом есть все возможности за счет повышения культуры труда увеличить производительность на шестнадцать-семнадцать процентов! Это, мол, разве не резервы?
— Любит он у нас погонять. И сегодня по телефону звонил.
— И что?
— Известно, что: упирает на директивы пятилетки, требует, чтобы было сделано все по организации производства. И приказал в течение пяти дней разработать конкретные предложения по механизации трудоемких процессов.
— Во заворачивает, а?
У Хасанши дернулись губы.
— Вымотался, как черт, пока бегал с выполнением его приказа. А тут еще повышенный план на подходе. Сам же видишь, из цеха не вылажу, а тут опять запарка с проклятым литьем.
— Не перестарайся, смотри, со своим подхалимажем, — хохотнул Афлетун.
— Дело не в подхалимаже, агай. У нас дела затормозятся, сразу сборный цех залихорадит. Такой шум поднимется!.. — Лицо Хасанши выразительно вытянулось, он присвистнул.
— И батыру отдых нужен. Может, в субботу махнем куда-нибудь?
— Это можно. Парней надо взять, чтоб бредень тянуть…
— Найдем. Позову Петрухина, электросварщика. А ты с Леней и Колей потолкуй.
— Это ты про токарей?
Афлетун кивнул. Хасанша, у которого поднялось настроение, потащил его к ближайшему киоску с надписью «Пиво-воды».
Афлетун вынул из кармана пол-литра. Выпили, запили пивом. Потом повторили.
Вскоре Хасанша, посапывая, размахивая непослушными руками, брел по улице. Прохожие в каком-то голубоватом тумане, приближаясь, отплывали в сторону. «Я же, кажется, пьян», — вяло думал он, неровно шагая по асфальту. «Наплевать… Главное — на что-нибудь опереться. А то упаду, а как встать, не знаю». Впереди маячил какой-от шар, уходивший от него. Теперь это было единственной целью — догнать и опереться на него. Но тот ускользал то вправо, то влево, не даваясь в руки. Несколько раз он оттолкнулся от надвинувшейся на него стены. «Дома падают… Ну, надо ж было так напороться!..»
Через некоторое время ему стало легче, а это наваждение вроде шара впереди оказалось всего-навсего лысой головой Афлетуна.
До дома Хасанша не дошел. Афлетун потащил его к себе. Хасанша упал, запнувшись о порог.
— Высоко сделал…
— Да, высоко. Мой порог, потому — высок… Но мы его сейчас перешагнем. Вот та-ак… — Он помог Хасанше подняться, довел его до комнаты. Тот уцепился за спинку стула и вскинул тяжелую голову.
— Высокий… порог… — пробормотал он.
В это время открылась дверь, и в ней появилась полнотелая молодая женщина в ярко-красном платье. Хасанша повернулся к ней:
— А-а… Люзя… здравствуй, Люзя…
Молодая женщина оказалась какой-то очень далекой родственницей Афлетуна, «моя погонялка», как он сам звал ее. Когда у Афлетуна умерла жена, он, лишившись страсти и охладев к слабому полу, так и не женился снова. С тех пор у него поселилась эта родственница, бойкая и цепкая, с решительным характером вдова. Она вела у Афлетуна все его хозяйство.
Представшая перед ее глазами картина не была для нее новостью. «Хороши, хороши, нечего сказать. Ну, прямо молодцы!» — насмешливо сказала она и, взяв под руку снова начавшего «плыть» Хасаншу, с шутками начала обливать ему голову холодной водой.
— Не шуметь! — весело пригрозила она. — А то обоих в ванну засуну!
Хасанша расхохотался.
— Слыхал, Афлетун-агай? В ванну нас с тобой. Это еще неизвестно — кто кого в ванну…
Сопротивлялся он вяло. Родственница уложила Хасаншу на диван, стянула туфли…
…Лучи утреннего солнца, пробившись через тюлевую занавеску, залили комнату ярким светом. Хасанша открыл глаза. Несколько мгновений размышлял, как он сюда попал. Отвел руку обнимавшей его «дальней родственницы» Афлетуна, встал и вышел в зал.
Вскоре они с Афлетуном шагали на завод. Хасанша то и дело потирал разламывающиеся от боли виски. «Перебрали…» — морщился он, с неприязнью вспоминая все то, что было потом. Голова гудела. В ушах попеременно звучали то слова Афлетуна в тесном переулке, то недвусмысленные распоряжения Сарьяна по телефону…
Рыбалка оказалась довольно удачной. В лесу, в стороне от шоссе, находилось небольшое озеро, богатое рыбой.
В воскресенье, ближе к ночи, они собрались домой. Но едва тронулись с места, как закапризничала машина. Мотор заглох — завести его никак не удавалось. Разбирали, собирали, опять крутили ручку… В город вернулись лишь к вечеру следующего дня.
У Хасанши, который и без того был как на иголках, упало сердце.
— Что делать? Ведь целый день прогула… — Он встревоженно посмотрел на Афлетуна. — И так Хафиз Ибатуллич волком на меня смотрит. И в парткоме, и в завкоме неприятные разговоры были. Теперь одного ждать осталось. На ковер вызовет директор или…
— Дела не из лучших, парень, — поморщился Афлетун. — Ума не приложу. Села лодка на мель…
— Я надеялся, что ты что-нибудь придумаешь, на худой конец.
Афлетун оживился.
— А ты думал как? Не зря же котелок на плечах! — Он провел ладонью по голове. — Да-а, подвели тебя прямо к обрыву. Стоит тебя ткнуть одним пальчиком, и — привет!..
— Понимаешь…
— Немедля надо дотолковаться с Мирхалитовым. На него вся надежда.
— А как?
— Как? — Афлетун прищурился. — Сегодня же приглашу в гости.
— Если пойдет…
— Он не из робких.
— А потом?
— Потом? Попьем в охотку, закусим. И начнем атаку с флангов, как военные говорят. Мол, без друзей — что без связи, что без мази: скрипит негладко, ехать гадко. То да се… И так, договоримся, авось, о твоем переводе на другое место.
— А что? Мысль…
— У меня их на все случаи жизни запасено. — Он нагнулся к уху Хасанши и зашептал что-то. — Что он, не мужик, что ли?.. Вот-вот! Было б желание, а Люзя, сам знаешь… — И, не обратив внимания на его хмурое лицо, добавил: — И таким вот манером благородная птичка — в наших руках! Не станет же он трепаться, что ночь у меня кое с кем провел.
— Да ведь…
— Другого выхода нет! — отрубил Афлетун.
Позднее они встретились в сборочном цехе. Хасанша, оглядевшись, сказал приглушенным голосом:
— Отпадает. Не до этого.
Афлетун изменился в лице.
— Ладно, подумаем… — сказал он. — Другой вариант придумать надо.
И случай подвернулся. Через пару дней Афлетун встретил выходящего с завода Сарьяна. К ним как будто ненароком присоединился Хасанша. Все трое, не торопясь, стали подниматься в город.
Афлетун, словно бы смущаясь, обратился к Сарьяну.
— Понимаешь, Хасанша влетел в неприятность…
— Знал бы где падать, соломку подстелил бы… — говоря недомолвками, Хасанша просительно смотрел на Сарьяна. — Только на тебя одна надежда…
— В чем же моя помощь заключается?
— Твоя-то? — Афлетун мгновенно оживился. — Слушай, переведи ты его в отдел главного диспетчера. Не по душе ему в механическом.
— Не могу. — Сарьян покачал головой.
Хасанша с тревожным недоумением смотрел на него.
— Или директор вообще на меня махнул рукой? И дела не хочет иметь?
— Трудно сказать. — Сарьян пожал плечами. — Он здорово на тебя обозлился. Говорит, надежд не оправдал. Так что, сам понимаешь…
Наступило тягостное молчание. Вскоре показался аккуратно срубленный просторный дом Афлетуна. Он его приобрел в годы войны. Денег у него тогда было много. С продовольственного склада вывозил мешками муку, крупу, ящиками консервы… Одним словом, служба была отменной. А когда его поймали за махинации и воровство, сумел-таки вывернуться. И на заводе он ухитряется, как он сам говорит, «комбинировать»…
Хасанша, машинально разглядывая дядин дом, повернулся к Сарьяну:
— Может, вначале ты зайдешь к директору?
Сарьян не спешил с ответом. С первых же дней работы на заводе он дал себе слово и до сих пор крепко держал его — никаких скидок по знакомству, никаких поблажек. Некоторые обижались, это естественно. А Хасанша… Слишком хорошо он его знал, слишком… Вот он, пыхая дорогой папиросой, шагает — нет, шествует — по деревенской улице… Измученное лицо Сайды… Унизительное «выбивание» брони… вырванная из горла рекомендация в институт… И совсем недавнее — берег Агидели, всхлипывающая Дания, перекошенное злобой лицо Хасанши… Нет, с него хватит!
— Нет, с этим разговором я к нему не пойду, — решительно сказал он. — У Степана Федоровича есть свои соображения. С ним согласны и секретарь парткома, и завком.
— Конечно, к ним присоединился и ты? — усмехнулся Хасанша. У него слегка дернулась верхняя губа. — Выходит, мне одно остается — уйти совсем.
— Куда?
— Это я сам знаю. — Хасанша отвернулся. И, видя, что эти двое вряд ли смогут договориться, Афлетун сказал примирительно:
— Да будет вам петушиться. Лучше зайдем куда-нибудь, посидим. Поговорим толком.
— А мы уже обо всем поговорили. Никуда заходить не стоит.
Они были уже рядом с домом Афлетуна. Распахнулась зеленая калитка, из нее, улыбаясь, вышла молодая женщина. Крашеные волосы рассыпаны по плечам, довольно миловидна. На левой щеке темнела родинка.
— Уже пришли? О, у нас гость! А я только собралась было в магазин. — Она, чуть склонив голову, посмотрела на Сарьяна. — А вы… не узнаете меня?
— Извините, что-то не припоминаю…
— Ну и память стала у мужчин! — она кокетливо погрозила пальцем. — Ну-ка, вспомните! На за-во-де, когда я приходила к Афлетун-агаю.
— Возможно… Запамятовал. — Он улыбнулся и повернулся к спутникам. — Я пошел, всего хорошего.
— Что ж с тобой поделаешь, коли зайти не хочешь, — сожалеючи сказал Афлетун. — Может, проводить?
— Не стоит. — Сарьян кивнул в сторону женщины, которая собиралась идти в магазин. — У меня же есть провожающий…
Родственница Афлетуна оказалась весьма говорливой. Не успели отойти от калитки, как она, играя глазами, протянула руку:
— Познакомимся: Люзя!
— Сарьян.
— Сарьян… Красивое имя, — отметила вдова и тут же с женской непринужденностью стала расспрашивать его — кем работает, с кем живет и почему — это даже странно, такой видный парень! — не женат. «Уж не задумал ли остаться старым холостяком? — рассмеялась она. И добавила, вздохнув: — Не люблю старых холостяков — черствеют с годами, скупыми становятся. На корню сохнут…» Потом, пытаясь перепрыгнуть через выкопанную строителями траншею, поскользнулась, охнула и, жалобно сморщившись, сказала: «Нога… Подвернула, наверно». И, поддерживаемая Сарьяном, села на скамью около сквера.
Вечер был тих и ясен. Они посидели на маленькой скамеечке под молодым кленом, ожидая, пока уляжется боль в ноге Люзи.
Вдруг Сарьян увидел спешившую куда-то Данию и рывком встал с места. Она шла легкой, почти летящей походкой, то и дело отбрасывая назад волосы. И такая победительная молодость была во всей ее тонкой, стремительной фигуре, в тонком лице, что он долго провожал ее глазами.
…Сарьян с удивлением отметил, что ноги несут его опять к заводу. «Въелось в кровь», — усмехнулся он, но домой уже не повернул; зашел поужинать в ашхану[24] и всю ночь провел со слесарями, ремонтировавшими станки, с бригадой монтажников, приступивших к сборке нового оборудования…
Наступал рассвет. Сарьян, заложив за спину руки и ссутулившись, шел по заводскому двору. Ветер трепал полы пиджака. Взгляд его был хмурым. Временами он останавливался, раздраженно поправлял кепку и тер ладонью висок.
Нервничал он не зря… У него было такое ощущение, что сжатая туго пружина к началу нового месяца внезапно теряла свою упругость; как будто рабочие, обессилев, садились отдохнуть.
Неподвижно застыл и паровоз, обычно сновавший между цехами, заполняя территорию сизым дымом. У топливного склада заснул экскаватор, опустив на землю ковш, наполненный угольными брикетами. Не видно ни машиниста, ни шоферов машин, занятых вывозом угля. Даже заводской гудок, как ему показалось, с запозданием гудел сегодня особенно уныло, с хрипотцой, будто давясь от натуги.
Непривычно молчаливыми были и цеха. Все это настолько казалось диким, невероятным, что Сарьян чувствовал почти физическую боль от этой тишины. «Дела… Довели завод до ручки. Вот тебе ягодки штурмовщины! Когда ж мы ее в гроб загоним?!»
Сарьяну вспомнился давний случай. Шла отправка хлеба на элеватор. Работали сноровисто, быстро, одна за другой нагружались подводы.
— Гнедого мерина побольше нагружайте, — подсказал председатель. — Выдюжит, здоровый.
Нагрузили. Мерин взял с места легко. Но впереди был подъем. Ребятишки, споря — вытянет или нет, — шумной ватагой провожали возчиков вплоть до окраины, где начинался подъем.
— Но-о, родимы-ый! — слышались ободряющие голоса возчиков.
А мерин, без видимого напряжения, разом перевалил взгорье. И с тех пор подводу нагружали все тяжелее и тяжелее — «вытянет!». И уже не только мальчишек, а и взрослых захватил какой-то темный, дурацкий азарт…
В один из рейсов заметили, как тяжело дышит конь, взбираясь на подъем. Слегка отпустили чересседельник, не помогло. Уже на полдороге стало ясно, что лошадь изнемогает. Спина покрылась терпким потом, на губах запузырилась пена. А когда мерин встал, в изнеможении опустив голову, встревоженные возчики бросились к телеге:
— Но-о-о! Подтяни-ка кто-нибудь подпругу!..
— Погоняй! Остановится, не сдвинешь!
Казалось, что мерин немного набрался сил. Потом вдруг встал, и крупная лихорадочная дрожь пробежала по телу. При новой попытке сдвинуть подводу лопнул левый тяж. Мерина внезапно повело за крутой откос дороги, но воз тянул его назад. И царапая землю копытами, он рухнул наземь…
Не то ли самое происходит сейчас с заводом? Начало месяца — работа идет без особых волнений. А потом, как по хорошо задуманному плану, начинается неразбериха. Сколько сверхурочных выплачено только лишь за полгода! А потерь от брака? Так нет, считается, что все в порядке, даже премии идут. Сарьян остро переживал это, чувствуя собственное бессилие. И, естественно, волновали его дела механического.
Он зашел и сразу же увидел Рахмаева, озабоченно глядевшего на металлический хлам, валявшийся неподалеку.
— Видал? — обратился он к Сарьяну. — План такой дали, что металлолом убрать некогда. — И добавил неожиданно: — Удивила меня выходка Хасанши…
— Бывают у него такие заскоки.
Начальник цеха, порывшись в карманах своего темно-синего пиджака, делавшего его чуть солиднее, полнее, достал старую трубку и закурил.
— Не-ет, парень, терпеть такое больше нельзя, как хочешь.
Сарьян припомнил события последних дней.
В механическом цехе и так не хватало токарей. И, как назло, вместе с Хасаншой на рыбалку уехали два токаря. На важнейшем участке создалось как никогда напряженное положение. Не получая нужного количества выточенных валов, без дела сидели и фрезеровщики, и сверловщики, и шлифовальщики. На длительный перекур ушла и бригада сборщиков.
Это был форменный, небывалый скандал на весь завод. Да что там говорить — позор! Стали искать выход из этого дурацкого положения. Иванченко и Сэскэбикэ сказали, что они готовы встать за станки. Были переведены сюда временно два токаря из инструментального. Но теперь не было человека на экскаватор топливного склада. Вместе с Хасаншой был на рыбалке и машинист Петрухин. Выручила Мархаба-апай: «В конце войны мне приходилось работать и на экскаваторе. Авось, справлюсь». Во второй смене ее сменил один рабочий из транспортного. Экскаватор жадно грыз угольную гору. То и дело подъезжали к термическому цеху груженые самосвалы…
Сарьян внимательно взглянул в припухшие, покрасневшие глаза Рахмаева. Кольнула жалость: не спал. Трудно ему все-таки. Возраст не тот…
— Какого ж черта он держит там, на рыбалке, ребят? Ведь знает, что на смену. Вот подлец… Или, может, машина поломалась?
— А может, напились…
Сарьян решительными шагами направился в заводоуправление. Нет, видать, правду говорят — как волка ни корми, а он… Вот так и Хасанша. Сколько же можно возиться с человеком. Ведь не мальчик же!..
В последнее время у него все больше крепла мысль о том, что нарушение трудовой дисциплины — прямое следствие неритмичной, лихорадочной работы. И всю опасность привычки к штурмовщине он понимал отлично. И вряд ли яснее понимал это кто-нибудь, кроме главного инженера. Но почему же, думал Сарьян, главный не обрушится на нее со всей своей страстностью? Испугался больших хлопот, необходимости дополнительных мероприятий в связи с реорганизацией производственной технологии? Конечно, испытанный, стабилизированный, привычный метод легче, кто спорит? Но уж слишком демагогически и наивно звучали слова главного инженера, когда он заявил во всеуслышание: «У нас нет штурмовщины. У нас — штурм. Штурм высот коммунизма». Хорошие слова. Но коль так — дай возможность коллективу шагать широко, уверенно, не спотыкаясь! Чтобы рабочий не думал с опаской о том, что приближаются дни горячки. В пылу спора Сарьян высказал это Шакирову. И он, после крупного разговора с директором, бросил Сарьяну: «Вопросы лучшей организации производства, видно, никогда не сойдут с повестки дня. Пора думать о новом графике…»
Взялись было крепко, с великой охотой, да вот главный инженер заболел, работа встала на полдороге. Но Сарьян, несмотря на то, что был занят по горло планом, не забыл о графике. Напряжение росло, вместе с тем яснее проявились последствия фронтовой контузии. Привычно зашумело в ушах, несколько раз кружилась голова, чаще стал заикаться. Но он убеждал себя, что все это временно. И лишь мать слышала, как сын сквозь зубы стонет ночами.
Наконец-то готов многострадальный график. Кажется, смело можно пойти с ним к директору…
Задумавшись, Мирхалитов не заметил, что поднялся на второй этаж заводоуправления.
— Здравствуй, Сарьян!
Он, устало улыбнувшись, зачем-то снял кепку.
— Здравствуй, Дания… — Сарьян вошел в кабинет главного механика и с удовольствием сел за рабочий стол. Вообще этот день можно считать удачным — состоялись обстоятельные разговоры с директором, секретарем парткома о важном, наболевшем.
А через два дня…
…Директор произнес заключительное слово. Небольшая бетонированная площадь перед заводоуправлением заполнилась участниками только что состоявшегося совещания. Тут были представители всех служб — плановики, экономисты, начальники цехов, технологи, конструкторы, снабженцы. Разбившись на группки, говорили о том, о чем только что шла речь.
— Не знаю, Сарьян, не знаю. Боюсь, сорвут график. Уж я-то знаю эти подготовительные цеха! — Рахмаев покачал головой, зажег трубку и молча стал наблюдать за работой строителей на горе, сносивших старые дома и готовивших бульдозерами площадки для новых. — Вон, посмотри, как вкалывают ребята… Ну и ну…
Сарьян, озабоченно сдвинув брови, взглянул на гору.
— Кто в лес, кто по дрова. Смотри — одни сгребают в кучу, другие тут же топчут, разбрасывают.
— А у нас так не бывает? Не замечаешь параллелей? Каждый отдел варится в собственном соку, имеет собственные наметки, а взаимодействия — никакого.
— Да, график составили. Думаю, что с неразберихой мы все-таки покончим.
— Твоими устами да мед пить. Нет, ты прав, конечно, без жесткого графика и думать нечего о повышении производительности. — Начальник цеха продолжал пристально наблюдать за работой строителей. Вот два бульдозера, встав рядом, подхватили ножами груду земли. С каждым метром рос движущийся перед ними земляной холм. Вскоре за ним скрылись кабины тракторов.
— Видал? — кивнул в их сторону оживший Рахмаев. — Артелью и батьку легче бить.
И заговорил, помолчав, вновь о новом графике:
— Большое это дело, однако. Планировать работу за месяц вперед. Зашевелятся и снабженцы, под корень бьют нас перебои. Ну, если с графиком все будет нормально, этого пока будет больше чем достаточно при нашей, как говорится, бедности.
Стоя с начальником цеха, Сарьян невольно прислушивался и к другим разговорам. У них тоже, впрочем, на языке было одно — новый график. И все поглядывали на гору, откуда доносился лязг и грохот бульдозеров. Сарьян чувствовал в себе веселое возбуждение. Кажется, лед тронулся.
Неподалеку был и Хасанша. Он стоял рядом с Афлетуном, прижавшись к решетчатому ограждению, рассеянно глядя на бульдозер, крушивший очередную развалюху. Над склоном горы клубилась желто-бурая пыль. Блестели на солнце кабины новеньких бульдозеров.
— Мощные игрушки… — как-то неопределенно пробормотал Афлетун и, глубоко вздохнув, добавил: — Знаешь, Хасанша, мне очень жаль вот этих домиков. Ведь какой здесь был тихий уголок!
— А там что — коммунальные дома будут ставить?
— Конечно. У них свой график…
Хасанша не ответил. А бульдозеры, словно дорвавшись до настоящей работы, с веселой яростью продолжали крушить развалины…
Сарьян стоял в центре механического цеха. Вокруг него, пересекая цех в различных направлениях, сложно переплетаясь между собой, как паутина, дрожали линии трансмиссий, ремни многочисленных приводов. Сарьян, морщась, оглядывал свое хозяйство: «Дождемся ли дня, когда не будет этих ремней? Девятнадцатый век, да и только…»
Почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, он обернулся. На него в упор смотрела Сэскэбикэ. Взгляд был невесел, с вызовом.
— Ты чего, Сэскэбикэ?
— Да вот… читаю лозунг. — Она кивнула на противоположную стену цеха. Но Сарьян понял, что волнует девушку другое. Лицо Сэскэбики даже порозовело от еле сдерживаемого недовольства. Он погрозил ей пальцем, улыбнулся.
— Ладно, говори, чего там? Не томись. Или с матерью что? Не вижу ее на работе.
— Хорошо бы, если навестил. Все ж мы все с одного цеха.
«…Мы с одного цеха». Вроде обычные слова. Но они заставили его призадуматься. К вечеру никакого совещания не намечалось. После окончания работы, долго не раздумывая, он отправился к Мархабе-апай.
Дверь открыла Сэскэбикэ. Она рассмеялась.
— Легок на помине. Только что тебя вспоминали!
— И, конечно, с худшей стороны?
— Ну, ты-то знаешь, мама у меня на язык остра, лишнего не похвалит.
Они прошли в большую комнату.
— Ты посиди здесь, я сейчас! — Сэскэбикэ кивнула на широкий диван, а сама выскользнула в боковую дверь. Узорчатые занавески на окнах заколыхались от дуновения воздуха.
А вскоре в дверях показалась Мархаба-апай, вслед за ней Сэскэбикэ, набросившая на плечи коричневый халат. Лицо крановщицы было исхудавшим, но на губах — знакомая приветливая улыбка. Сарьян удивленно поднял брови. Смотри-ка, на ногах!
— Ничего, ноги таскаю еще, Сарьян! — весело сказала она и тяжело присела с ним рядом. — Через два-три денька на работу выйду. С сердцем вот что-то…
Она живо стала расспрашивать о заводских новостях. Выздоровел ли главный инженер? Как с внедрением нового графика? Решительно одобрила решение уволить прогульщиков-токарей и тут же спросила:
— А где Яныбаев? Он в стороне, что ли, остался?
— Не должен остаться. Хасаншу по всей строгости закона следует наказывать.
Сарьян охотно, со всей обстоятельностью удовлетворил ее любопытство и, видя, что женщина устала, заторопился уйти. Но Мархаба-апай запротестовала:
— И не думай, сейчас чаю попьем. А то обижусь…
Оживленный разговор продолжался за столом, вскоре он снова свернул на здоровье хозяйки.
— На курорт нынче отправляем маму, — сказала Сэскэбикэ.
— Ну и отлично. А куда ты собираешься?
— Не люблю далеко ездить. — Сэскэбикэ порылась в тумбочке, достала альбом и вытащила из него несколько фотографий. — Вот, посмотри. Снималась в Бирском доме отдыха.
Сарьян пробежал глазами фотографии, и вдруг среди группы отдыхающих мелькнуло знакомое лицо. До боли знакомое… «Нет, не может быть! Минсылу?! — Он поднес фотографию к глазам. — Чепуха какая-то, просто показалось. Черты лица похожи…»
Но виденное лицо маячило перед глазами. Он невольно вспоминал его, шагая к дому. Однако как бьется сердце! Нервы ни к черту! Ведь он уже привык к постоянной, затаившейся в сердце боли.
Он остановился. По отлогому склону горы рассыпаны, как костяшки домино, дома. А вдруг… а вдруг в одном из них вечерами загорается единственный в мире свет — свет надежды и счастья? Ведь бывает же в жизни неожиданный подарок.
Над головой замелькали ласточки, полосуя во всех направлениях вечерний воздух.
Эх вы, касатки быстрокрылые!..