Теплые дни прозрачного лета, подгоняя друг друга, потекли быстро. И в этой быстрине Сарьян чувствовал себя как в своей родной стихии. Вместе с другими горевал за погрешности в работе, вместе радовался, видя, как ходко, в гору идут дела с выпуском машин. Приятно было слышать, что и качество машин отличное! В этом большом, окрыляющем успехе есть и частица его труда. Выпуска добротной продукции можно добиться лишь на исправных, хорошо отлаженных станках…
Начали приводить в порядок и территорию завода. Комсомольцы предложили, и их поддержали, и в центре двора, неподалеку от проходной, стали сооружать фонтан.
Скоро по заводу пронеслась новость — по окончании первой смены будет пущен фонтан. Свободные от работы люди собирались на площадку.
Сарьян подошел к толпе, кольцом обступившей круглую чашу неглубокого цементного бассейна. Все ждали того момента, когда ударит ввысь мощная водяная струя. И вскоре, под рукоплескания, фонтан, обрызгав гранитное основание, торжественно метнулся вверх. Струя воды поднималась все выше, превращаясь в прихотливое развесистое, серебрящееся на солнце дерево.
— Красота!
— Здорово получается!
Сарьян с наслаждением вдыхал воздух, пропитанный мельчайшими радужными капельками. И в этот момент, услышав за спиной знакомый девичий голос, обернулся.
— Здравствуй, Дания!..
После той неожиданной встречи на берегу Агидели отношения их наладились, стали дружескими. Дания, хотя и была моложе его на несколько лет, однако в ее облике все сохранилось что-то детское, непосредственное. Сарьян шутя стал звать ее сестренкой. Она охотно согласилась. Вскоре Сарьян стал замечать, что Дания чем-то встревожена… В жизни ее наступал тот заветный час, когда неясные тревоги, внезапные приступы тоски сменялись безотчетной радостью. И эта радость — он, этот немногословный и приветливый, какой-то надежный Сарьян. Пусть пусть недолюбливает его отец!.. Ей приятно стоять рядом и ощущать легкое прикосновение его крепкого плеча, наблюдать за ним искоса и в то же время смотреть, как стекают по гранитным глыбам журчащие струи воды, как вспыхивает на солнце маленькая зыбкая радуга. Дания протянула упругую маленькую ладонь, ловя капли, и улыбнувшись, открыто, не таясь, взглянула еще раз на Сарьяна.
— Смотри, Сарьян, сколько капель! И в каждой — солнце…
Он тоже подставил руку к струе воды и шутя ответил:
— Сейчас я его тебе подарю…
Фонтан продолжал шуметь, словно приветствуя собравшихся. Бежали с гранитных глыб маленькие водопады. «Как, в сущности, мало надо людям для радости! — думал Сарьян. — Ну что фонтан? Обыкновенное дело. А глаза у всех как блестят…»
Главный инженер, стоя возле окна своего кабинета, с любопытством смотрел на толпу у фонтана. Он отчетливо видел стоявших рядом и оживленно говоривших Сарьяна и Данию. И почему-то недовольно морщился.
Вскоре Данию позвали — секретарша потребовалась начальству. А Сарьян, махнув ей рукой, побрел в столовую…
Дания все чаще стала задумываться над тем, что с ней происходит. Еще недавно в ее жизни все было ясно и определенно. А вот теперь…
Как-то недавно пришла она на железнодорожный вокзал. Провожала соседку. Вышла на перрон и глазам своим не поверила. Неподалеку стояла та самая девушка… нет, она не может ошибиться! — та самая, которая провожала Сарьяна на фронт! Минсылу… У Дании все похолодело. А та скользнула по ней безразличным взглядом. С кинельского поезда сошел какой-то пожилой мужчина, она встретила его, и они затерялись в толпе.
«Минсылу здесь!» И Дания тут же с непроизвольным эгоизмом, похожим на ревность, подумала: «Так вот почему ко мне он охладел! Для него я просто «сестренка». Или, может быть, она ошиблась? Может быть, обозналась? Встречаются ведь в жизни очень похожие люди. Да и как она видела Минсылу? Мельком. Сколько лет прошло… Но сердце упорно повторяло, что нет, она не ошиблась. То была действительно та самая, которая провожала Сарьяна на фронт… И опять новое мучение. Что бы там ни было, надо рассказать о встрече Сарьяну. Так она решила. Но в тот же день встретить Сарьяна не удалось.
Мирхалитов в кабинете почти не сидел. Каждое утро он вместе с главным инженером уходил надолго в цеха: где-то устанавливали механическую пилу для резки заготовок. В литейном заканчивался монтаж транспортера для подачи топлива к вагранкам. В механическом ремонтировали мостовой кран…
Дания встретила его, когда Мирхалитов возвращался из литейного, и попросила прийти после работы в парк погулять. И, кстати, ей нужно ему что-то сообщить.
— Ладно, — охотно согласился Сарьян, вид у него был усталый. — Я подожду тебя у эстрады. Ты пока иди потихоньку. А я еще сбегаю к Идельбаю Шакирычу. Он колдует что-то с термическими печами.
— Да? А я уже его домой отправила, — растерянно сказала Дания. — А то прямо с завода не выгонишь… Похудел даже.
— Вообще-то хорошо сделала. Тебя он вроде слушает. Не нам же ему приказывать…
Дании все еще не было. Сарьян невольно задумался над их отношениями. В них сквозила какая-то двусмысленность, неопределенность, и с каждым днем утончалась та необходимая грань, за которой может начаться что-то большее. Да и слишком уж часто начала Дания появляться у главного механика дома.
Однажды она ему встретилась в магазине. Он услышал от заводских женщин, что появились лимоны, и решил порадовать мать. И увидел возле кассы Данию. Она была с младшей сестренкой. Он кивнул ей и встал в очередь. Но на его долю лимонов не хватило.
Раздосадованный, Сарьян направился домой. Его догнала запыхавшаяся Дания. Она держала за руку младшую сестренку, которая еле поспевала за ней.
— Извини, Сарьян, к себе в очередь пригласить не могла, люди крик бы подняли, — сказала она виновато.
— Пустяки! — отмахнулся он. — Выбросят еще… И, нагнувшись, взял девочку на руки. Растерявшаяся Дания переводила взгляд с него на сестренку, судя по всему, великолепно чувствовавшую себя на руках дяди.
И вдруг им навстречу попалась Залифа-апай.
— А я-то думаю, кто это идет? Ты, оказывается, и не один. — Она внимательно, испытующе взглянула на девушку. — Здравствуй, дочка.
Она протянула Дание руки, та, смущаясь, осторожно пожала их. А девочка залепетала:
— А мы тебе, бабушка, лимоны купили…
— Да-да! — торопливо подтвердила покрасневшая Дания. — А то Сарьяну не досталось бы, далеко стоял…
Сарьян опустил девочку на землю.
— Вот спасибо! — Залифа-апай ласково похлопала по спине Данию, взяла девочку за руку и пошла в ближайший переулок. — Уважили старуху, не забыли. Пойдемте, мы здесь недалеко живем, угощу вас ягодной пастилой…
Помнится, за столом в тот вечер было очень весело. Пили чай с лимоном и ароматной ягодной пастилой. А затем вышли в садик, что под окном. Тут Дания, глядя на широкую гладь Агидели, тихо сказала:
— Красиво как…
В последующие дни Залифа-апай то и дело говорила сыну:
— А когда они еще придут? Позови-ка, а то скучно мне здесь одной. Очень уж милая девушка. Как цветок…
Не придав этим словам особенного значения, Сарьян при случае передал ей привет от матери. Девушка вспыхнула, поблагодарила. И все-таки любопытный у нее характер! — решила закрепить знакомство. После работы сама пошла снова к ним домой. Но Сарьян был на заводе. Они с Залифой-апай снова в охотку попили чай. А вечером мать без устали нахваливала ее сыну:
— Взялась я сегодня мыть полы. И половину не кончила, как поясницу схватило. И вздохнуть невмочь! Слышу — стучат. И кто бы, ты думал? Дания с сестренкой. А сама разогнуться не могу, чуть пошевелюсь — и колотье такое! Дышать нечем. Дания тут не растерялась — поддержала, довела до постели, уложила. Нагрела воды, налила в грелку, приложила. Вроде полегчало. Хотела было подняться — куда там! Говорит, лежите, пока боль не пройдет совсем. И тут же рукава засучила, юбку подоткнула и враз все полы выскребла. Легкая, быстрая, только волосы летают… Смотрю на нее, сынок, и Минсылу вижу… Хорошая девушка, всем взяла…
И все-таки… дернуло мать за язык. Взяла да выложила Дание: «Знала б ты, как он любит свою Минсылу…» Ну, как слышать это девушке, явно льнущей к нему?
Однажды, когда они возвращались из кино, она внезапно посмотрела ему в глаза:
— Сарьян, если б ты сейчас встретил Минсылу… узнал бы?
— Еще бы…
Он успел заметить, как чуть сжалась — словно от удара — Дания, как потух блеск в ее больших глазах.
Вот это сейчас вспомнилось Сарьяну, когда он стоял у старого тополя возле эстрады, ожидая Данию.
— Сарьян!..
Он живо обернулся к ней. Она в черном платье с металлическими украшениями. Волосы мягкими волнами падали на плечи, оттеняя белое взволнованное лицо.
— А ты что такой невеселый? Долго ждал меня?
— Нет, ничего, — отмахнулся Сарьян.
Порывистый ветерок вывернулся откуда-то из аллеи, шумно вздохнул тополь. Дания поежилась.
— Прохладно стало вдруг…
— Сейчас я тебя согрею. — И он пригласил ее к танцплощадке, где оркестр уже заиграл вальс «Дунайские волны». Они нырнули в круг танцующих.
Глаза девушки были совсем близко. В них было что-то похожее на боль, отчаяние. Дания неотрывно смотрела ему в глаза, и почему-то ей казалось, что это их прощальный вечер.
— Сарьян, послушай…
— Да, Дания.
— Ты по-прежнему ничего не знаешь о Минсылу?
Он отпустил ее плечи.
— С чего это тебе вдруг пришло в голову? — грустно спросил он и хотел добавить: «Как раз именно сейчас?»
— Я видела ее на вокзале.
— Что?! На вокзале? — Он остановился. «Проверяет меня или правда? — лихорадочно думал он. — Нет, она не из таких!» Мимо проплывали, вальсируя, пары. Многие удивленно посматривали в их сторону. Но Сарьян ничего не замечал. Он спросил побелевшими губами:
— Как?! Когда?!
«Вот и все, Дания… Вырвала счастье свое собственной рукой, с корнем. Вот и все…» И она, взяв его под руку, вывела из круга.
— Не думаю, что ошиблась. Нет, конечно… — Она, запинаясь, рассказала о той встрече.
Нет, нет, она вполне могла и ошибиться. Мало ли людей похожих на свете! Сколько раз и он вот так ошибался сам. Позавчера, едва не задев рулем, проехала мимо него на велосипеде женщина, кажется, развевавшиеся по ветру густые волосы коснулись его плеча. Не помня себя, он бросился вслед, крикнул: «Минсылу!» Велосипедистка обернулась. Недоуменное курносое лицо женщины средних лет…
— Я уж несколько раз ошибался, Дания… — еле слышно сказал он. — Судьба, наверно, ничего не поделаешь. Ведь она получила известие о моей смерти. А зачем тревожить память о мертвых? Вот и осталась там, в Средней Азии…
— А ты продолжаешь ее искать?
— Продолжаю. Только безрезультатно. — Сарьян снова кружился в водовороте танцующих, чувствуя рукой гибкую послушную талию девушки, ощущая ее горячее дыхание. Но того томительного, кружащего голову волнения у него не было. Будто выгорело все внутри. Просто — хорошо оттого, что сейчас рядом вот эта девушка, не требующая от него ни уверений, ни обещаний. Так, просто даже хорошо, что сейчас она здесь. Они танцуют. Вместе с ними медленно кружатся остро пахнущие наливным листом тополя…
Мысль о возвращении в Башкирию родилась у Минсылу после того, как отец погиб на финской войне. Много событий прошло с тех пор. И вот только теперь она с матерью перебралась в Уфу.
Купили дом в районе Глумилино. Аккуратный домик, небольшой уютный садик. Под кровлей крыши свили гнезда голуби. Каждое утро они с шумом вылетали из-под стрехи и радостно носились над крышей. Минсылу часто наблюдала за ними.
— К счастью, — подумала она про себя.
Но в один прекрасный день, выбрав себе подруг, голуби разлетелись в разные стороны… А вот позавчера на конек крыши уселась одинокая голубка. Вид у нее был измученный, она то и дело чистила перья. Часто она взлетала ввысь и подолгу кружила над домом. Так прошло несколько дней. Лишь сегодня послышалось ее призывное воркованье.
И вот уже вьются возле одинокой птицы, раздувая сизые зобы, несколько кавалеров. Но та так и не допустила ни одного из них в гнездо.
Минсылу отвернулась…
«Я чуть не стала женой Максима…» — вдруг с обнаженной ясностью поняла она, и чего в этой мысли было больше — радости или сожаления об умершем — она не знала.
Внешне Минсылу казалась ровной, сдержанной, но если бы кто знал, какой ценой давалась ей внешняя уравновешенность. Тоска сжигала ее, обессиливала вконец… В один из ясных дней она вдруг решила пойти к заводу, где работал Сарьян. Не выдержала — решила пройтись по тем дорогам, где ступали его ноги. Да и люди, которые его знали раньше, могут встретиться. Нет, надо освободиться от этой изматывающей боли, еще раз убедиться, поговорив с людьми, в страшной правде. И, может быть, удастся увидеть его портрет среди портретов других погибших на фронте.
Долго бродила она около завода. Многое напоминало ей любимого. И цепочка людей, выходивших из проходной, и видневшиеся через узорчатые решетки ограды машины, на которые грузили движки.
«Когда-то Сарьян делал эти моторы», — подумала Минсылу. Она прижала руки к груди. Да, жизнь идет, только нет Сарьяна.
Минсылу, решившись, спустилась вниз по бетонным ступеням ближе к проходной. «Вот по этой лестнице ходил он. Присаживался вот на эту широкую скамью, читал мои письма, хмурился, улыбался, по привычке морща нос…»
Она перевела взгляд на доску Почета. Ну, конечно же, откуда здесь быть его портрету. «Не сходи, пожалуйста, с ума…» А стенд с портретами погибших, наверное, внутри, на заводе.
Она почувствовала, как от усталости гудят ноги. Присела на нагретую солнцем скамью. Недалеко оживленно болтали о чем-то девушки. Минсылу поймала на себе взгляд одной из них, маленькой, со скуластым лицом.
— А вы на этом заводе работаете? — спросила Минсылу тихо.
— Да, на этом. А вы что, хотите к нам устроиться, да? А то отдел кадров во-он он! — она махнула рукой.
— Да нет. Я хотела спросить. Случайно не знаете такого — Сарьяна Мирхалитова?
— Я… — огорченно развела руками маленькая девушка. — Я недавно на завод поступила. Может, Замзамия-апай… Замзамия-апай!..
Пожилая женщина, проходившая мимо, остановилась. Подумала, пожала плечами.
— Э-э, дочка, разве упомнишь, кто работал, кто уехал, завод большой… В войну сколько погибло…
Минсылу тяжело опустилась на скамью. Да, права была Сайда, из могилы дороги нету. Хватит терзать себя, надо примириться с печальной мыслью…
Сколько прошло времени с тех пор, как она сидела, устремив глаза в одну точку, она не знала. И лишь когда мимо нее проскользнул человек, напоминавший чем-то Хасаншу, она торопливо вскочила с места. Не хватало еще в таком настроении и в самом деле встретиться с ним, слышать его разглагольствования. Но еще долго потом бродила она по улицам, пока не вышла на крутой берег Агидели. Бодрый ветерок погладил ее воспаленные щеки, высушил глаза…
Агидель…
Начинаясь в самом сердце седого Урала, у подножий Иремельтау, прорываясь через известняковые толщи, вбирая в себя веселую звонкую силу попутных горных речек, эта красавица река растет, наливаясь мощью, и вот уже вырвалась из гор и понеслась на безоглядный простор, к далекой своей сестре — Каме. Какие только события не гремели над ее серебряной гладью, чего ей только не пришлось повидать на своем длинном веку. И уставший путник, припав к ее прозрачной воде, надолго обретает силу…
Может быть, вот здесь, где сейчас стоит она, Минсылу, когда-то пел курай. И джигит, — может быть, потеряв любимую, — бродил в тоске по этим зарослям, облюбовывал себе тростник и вырезал из него острым охотничьим ножом дудку, осторожно прикладывал ее к губам…
Теперь другие отражения колышутся на зеркальном лице Агидели. Высокие заводские трубы, четкие очертания домов. А чуть дальше видна пристань с протянутыми к небу стрелами портальных кранов. Снуют быстроходные катера.
И не отзвуки ли пенья курая звучат сейчас в дальних заводских гудках?..
День выдался на редкость тихим, убаюкивающим и прозрачным. Над огромной россыпью домов, прилепившихся к крутому яру, пылало солнце, неторопко, словно переваливаясь с боку на бок, плыли пышные белые облака. Далеко был слышен каждый звук. Даже голос плачущего где-то неподалеку ребенка, казалось, долетает откуда-то издали, вон с той далекой лесной зубчатой гряды.
На обратном пути, чувствуя себя слегка утомленной, Минсылу медленно шагала вдоль домов. А навстречу шли люди. Громко перебрасывались словами, смеялись, ссорились. Все это проходило мимо ее сознания, переполненного собственными мыслями. Она пришла в себя на одном из перекрестков. Раздался противный скрежещущий звук тормозов, и чей-то испуганный голос:
— Ой, сбили!..
И только здесь она увидела прямо перед собой радиатор огромной грузовой машины. У выскочившего из кабины шофера было бледное, будто посыпанное известью лицо. Она даже зажмурилась, ожидая удара. Но удара не последовало. Пожилой водитель встревоженно смотрел на нее. Он все же не выдержал, ругнулся.
— Ослепла?!
— Извините…
Минсылу торопливо перебежала улицу. Она не успела даже испугаться, настолько все быстро произошло. Страх пришел минуту спустя. По телу пробежала странная, холодящая душу дрожь… Минсылу отдышалась лишь возле своего дома. Здесь она, задумчивая, долго стояла у калитки и как бы подводила итоги сегодняшнему дню. Да, одинокой осталась она, одинокой… Одинокой, как та голубка, которая уединенно и тоскливо воркует по утрам на крыше. А ведь рядом, совсем рядом, по тротуару, звеня-гремя, летит сама жизнь, неудержно болтая о чем-то веселом, идет молодежь.
Минсылу грустно вздохнула. Ей казалось, что это ее молодость бежит так ходко, бежит в бурливом потоке времени, бежит мимо…
Минсылу не колебалась насчет будущей работы. Конечно, пойдет медсестрой или в одну из республиканских больниц, или в поликлинику. И она направилась было в сторону крупной республиканской больницы. Проходя мимо многоэтажного серого здания, вдруг услышала такой знакомый и привычный звук… И остановилась.
— Батюшки, ткацкие станки!..
Ей ли не знать их! И вдруг в душе поднялось что-то властное, не терпящее возражения, вспыхнуло в памяти что-то дорогое, полузабытое.
Ну, конечно же, могучий шум весеннего горного водопада, который ей слышался в песне работающих станков там, в Ташкенте. Удивительно, но последовавшие потом события — потеря Сарьяна, смерть Максима, — все это как-то заслонило Ташкент. И Минсылу стояла, завороженная удивительной притягательной силой знакомых мелодий. Эти чарующие душу родные мелодии звали ее к ткацким станкам, туда, где, как широкий поток упругого горного водопада, беспрерывно льются, бегут полотна материи…
В это самое время из проходной Уфимского текстильного комбината с шумом-гамом вывалилась стайка молодых ткачих. Судя по всему, кончилась ночная смена. Посмеявшись-балагуря у проходной, девчата разошлись. И до того привычным и знакомым казалась каждая мелочь в их поведении, в усталых движениях рук, поправлявших платки, что Минсылу почувствовала приступ острой, непреоборимой зависти к ним.
Она задумалась. И, пожалуй, в первый раз пожалела о том, что слишком моталась с места на место в военные годы. Она не считала себя виноватой, нет, просто так все получилось. Но те, кто сейчас прошел мимо нее, они, наверно, счастливее. Почему? И она не находила ответа.
На следующий день она была в отделе кадров, и ее приняли на текстильный комбинат. Знакомые мелодии зазвучали в ушах. Минсылу с замиранием сердца подошла к станкам. Нет, шесть станков, как в Ташкенте, она сразу брать не решилась. Она опасалась, что за эти годы ее пальцы разучились быстро и ловко работать. Но прошел день, другой. Она незаметно входила в ритм. И вот Минсылу уже носилась между станками, словно опьяненная от счастья возможностью вновь коснуться нитей основы, которые напоминали натянутые струны какого-то огромного волшебного музыкального инструмента. Казалось, стоит лишь коснуться их, и они запоют-заиграют…
Знакомые мелодии…
Бывает и так, что, замотанный ежедневными хлопотами и делами, занятый привычными мыслями, не замечаешь ничего, кроме круга собственных забот. Но вдруг что-то кольнет возле сердца, поднимешь голову — где-то далеко, то ли наяву, то ли в воображении — звучит напетая кем-то когда-то мелодия. И прошлое встает перед тобой в грустной щемящей дымке…
Да, нелегко, видимо, найти свои неповторимо близкие, родные мелодии в жизни. Вот поэтому-то они зазвучали в душе Минсылу как мелодии Родины-Земли.