Когда Сарьян вернулся на завод после окончания института, жизнь Хасанши пошла, как говорится, кувырком. Неприятности посыпались одна за другой… Еще не так давно он невозмутимо восседал в кабинете. Никто не нарушал его покоя. Хасанша поморщился. В селекторе прозвучал требовательный голос начальника планово-производственного отдела:
— Механический!
Хасанша вздрогнул. Машинально ответил:
— Слушаю.
— Узлы в сборочный цех отправлены?
— Должны были отправить. Схожу узнаю… — торопливо ответил Хасанша, как вновь раздался властный голос:
— Послушайте, Яныбаев, вы же заместитель начальника цеха по производству. И вы даже не в курсе дела!
Вот и вправду, на бедного Макара все шишки валятся. Эти злые упреки — прямое обвинение в беспечности! — прозвучали и на планерке производственного отдела. Когда его попытки оправдаться ни к чему не привели, показная невозмутимость сразу же слетела с лица. Хасаншу охватило странное оцепенение. Во всем, что он видел в последнее время, — в том, как возмущалась бригадир Сэскэбикэ Аралбаева из-за пролитого на пол масла, как возбужденно-приподнятым было настроение начальника цеха Рахмаева и мастера Петра Иванченко, — во всем он видел радость по поводу возвращения Сарьяна на завод. И все это звучало как бы обещание скорых и ощутимых перемен. И сердце невольно охватывала тревога, словно оно предчувствовало что-то.
Нет, он не думал сдаваться. Хасанша отгонял от себя мрачные мысли, был деятелен и внешне весел. Но стоило остаться наедине со своими думами, как горькие мысли снова одолевали его. В довершение ко всему, как-то сходя с трамвая, случайно подвернул ногу. Вообще в последнее время у него все стало валиться из рук. Дошло до того, что утром, когда торопливо брился, нечаянно порезал подбородок. «Осторожнее надо, сынок, осторожнее!» — услышал он голос отца, и в его словах ему вдруг почудилось более серьезное предостережение. Хасанша, который раньше брился через день, теперь каждое утро проводил у зеркала с лезвием в руках. «И чего он так прихорашивается? — думал, поглядывая на него, отец. — К добру ли? И руки вон как трясутся…»
«Не к добру…» — думал сам Хасанша, вспомнив нежданную встречу с Сарьяном на берегу, и окончательно уверился в собственном невезении. Сегодня, например, имя Сарьяна не сходило с языка Хафиза Ибатулловича. Его позвали к директору, видать, решалась судьба Мирхалитова.
Хасанша, растерянный, чувствуя неприятную дрожь в ногах, — будто подхватил малярию, — пошел к себе в кабинет. «Как оно все будет? — мучительно размышлял он. — Все ли я сделал? Может, действительно выйдет по-нашему? Вроде бы везде, где нужно, побывал, поговорил. Даже Афлетун-агай похвалил: мол, правильно, стучи в семь дверей, чтобы открыть одну. Но узнав, что он, Хасанша, по-доброму не поговорил с Сарьяном, с видимым сожалением сказал: «Э-эх, Хасанша, Хасанша… Надо считаться с тем, что у Мирхалитова солидный авторитет. С этим выскочкой в открытую не схлестывайся, зубы обломаешь, еще раз тебе говорю. А теперь пора ошибку исправлять, сходи и извинись перед ним, потолкуй по-дружески…»
Но не все получилось так, как ему хотелось. Сарьян держался подчеркнуто строго и на просьбу Хасанши извинить за тогдашний случай не ответил. Только Яныбаев перевел разговор на другое. Они некоторое время постояли в проходной, говоря о том, о сем.
— Ты что, и мать привез сюда? — спросил Хасанша.
— П-подумал, подумал и п-привез. Вместе веселее. Да новая моя квартира хоть куда. Так и живем вдвоем.
— А дом в деревне? Продали?
— Нет, не продали, Сайде оставили. Ну, если он ей будет не нужен, так, в крайнем случае, хоть на дрова.
Услышав имя бывшей жены, Хасанша помрачнел. Глухо спросил:
— А жениться не собираешься?
— На ком прикажешь? — Сарьян, сверкнув глазами, отвернулся.
Хасанша же в свою очередь сразу почувствовал в том внешне безразличном вопросе такую жестокую тоску, что на миг жалостливо взглянул на него. Потом, равнодушно пожав плечами, закурил. Разговор сам собой потух. Они распрощались.
А между тем Хасанша отлично знал, где сейчас Минсылу. Лишь неделю назад он неожиданно встретил ее на крыльце универмага. Но ничего не сказал о ней Сарьяну.
Минсылу, похоронив Максима Ковалева, той же осенью уехала к родителям. И лишь недавно они все вместе вернулись в Башкирию. Неудержимо потянуло в родные края. Поселились в Уфе.
— Что ж ты и носу не кажешь? Могла бы зайти, наверно, — упрекнул ее Хасанша при встрече.
— Да пока с жильем устраивались… — уклончиво ответила она.
— Ты не забывай все-таки. Как-никак, вместе росли…
— Но что еще у нас общего? Извини меня…
Хасанша, обычно никогда не лезший за словом в карман, на сей раз растерялся. И никак не мог найти быстрого и не менее колючего ответа.
Нет, это была уже не прежняя Минсылу. Твердый взгляд много повидавших глаз, решительный к ровный голос. Хасанша почувствовал себя неуютно под ее взглядом.
— Наломал я в свое время дров, Минсылу, что было — то было… — пробормотал он с видимым смущением.
То ли всерьез приняла она его покаянные слова, поверив в его искренность, то ли заговорили в ней воспоминания, но она заметно смягчилась, начала расспрашивать о деревенских новостях, вспомнила Сарьяна, поинтересовалась здоровьем Сайды и маленького Анвара.
После этого Хасанша сам решил заглянуть к ним домой.
У него мелькнула рискованная мысль «прибрать к рукам» Минсылу, хотя в глубине души он не очень-то верил в это и сам. Во всяком случае, делал вид, что он ничего не знает о ее судьбе. Сейчас, после разговора с Сарьяном, он злорадно вспоминал свой вопрос, касавшийся его женитьбы… Оказывается, тот и не знает, что Минсылу переехала в Уфу. Или между ними черная кошка пробежала? Хасанша, в общем, был доволен.
«Кажется, все сделано как надо. Да и взаимоотношения с Мирхалитовым вроде наладились». Он был почти уверен в том, что тот не согласится выживать его, Хасаншу, с теплого места заместителя начальника цеха.
Хасанша, наморщив лоб, смотрел в окно. В дальнем конце цеха он увидел разговаривавшего с начальником Афлетуна-агай. «Э-э, значит, Хафиз Ибатуллич уже пришел, — чуть не вслух сказал он. — Чего ж я здесь торчу?»
Он поспешно вышел из кабинета, стараясь унять в себе тревогу и одновременно надеясь на что-то. Но худшие предчувствия его не обманули.
— Взгляни-ка, Хасанша, что тут происходит! — Лицо начальника цеха было хмурым. — Что за напасть такая? Впереди третья декада, напряжение растет, а здесь черт знает что происходит! — Он обернулся и рывком открыл дверь инструментального склада. — Взгляни, ни одного молотка нет. На полках хоть шаром покати. Брать берут, а чтобы возвратить, об этом не думают. Учет запущен. В тумбочках токарей десятками валяются резцы, поржавели, не заточены… Разве это дело, товарищ Яныбаев?
«Плохи мои дела, — мелькнуло в голове у Хасанши. — Таким злым давненько я его не видел, однако. Нет, сейчас нельзя оправдываться и сваливать вину на кого-то. Изберем другую тактику, пожалуй…»
— Меры будут приняты, — поспешил сказать он. — Строгальный станок уже отладили и пустили. Детали контролируют сами мастера. Вчера и сегодня ни один шуруп отдел технического контроля не вернул.
— А почему с резцами такое положение?
— Мы с Афлетуном-агай уже начали мероприятия по регулярному сбору-заточке резцов. В начале того месяца все должно наладиться.
Хафиз Ибатуллович цепким всевидящим взглядом обвел до мелочей знакомый ему цех.
— Наладится, наладится… А конец месяца на носу.
Он выколотил догоревший табак из трубки, тронулся с места.
Через минуту он уже был на станочном участке и там распекал кого-то.
— И все из-за него… — начал было Хасанша, имея в виду Сарьяна, но стоявший рядом Афлетун-агай дернул его за рукав:
— Давай не шуми. Обмозговать надо. — И, почесав лысину, добавил: — Сегодня же сходи к Хафизу Ибатулличу, прямо домой…
— Домой?!
— Ну да, домой. Посидите, потолкуйте, человек же он, в конце концов. Не выгонит, авось. Что-нибудь да выйдет из разговора… И потом… позавчера Ибатуллич искал мясо на базаре… Да баранины хорошей не было, одна тощая говядина.
— Понятно… — протянул Хасанша, лицо его посветлело.
— Вот-вот. Скоро смена кончается, не задерживайся на заводе…
Рахмаев жил недалеко от дома Хасанши. Но, как ни странно, Хасанше у него бывать редко приходилось. А как ему хотелось запросто появляться в его доме, быть близко знакомым с семьей. В этом был прямой смысл. Оказаться другом, своим человеком в семье Рахмаева, которого уважали за справедливость и честность, и таким образом в какой-то мере поддержать свой престиж, повысить свой авторитет. Но намерения оставались намерениями. Хасанша побаивался резкого, независимого характера своего прямого начальника. И предпочитал держаться на дистанции. Но сегодняшний визит дальше никак нельзя было откладывать. «Какую же подходящую причину придумать? Как угодить своенравному старику? Или в самом деле последовать совету прожженного пройдохи Афлетуна-агай? Сейчас и в самом деле мясо — ходовой товар, да и по цене ой как кусается. Попробую!» — решил он. Завернул в клеенку половину молодой жирной бараньей туши и вышел на улицу.
У Хасанши почему-то крепла уверенность в благополучном исходе дела. Приятно холодила бок туша барана. Предстоящая встреча предстала перед ним в радужных красках… Но вдруг рядом с ним послышалось тарахтенье мотоцикла. На нем восседал возбужденный Иванченко. Он резко затормозил рядом с Хасаншой.
— Не слышал? Литейщики-то нас обогнали!
У Хасанши упало сердце. «Начальник три шкуры спустит!» — ахнул он про себя.
— Откуда знаешь?
— Только сейчас у проходной «Молнию» повесили. Литейщики опережают план на двадцать процентов. А мы все у сотни еще топчемся!
Петро, вздымая пыль, помчался по улице. Хасанша, неприятно встревоженный, приблизился к знакомому трехэтажному каменному дому.
Номер квартиры Хафиза Ибатулловича он знал, искать не пришлось. Рахмаев, увидев его в окно — растерянного и встревоженного, — сам вышел ему навстречу.
— Э-э, Хасанша! Нежданный гость, входи! — И тут же озабоченно посмотрел ему в глаза: — Случилось что-нибудь на заводе?
— Нет, нет, Хафиз Ибатуллич, — встрепенулся Хасанша и через силу улыбнулся. — Прихожу сейчас домой, вижу, мясо привезли. По пути в цех решил к вам завернуть… Сами знаете, летнее время, с мясом туго. Вот, принес немного… Только не обижайтесь, подарочек маленький…
— Подарок?! Гм… — Хафиз Ибатуллович, явно смутившись, повернулся к двери. — Заходи, посмотришь, как мы живем…
«Вот человек, скажи пожалуйста! — ворчал про себя Хасанша, идя за ним. — Отвернулся и — привет. Хоть бы спасибо сказал».
А странного ничего в поведении Рахмаева не было. Хасанша просто не понимал того, что выросший в Катав-Ивановске в семье горнорабочего — семье суровой и честной, — Рахмаев не привык к разного рода подношениям и благодарностям. И все потому, наверно, не очень-то податлив и сговорчив он был по своему прямому характеру.
К революционному движению Хафиз примкнул еще совсем молодым. И в 1918 году, летом, когда Советская страна оказалась в огненном кольце, он вместе с рабочими поднял восстание и ушел в горы. Вместе с катавивановскими партизанами взрывал мосты, пускал под откос поезда, громил тылы белых, наводя панику. Часть южноуральских партизан, весной девятнадцатого, перевалив через скалистый хребет, прорвала вражеский фронт и соединилась с регулярными частями Красной Армии. Среди них был и он, командир кавалерийского отряда.
А вскоре горячий аргамак понес своего седока — двадцатилетнего командира эскадрона — в сражения, которые разворачивались на Восточном фронте. Девять раз был ранен Хафиз и каждый раз возвращался в строй. За исключительную храбрость Советская республика рукой командующего пятой армией Тухачевского прикрепила к груди Хафиза орден Красного Знамени.
Освободили Златоуст, вышвырнули колчаковцев за Урал. Хафиз был горд от сознания того, что завет заводчан: «Возвращайтесь с победой!» был выполнен и что на алом стяге революции есть и его капля крови. И события тех далеких огненных лет были для него теми безошибочными ориентирами в жизни, по которым он шел долгие будущие годы. Жизнь шла нормально, вырастил двух сыновей.
Беда Хасанши заключалась в том, что он, в сущности, не знал Рахмаева. Не знал главного, что составляло все содержание его жизни, хотя долгое время работал с ним бок о бок. Нет, он, конечно, слышал о его заслугах, но все это проходило мимо его сознания. Таких людей было много вокруг… И вот теперь, переступив порог, он деловито спросил его, опустив ношу на пол:
— Хафиз Ибатуллич, а куда мясо положить?
Тот не ответил. Чувствуя себя крайне сконфуженным, хозяин с облегчением увидел в проеме двери свою высокую худощавую подругу, ласково осведомился:
— Готов ли чай, женушка? Гость у нас…
— Готов, готов. Как раз ко времени гость. — И пожилая женщина, еще не утратившая остатков былой красоты, вошла в комнату. — Проходите.
Хасанша, делая вид, что не замечает помрачневшего лица начальника, потихоньку отодвинул в угол сверток с мясом и, торопливо сняв ботинки, прошел в комнату.
Возле широкого окна, выходящего на улицу, свободно раскинув глянцевитые густо-зеленые крылья, стояла пальма в деревянной кадке. А так в комнате, в ее обстановке не было ничего привлекательного. Обычный добротный круглый стол, диван с высокой спинкой, массивный расписной посудный шкаф, несколько стульев, этажерка, набитая книгами, газетами и журналами. Вот и все. «Не густо», — оценил Хасанша.
Напившись чаю, Хафиз Ибатуллович как бы немного оттаял и подобрел лицом.
— Вот ты говоришь, подарок… — издалека начал он. — Хочешь, расскажу тебе про один подарок?
— С удовольствием послушаю.
— Ты видел когда-нибудь шпаги, изготовленные из стали, которую отлили по рецептам знаменитого российского металлурга Аносова?
— Слышал вообще-то.
— Слышал, говоришь… Мать, принеси-ка тот подарок! — Хафиз Ибатуллович встал, подошел к двери, взял из рук жены великолепно сделанную шпагу и легко вынул ее из ножен. Хасанша не удержал восхищения, когда на голубоватой, подернутой прозрачной дымкой зеркальной поверхности клинка вспыхнули солнечные лучи. — Вот она! Ее даже в дугу можно согнуть так, что острием коснешься эфеса. Перерубает легко стальную проволоку, а на ней не остается ни одной зазубринки.
— Можно я посмотрю? — Хасанша протянул руки. — Какая тончайшая работа, какое исполнение! Вот это, я понимаю, мастерство! Смотрите, написано-то что: «Из искры возгорится пламя!»
— Из ответа декабристов Пушкину.
— Иногда ума не приложу, не верится, что могут быть такие руки у человека. А чей это подарок?
— Эта история интересная, Яныбаев… — Хафиз Ибатуллович снова сел на стул. — Ты видишь творчество одного из прославленных златоустовских граверов. Он в свое время подарил шпагу своему учителю, старому мастеру-умельцу. Понимаешь? Не что-нибудь подарил он любимому учителю, а свою настоящую работу, понимай — свое сердце, душу, любовь…
До Хасанши дошел глубоко спрятанный смысл, заключенный в этих словах. Он заерзал на стуле.
— А как она к вам попала?
— Да как тебе сказать… Когда город захватили колчаковцы, один старый, очень известный мастер наотрез отказался гравировать оружие офицерам-белякам. Те сразу же обвинили его в измене и расстреляли. Вернее, смертельно ранили. Перед смертью старик сказал дочери: мол, завещаю эту шпагу вручить герою, который освободит Златоуст. Взял с нее слово, что та сдержит обещание. В июле девятнадцатого, когда наши части ворвались в город, дочь его так и поступила…
— Вот оно что!.. А потом вы встречали эту девушку?
— Еще бы! — улыбнулся Рахмаев. — Вот она перед тобой сидит, Умугульсум.
— Вы… дочь того гравера?! — пораженный Хасанша вскочил с места.
— Вместе с ней мы Колчака доколачивали. Умугульсум ушла с нами на фронт сестрой милосердия…
Пока начальник цеха неторопливо рассказывал об истории необычного подарка, Хасанша чувствовал себя так, словно он сидит на иголках. Наконец, сославшись на занятость — ведь он сказал, что спешит на завод! — стал торопливо прощаться и благодарить за гостеприимство. Хозяин не стал задерживать. И уже в коридоре посоветовал:
— А на завод тебе нечего ходить. Чего нам там все время вдвоем болтаться? Я как раз хотел наведаться туда.
Постояли на площадке, покурили. Хасанша осторожно сказал:
— Правду говоря, настроение у меня паршивое, Хафиз Ибатуллич.
Хафиз Ибатуллович, вытянув губы, невозмутимо пускал колечки дыма. И молчал.
— А может, я неправильно выразился? — продолжал Хасанша. — Волнуюсь все… Стараюсь. Не хуже других работаю…
— Но и не лучше — вот в чем дело, — Рахмаев приоткрыл дверь, потом взял сверток с мясом и протянул Хасанше. — А это забери. И больше ко мне с такими… подарками-гостинцами лучше не приходи, на порог не пущу. Покажи себя на работе, в отношениях с людьми, и лучшего подарка мне не надо…
Как оплеванный, вышел Хасанша на улицу. И, пожалуй, больше всего потрясла его деликатность, с которой вправил ему мозги начальник цеха. Черт бы побрал Афлетуна с его советами!.. Влип как муха. Улучшил отношения, называется. И все на свою голову. А шел-то к нему с самыми добрыми намерениями. А может быть, он, Хасанша, действительно чего-то недопонимает! Это ж надо догадаться, додуматься — впереться к человеку в дом с половиной туши барана! Нет уж, если кто баран — так это он, Хасанша!..
Солнце клонилось к закату. В воздухе чувствовалась духота. Хасанша брел по улице с дурацкой бараниной в руках, чувствуя, как мясо размякает и начинает течь. Оно жгло ему руки.
«Что ж делать? Отнести назад домой, и соврать, что у Рахмаева мяса дома невпроворот, или…»
И тут ему в голову вдруг пришла совершенно иная мысль. Она ему самому показалась великолепной и логичной. Он торопливо направился к автобусной остановке.
«Решено! Отвезу Минсылу!»
Да, он хорошо знал, где живет Минсылу. Он уже был у нее однажды. По правде сказать, тот его приход без определенной причины и, кроме того, прозрачные скользкие намеки были явно не по душе девушке. Но она терпеливо слушала его болтовню, в которой апломб недалекого человека чередовался с показной интеллигентностью. Она внутренне посмеивалась и над его новым щегольским костюмом, пахнущим «Шипром», и чуть не расхохоталась, когда Хасанша полез за носовым платком в карман и вроде бы нечаянно выронил на пол сторублевку. Она понимала, что он неспроста заявился к ней. Ждать пришлось недолго. В тот же вечер он с восхищением признался ей: «У тебя есть все, чтобы быть шикарной женщиной, Минсылу…» Она грустно отмахнулась.
Что ей этот ничему не научившийся в жизни прощелыга! В ее сердце был лишь один Сарьян. Наученная за долгие годы прятать свое горе, она ни с кем не говорила о нем. И потому постаралась перевести разговор на другую тему, спросила Хасаншу:
— Как у вас с Сайдой? Сходиться не думаете?
— Не знаю, — неохотно ответил он. — Что разбито, того не склеишь.
И сейчас, направляясь к ней, Хасанша вспомнил ее вопрос. К чему бы это? А может… она ждет, что я отвечу ей, мол, все кончено с Сайдой и, мол, о ней не напоминай мне больше? Вполне может быть! Живой же человек. А война столько мужиков покосила, на улице не валяются. Да из оставшихся половина инвалиды да раненые.
Так подбадривая себя, он дошел до ее дома. Но на двери висел замок. Вот тебе на!..
Он, однако, направился к крыльцу, но в этот миг откуда-то выскочила белая собака и громко залаяла, оскаливая острые клыки. Он замер на месте.
— Омега, Омега!.. Фюить!..
Не узнала, что ли? Тогда эта собака крутилась возле него и виляла хвостом. А теперь — на тебе! Рычит, не сводит с него глаз. Он попятился.
— Может, мясо почуяла? Так я тебя сейчас угощу. Вот и поладим, — забормотал он. Вытащил перочинный нож, отрезал кусок и бросил собаке.
Но он не знал, что Омега не приучена есть из чужих рук, она только понюхала кусок, снова оскалилась. Лай ее стал еще более грозным. Хасанша, ругаясь, попятился назад и выскочил на улицу.
Все-таки он основательно перепугался. Черт знает, что на уме у этой лохматой твари? И вдруг его обожгла ясная в своей прямоте мысль: не то что Рахмаев, даже собака не приняла его подарок. Вот тебе на! Да что это он, совсем разучился соображать, что к чему?
Хасанша был готов провалиться сквозь землю. Не видя ничего перед собой от злости на самого себя, он наискось пересек улицу и побрел к центру города. «К кому податься, кто его ждет, в конце концов?» Ноги несли его куда-та, а куда, он сам толком не знал…
— Где ж ты так долго пропадал? — упрекнула Сарьяна мать, когда тот переступил порог. — Иди быстрей, а то гость уж уходить собирается!
— Какой гость?
— Сайда приехала!
— Да ну тебя! Не шутишь, часом?
— Не узнать девку! Смотрю на нее — и никак признать не могу. А, вот и она сама.
Сайда вышла в прихожую.
— Здравствуй, здравствуй, Сарьян. Привел аллах увидеться, как говорится! — приветливо улыбаясь, она крепко пожала ему руку. Он внимательно оглядел ее. Сайда еще больше похорошела. А как идет ей зеленое платье, желтые туфли на высоких каблуках.
— Я тоже рад встрече.
— Только я к вам завернула ненадолго. Приехала в министерство по делам. Решила и вас проведать. Как твои дела? Хотя, что спрашивать, ты ж теперь начальство, главный механик. Залифа-апай мне уже успела похвастаться.
— На работе все нормально, Сайда. Днюю и ночую на заводе, хлопот полон рот.
— Ну, любимая работа никогда не надоест, не мне тебе говорить. — Сайда рассказала, что их МТС получила новые тракторы, сеялки, комбайны, что Ульфат вернулся из армии, из Германии вернулся, вся грудь в медалях, и снова работает в кузнице. Заметила вскользь, что Хасанша, видимо, изменился, пишет, что скучает по сыну. Вспомнили и Минсылу.
Сарьян насторожился.
— И в деревне ничего о ней не слышно?
— Нет, — сочувственно вздохнула Сайда и посмотрела на часы, — скоро мой поезд.
Попили чаю и отправились на вокзал. По дороге Сарьян без конца расспрашивал о деревенских новостях.
— Не все гладко у нас, Сарьян. Продуктов все еще не хватает, с фуражом туго, постройки обветшали совсем… От городских шефов невелик прок: приедут, поставят концерт или спектакль, выпустят стенгазету, и все. Тоже мне, помощники… А нам запчасти нужны. Электропроводка за столько лет износились, движок — горе одно. Сарьян молча глядел себе под ноги.
— Ладно, постараемся придумать что-нибудь.
Сайда согласно кивнула.
— Ты приехал бы разок, сам посмотрел бы наши нужды… Ульмаскул-бабай тебя то и дело вспоминает. Помнишь, как он нас учил петь одну песню? — улыбнулась Сайда.
— А как же! — И Сарьян приглушенным голосом пропел:
— Смело, товарищи, в ногу,
Духом окрепнем в борьбе…
Ему отчетливо представился белобородый, неунывающий, с хитринкой, старик… Бывало, соберет вокруг себя стайку ребятишек и начинает с ними разучивать какую-нибудь песню, кивая в такт ей головой. Воодушевляясь, он выкрикивал: «Эх, афарин! Мы моряки, вот так, бывало…»
— С делами управлюсь, обязательно приеду, — пообещал Сарьян.
Вспыхнул зеленый свет светофора. На перроне послышался переливчатый свисток отправления. Загудел паровоз. Поезд тяжело тронулся с места и, набирая скорость, двинулся мимо станции. Вот уже маячит на хвосте последнего вагона свет красного фонаря…
Задумчивым вернулся Сарьян с вокзала…
А вечер был удивительно тих и прозрачен. Над городом струилась теплая голубоватая дымка, еле заметно шевелились усталые листья на сонных деревьях. На сиреневом небе, высоко над горизонтом, висела луна. Уличный шум шел на спад, тишина властно завоевывала город. И лишь заводские гудки, вестники ночных смен, вели перекличку на окраине города.
Как сказала Сайда — «любимая работа»? Сарьян улыбнулся. Наверно, это естественно, что простой работящий человек по природе своей не может не любить свое ремесло. Он не привык к громким словам, за насмешливой грубоватостью прячет свою гордость. И работа — его достоинство. И это право на ничем не стесненную свободу творческого труда завоевано ценой миллионов жизней. Главное, думал Сарьян, понять это сердцем, на всю жизнь. Пожалуй, он только недавно начал понимать огромность того, что делается руками таких, как, скажем, Петро, Сэскэбикэ, Рахмаев… А сколько их по Союзу! Все зримее представал перед ним каждодневный подвиг тех, кто после разрушительнейшей из войн находит в себе силы, стремится завершить пятилетку на год раньше. «Что за люди!.. Ведь ноют и будут ныть еще старые раны, не одного еще и сведут в могилу раньше времени. А женщины? Святые их руки…»
Любимая работа… Мы настолько привыкаем к ней, забывая о себе, что не остается времени до конца вдуматься в смысл этих слов. Она просто в нас, а мы — в ней. Мы — неразрывное целое, иначе глупо было бы посвящать ей свою жизнь. А сколько еще тех, кто по ошибке выбирает не ту дорогу…
А время трудное. Такое невероятно трудное, что наверняка потом вспомним с удивлением — неужели это все было? Да, было, и мы это вынесли. Мы, наверно, тем и сильны, что умеем верить в завтра. Без этого человеческая жизнь потеряла бы всякий смысл.
Он долго еще философствовал, думая о себе, о людях, о Родине, о жизни вообще. И в постели, когда лег, потушил свет, мысли не покидали его, а едва уснул сладким сном, на рассвете разбудил звонок. Он схватил трубку телефона. Звонили с завода. Диспетчер встревоженным голосом сообщил, что в механическом и инструментальном один за другим вышли из строя два станка.
— Надо срочно пустить их, товарищ главный механик, иначе погорим с месячной программой.
— Меры приняли?
— Сначала решили позвонить вам.
— Значит, так… — Сарьян поднял подушку, удобнее уперся локтем. — Снимите от моего имени ремонтную бригаду. Да, да, которая сейчас в литейном, и перебросьте в механический.
— А электриков?
«Совсем ничего не соображает», — с досадой подумал Сарьян и тем не менее ровным голосом пояснил:
— Вы же знаете, что электрики подчиняются главному энергетику… Ну, в таком случае… Дежурные электрики есть же? Найдите их и подключайте к работе. Я скоро буду…
Мать всплеснула руками, когда Сарьян отказался от чашки чая и стал надевать пиджак.
— Ну, что за работа на тощий желудок?
— Ничего, мама, перекушу в столовой.
И лишь тогда, когда завертелись зажатые кулачками заготовки, Сарьян отошел от станка, вымыв руки содой, направился к себе в кабинет. Невеселое утро…
В его рабочем кабинете кроме двухтумбового стола, стульев и шкафа ничего не было. Самое необходимое. На подоконнике на круглом подносе — высокий графин и стакан. Сарьян с наслаждением выпил воды и задумался.
Вспомнился разговор с предшественником, бывшим до него главным механиком…
— Ну, с чего начнем, товарищ Мирхалитов? — задумчиво спросил он тогда сам себя.
Тот подумал, что вопрос, в сущности, обращен к нему.
— Известно, с чего. Где тонко, там и рвется. Вот туда и бежим. Дело ясное. Торчишь в цеху в зависимости от характера поломки. Вот и чеши затылок, кумекай, как выворачиваться. Только и слышишь: быстрей да быстрей. Словом, шлифуют тебя наждаком, четвертым номером.
— А можно ли ускорить ремонт? Без нервотрепки, авралов?
— Подумай сам, — пожал плечами бывший главмех, криво улыбнувшись. — У тебя же целый штат есть — инженер-механик, инженер-конструктор, другие специалисты. Думай, прикидывай…
Другого отношения со стороны бывшего главмеха было трудно ожидать. Разговор запал в душу. Тогда Сарьян не стал возражать. Надо доказывать делом, а не словами. А сейчас, когда прошли первые недели, изменения налицо. «Нет, ты, друг, ошибся, — мысленно возразил Сарьян ему. — Мы уже кое-что сделали. Предварительно прикинули и рассчитали возможности, связанные с ремонтом и максимальным использованием оборудования. Составили график планово-предупредительного ремонта. Главное сейчас для нас — качество и темпы. Для срочных вызовов загодя наготовили спецдетали и узлы. Некоторые работы, которые растягивались на несколько суток, теперь выполняем за два-три часа. Но это еще не все, а только начало».
Он улыбнулся. Самое любопытное в том, что работают те же самые люди, что были при нем. Великое это дело все-таки — поиск внутренних резервов…
В первый же день его работы в новой должности главный инженер предупреждал:
— Ты у нас не новичок, Мирхалитов, долго разворачиваться да затылок почесывать не дадим. Времени входить в курс дела практически нет. Проанализируй работу техники в комплексе… На раскачку времени нет, дорогой Сарьян. Рабочие взяли на себя повышенные обязательства. А для этого нужны соответствующие условия, надежная техника. Словом, думай о новой, гибкой организации труда, — заключил он.
Кажется, первые наметки выполнены. Наладили трехсменную работу бригад ремонтников и электриков. Они стали выходить на работу на полчаса раньше. Выходной, по общему решению, перенесли на понедельник. Было, конечно, много неувязок и споров, впереди неясно вырисовывались новые планы… «В чем беда бывшего главмеха? — размышлял Сарьян. — В неумении смотреть в будущее? Инертность? Отсутствие инициативы и напористости? Пожалуй, да…»
Раздался низкий протяжный гудок. Завод встречал утро. Сарьян распахнул окно, и свежий, бодрящий воздух ворвался в кабинет…