Сарьяну оставшиеся до выписки из госпиталя последние недели казались вечностью. Он мысленно окинул взглядом проведенное на больничной койке время и ахнул: позади, и весна в Чехословакии, и все времена победного года здесь, в России. И вот — весна сорок шестого. За окном уже носились хозяйственные грачи.
Медики действительно поставили его на ноги. Он окреп. Заиканье почти исчезло. Оно появлялось лишь тогда, когда что-нибудь заставляло его волноваться. Врачи все чаще и чаще стали говорить о предстоящей выписке. И, слыша эти уверения, Сарьян волновался все больше…
Где же ты, Минсылу? Из Кайынлыкула и родной воинской части шли ободряющие и теплые письма. Не забывали и заводчане: приезжай, ждем, если выписка задержится, отправим к тебе целую делегацию. И лишь отсутствие писем от Минсылу выводило его из себя.
«Скорее всего, она где-то под Ташкентом, — писала, тоже недоумевая, Сайда. — Ведь когда она была у нас, она сказала, что работает на комбинате. Странно, что куда-то переехала и ее мать. Мое письмо, Сарьян, тоже прибыло с надписью: «Адресат выбыл». Какой-то заколдованный круг. Как я хочу, дорогой Сарьян, чтобы вы наконец нашли друг друга. Вы заслужили это оба. А Минсылу — это ж твое, настоящее…»
Сарьян посмотрел карту Узбекистана, отправил письма в Наманган, Бухару, Термез и Фергану. Первые три города откликнулись быстро. А пока ждал ответа с Ферганы, истосковался весь. В голову приходили самые мрачные мысли…
В конце апреля ему разрешили походить по городу. Это можно было считать выздоровлением. Он по-детски верил, что именно в такие радостные дни должна прийти весточка от Минсылу. Так размечтавшись, он доехал до самой окраины. И в который уж раз рисовал в воображении долгожданную встречу… Вот он, пытаясь унять биение сердца, подходит к ее дому и стучит неуверенной рукой в дверь. В коридоре слышится легкий перестук каблучков. В темном проеме двери появляется стройная, с перекинутыми на грудь тяжелыми косами девушка в голубом, как ее глаза, платье… «Минсылу!..» — «Сарьян?!» — и, отшатнувшись на миг, она с криком бросается ему на грудь, плача и смеясь одновременно. «Сарьян, милый!» — «Минсылу моя…»
От грез его оторвал грохот. Трамвай слегка ударился обо что-то. Девушка-кондуктор, посмотрев на подавшегося вперед от толчка солдата, сказала:
— Пора выходить, товарищ военный, до самого депо доехали. Я же сказала давеча, что тормоза неисправные…
С трудом вникнув в смысл слов, произнесенных кондуктором, он рассмеялся и соскочил с подножки.
Когда он вернулся в госпиталь, ему тут же передали письмо из Ферганы. Взглянув на конверт, Сарьян понял все…
Он снова стал заикаться в разговоре. Время от времени силясь вспомнить что-либо, начинал нервно тереть виски. Сестры сочувственно перешептывались…
Сарьян нашел в себе силы не раскисать. Он понимал, что если раскиснет, то неокрепший организм может сдать — и тогда опять месяцы в постели. Он чаще стал выходить на прогулки, много внимания уделял лечебной физкультуре…
А вскоре подошел и вечер проводов. Такие торжественные проводы устраивались и раньше. Сарьян тщательно побрился, надел выданную ему новенькую гимнастерку, прикрепил к ней орден Красной Звезды, начистил медали.
К его приходу зал был битком набит выздоравливающими и свободным от дежурства медперсоналом. Его встретили приветственными возгласами, аплодисментами, со всех концов неслось: «Привет, Ян!», «Давай на трибуну!», «Счастливо на гражданку!» Имя, данное доктором Йозефом, накрепко прикипело к нему. Молоденькая сестричка, пунцово-красная от смущения, преподнесла букет первых подснежников. У него от волнения выступили слезы на глазах. И все хорошо понимали, что такое солдатские слезы.
Кто-то попросил рассказать о боевых делах. С лица Сарьяна сбежала смущенная улыбка. Он встал, по привычке поправил гимнастерку.
— Не умею о себе. Воевал как и все. Извините…
— Ян, ну хотя бы о том, как взорвал мост, — попросил главврач.
Сарьян смущенно пригладил волосы.
— Нет, правда, ничего особенного. Взорвал, и все.
— Ты забыл сказать — вместе с собой… — тихо уточнил главврач.
Зал в едином порыве, встал…
…Утром, когда он прогуливался по перрону в ожидании поезда, увидел живописную, кричавшую на все голоса группу цыган. Одна из молоденьких цыганок — красивая, хлесткая, увидев военного в шинели и пилотке, подбежала к нему:
— Не пожалей пятерку, касатик! Дай погадаю, всю правду насчет твоей судьбы скажу.
Сарьян, улыбнувшись, продолжал прохаживаться по перрону. Но цыганка не отставала.
— Пасмурно у тебя на сердце, красавец, лежит на нем бубновая дама, — заговорила она вкрадчиво. — Только пустые хлопоты все это. Червонный валет лежит на ее пути. Забудь о ней, касатик, не рви сердца своего. Слушай меня, всю правду скажу: чтобы не жгла кручина, выпей чарку сладкого вина и все пройдет! — Цыганка прищурилась. — Ну, не пожалей пятерку, солдатик! — И, понизив голос, добавила:
— Ждет тебя вскорости разговор с пиковой дамой…
Сарьян с легкой усмешкой слушал болтливую гадальщицу, но что-то смутное и угрожающее было в ее словах. Он весело сказал ей:
— Врешь ты все, черноглазая! За такое гаданье и рубля жалко. — Он протянул ей смятую ассигнацию. — Эдак и я гадать могу. Чего проще: у людей горя невпроворот, тут и дурак не ошибется. Вот и пользуетесь. А слова, шайтан вас забери, прямо в точку находите!..
У входного семафора показался поезд. Вскоре Сарьян вскочил на ступеньку вагона.
«А ведь подходит все, — никак не мог он выбросить из головы пророчества цыганки. — «Бубновая дама на сердце», видишь ли. Еще бы, у каждого какая-нибудь дама да есть — и крестовая, и червовая… Червонный валет лежит на ее дороге…» Что ж, и так может быть. Разве вправе я потребовать от Минсылу такой непосильной веры и верности. Ах, капитан Железнов, капитан Железнов!.. И тебя-то винить трудно… Все видели, как я взлетел на воздух… Я бы тоже написал такое письмо. Вот тебе еще одна жестокая причуда войны. Так что крепись, товарищ Мирхалитов! Остается одно — надежда, глупая, неистовая, святая…
Как она плакала тогда на вокзале… Сейчас ее слова о том, что они друг без друга не найдут своего счастья, казались полными пророчества.
Поезд набирал ход, неся его в Башкирию. К счастью или к еще одному душевному потрясению — он не знал. Действительно, как поется в песне: «Знать не можешь доли своей».
Да, война продолжается, хоть и отгремели бои. Продолжается разлуками, поисками, надеждами, разочарованиями.
Что ждет его в родном Кайынлыкуле?
Поднявшись на знакомое взгорье, Сарьян задержался, окинул глазами местность, открывшуюся перед ним, и глубоко вдохнул пряный, кружащий голову запах пробуждающейся земли… Куда ни кинь взор, везде нежно зеленели поля, отдавая едва заметной голубизной. В туманной дали, куда убегала чекмагушевская дорога, маячили горы — Карабаш и Чалпы. Они, слоясь, дрожали в серебристом утреннем мареве.
А там, где у большака начиналась проселочная дорога к родному аулу, все так же лежал крупный камень. Сарьян подошел к нему. Постояв в глубоком раздумье, опустил к ногам вещевой мешок и тут же поднял его — вспомнил о том упрямом васильке, который рос тут у камня. Отыскал его. Полевой неказистый цветок упрямо тянул к солнцу первые листки.
— Жив! — обрадовался Сарьян и, улыбнувшись родному и близкому ему миру, зашагал дальше.
Над головой захлебывался трелями жаворонок. А выше, выискивая добычу, кружил коршун. Где-то в жнивье посвистывал суслик. Кажется, ничего не изменилось с той поры, как он в последний раз прошагал по этой дороге на станцию. И что-то щемящее, грустное почудилось ему в негромком пении прохладного ветра, в утреннем гимне жаворонка, купавшегося в солнечных лучах.
Или так всегда кажется солдату, пришедшему с войны и еще не знающему, что многие его сверстники, с которыми рос, с которыми учился познавать жизнь, уже никогда не соберутся вместе с ним за праздничным победным застольем? Солдату, как никому другому, понятна жестокая правда жизни. Рядом с живыми неизменно присутствуют мертвые.
Сарьян перевел взгляд на поляну, раскинувшуюся в чаще. Там работал трактор. По мере того как разгорался день, все громче становилась песня жаворонка, и его причудливые трели вплетались в деловитый натужный рокот мотора. Сарьян посмотрел на поредевшую березовую чащу.
«Сохранилось ли мое дерево? — мелькнула у Сарьяна мысль. — Не срубили ли его на дрова?»
Левее зеленеющей озими, отороченной осокорями, по буздякской дороге шла легковая машина. По своим делам спешили верховые.
Впереди — родной Кайынлыкул. С замиранием сердца Сарьян увидел на холме знакомые очертания ветряной мельницы. Дощатые почерневшие крылья призывно махали, словно приветствовали его. Сарьяну невольно бросилось в глаза, что аул за эти годы все-таки изменился. Обветшали надворные постройки. Огрузнел, осел к земле и его родной дом. Печальным в своей заброшенности показался ему и дом Минсылу.
Двигаться вперед у него не было сил. Чувства переполняли его душу, сердце учащенно колотилось в груди. Ноги стали ватными и непослушными.
Сарьян, взяв в руку переброшенную через плечо шинель, присел на изрытый сусликами холмик влажной земли. К его плечу робко притулилась прошлогодняя полынь, ее однообразное сухое шуршанье навело его на невеселые мысли. «Мать постарела… Минсылу не удалось разыскать. Дед наказывал не бросать завод, да и вряд ли он, Сарьян, решится это сделать, если, конечно, ничего не случится из ряда вон выходящего…» Будущее казалось тревожным и неопределенным.
«А может, все обернется лучшим образом?» — шевельнулась надежда. Он рывком поднялся на ноги и зашагал к деревне.
Жизнь вокруг кипела. Пользуясь погожей солнечной погодой, люди высыпали на поля. Все дышало весной — и деловитая перекличка птиц, и черная земля, и желтоносые начальственного вида черные грачи, вышагивающие по пашне, и молодые, резные листочки берез, терпко пахнущие на всю округу.
Он оглянулся. Давешняя легковая машина неторопливо пробиралась по колее мимо сеяльщиков. «Удивительно, как похожа эта «эмка» на машину директора нашего завода. Может, он? Ничего удивительного: завод — шеф колхоза…»
В машине ехал Кайсаров, секретарь райкома. Сначала «эмка» остановилась в деревне Тирэкле, затем она, забрав председателя колхоза, двинулась дальше. Часто сбавляя ход на рытвинах, машина двигалась по тряской дороге, и Кайсарову собственная жизнь представлялась такой же вот дорогой с ухабами и рытвинами, с ровными шоссейными участками, Подумать только: тридцать лет прошло с той поры, как маленький пастушок с котомкой через плечо пас скот килемского помещика! Чего только не было на этом длинном отрезке жизни, и все ее горькие страницы откладывались инеем на волосах.
Машина сбавила ход и, медленно покачиваясь на рессорах, перевалила на узкую дорогу. Секретарю припомнился день, когда по этой дороге, связанные друг с другом, тяжело шагали кандальники, а мимо них, развалясь в добротных тарантасах, с хохотом проносились богатеи. Кандальники шли опустив головы, лишь время от времени кто-нибудь поднимал взгляд, и такая тяжелая свинцовая ненависть была в нем, что становилось не по себе.
Что им насмешки и брань власть имущих, им, испытавшим все на свете! Они-то знали, что близится день, когда в просторных, как сама свобода, башкирских степях появится мифический конь Тулпар и тысячи обездоленных поднимутся под призывным кличем!..
Он, Хабир Кайсаров, был среди них… Пришлось ему глотнуть фосгена в первой мировой, воевать против белогвардейцев. Одним из первых он начал устанавливать здесь Советскую власть. Всего хватало: и угроз, и открытых нападок. Познакомился и с кулацкой пулей, вошедшей в бок. И назло кулакам выжил. Стал директором первой в округе МТС. Через несколько лет избрали секретарем райкома.
Невелик был еще его секретарский стаж, когда началась война. Вот тут-то и подверглись испытанию его качества старого большевика-организатора. Теперь-то он знал, что кроется за словами «всю жизнь района переводить на военные рельсы». Требования военного времени не шли ни в какое сравнение с законами мирной жизни, с ее тоже вечными хлопотами.
Машина бежала по земле Кайынлыкула. Кайсаров увидел человека в защитной армейской форме.
— Возвращаются и возвращаются наши соколы, — задумчиво обронил он.
Солдат оглянулся и сошел на обочину, уступая дорогу. Блеснули на солнце награды. Кайсаров цепким взглядом оглядел его.
— Кто это? — напряженно вглядываясь в солдата, недоумевал секретарь. Он был уверен, что всех местных знал хорошо. А этого что-то не припоминал.
Председатель неопределенно пожал плечами.
— Тоже не припомню, Хабир Рахманович.
Взвизгнули тормозные колодки. «Эмку» чуть занесло в сторону. Кайсаров приоткрыл дверь.
— Далеко путь держишь, герой?
— Да уж добрался. Я из Кайынлыкула.
Услышав это, председатель проворно выбрался из машины.
— Из Кайынлыкула? Я, правда, здесь человек новый, но многих знаю.
— Моя фамилия Мирхалитов. Сарьян Мирхалитов.
«Мирхалитов, — мысленно повторил Хабир Рахманович и, что-то вспомнив, стал пристальнее всматриваться в лицо Сарьяна. — Не сын ли первого председателя?»
Председатель дружески улыбнулся:
— Сарьян? Как же, слышал, слышал, здравствуй, в таком случае. — Он пожал ему руку. — Садись в машину.
— Да уж почти дома.
— Садись, садись. Познакомлю с секретарем райкома.
Хабир Рахманович пожал руку Сарьяну.
— Очень рад, товарищ Мирхалитов. С приездом!
— Спасибо.
— Как здоровье у фронтовика?
— С-сейчас ничего, могу, как говорится, п-приступать к работе.
— Успеется. Малость и отдохнуть не грех, заслужил. — Секретарь поправил очки.
— До смерти надоело валяться в госпитале, — сказал Сарьян, садясь в машину. — Руки чешутся, так работать охота.
Кайсаров оглянулся.
— А какая же работа больше по душе?
— Хотел бы на старое место, на завод. Если возьмут.
— Возьму-ут! Как не взять, если там работал, да еще фронтовик! Правда, и нам здесь ох как работнички нужны. Не передумаешь?
Председатель колхоза не расслышал ответа солдата, он все пытался вспомнить его. «Мирхалитов… Кажется, слышал! Но ясно одно, что призывался он не из деревни, раз говорит, что работал на заводе».
— А чей же ты сын будешь, Сарьян?
— Отец у меня давно умер, агай. Вернее сказать, кулаки убили. — Кайсаров и предколхоза переглянулись. — А мать жива. Залифа зовут, ее-то вы должны знать.
— Отца Исангулом звали? — спросил секретарь, припоминая имя первого руководителя коммуны, а затем и колхоза.
— Да, Исангул, — ответил Сарьян и сразу встрепенулся: — Вы знали отца?
— Да, знал. Золотой был человек!
Председатель колхоза тоже оживился.
— Вот оно что! Ну, что ж, поехали, обрадуем старую.
— Конечно, — улыбаясь, поддержал Кайсаров. — А поля осмотреть еще успеем.
Секретарь видел в зеркальце, как нетерпеливо выглядывает парень из окошка. И подумал, что выше счастья, чем возвращение домой, у солдата не бывает.
Вот и родной дом.
— Мама! — выдохнул Сарьян, распахивая дверцу.
Мать стояла на крыльце. Она опустила два полных водой ведра и невольно посмотрела на легковую машину, резко затормозившую у дома.
— Мама!..
Она сердцем услышала его голос. Качнулась, словно под ногами дрогнула земля. Опрокинула ведро с водой. Широко расставила руки и радостно крикнула:
— Сынок!.. Улым!
И мелкими спотыкающимися шагами начала спускаться с крыльца, по которому стекала вода.
— Смилостивился аллах… Сынок мой! Дождалась светлого дня!
Слезы застилали глаза. Она, не чуя земли, летела, бежала к воротам и уткнулась в грудь сыну. И замерла. Схватила его в объятия. И, не веря глазам, снова и снова вглядывалась в его лицо, ее высохшие руки без конца гладили волосы, плечи, щеки младшенького… Сарьян бормотал что-то невразумительное, счастливое, осторожно поддерживая мать.
Ах, материнские руки! Что может быть роднее их, этих худеньких, в маленьких трещинках от неустанных трудов. Пахнут они свежеиспеченным хлебом, терпкой сухой коноплей, дымком домашнего очага. Не они ли взрастили богатырей, отстоявших родную землю от темной вражьей силы? Неутомимые во время работы, пленительные во время веселья, дарящие успокоение во время горестей и неудач, святые материнские руки!
Когда улеглась первая радость встречи, мать снова и снова вглядывалась в лицо сына. Как он изменился! Увидев седые виски, с тайным ужасом заметила его запинающуюся речь… Осторожно — одну за другой — бережно потрогала боевые награды.
— Вырос-то как, ласковый мой! И повзрослел. Ну, дай тебе бог долгой жизни, ведь вынес-то сколько! — она ласково гладила его по спине и, прежде чем повести домой, поманила его пальцем и кивнула на ветлы, росшие у гумна.
— Помню, в тот год, когда ты уехал, буря такая поднялась, не приведи аллах. Вот у этой молоденькой ветлы и сломало ветку. Так я уж привязала ее к стволу, ухаживала, как за хворым ребенком… И загадала, что если суждено тебе вернуться живым домой, ветла приживется… И видишь сам, зажила рана. Даже следов не видать.
Сарьян обнял ее.
— Не волнуйся, мам. Я понимаю, что ты хочешь сказать. Я здоров, как… как эта ветла. Еще мы с тобой поживем!
Мать, вытирая концом платка слезы радости, поставила самовар, набросила на стол белый, как сахар, ашъяулык[18], достала сохраненную для сыночка пшеничную муку, сбегала в погреб и принесла оттуда огненно-красную, сочную калину, придвинула к нему тарелку с любимым красным творогом и начала спешно разжигать печь.
Сарьян, усмиряя волнение, уселся на знакомую с детства скамью. Оглядел дом. Он не изменился. Все так же на кровати высятся горкой взбитые подушки. На полке лежат постаревшие его учебники. В открытом шкафчике — несколько тарелок, деревянных ложек и большой черпак. Вдруг взгляд его остановился. Со стены прямо на него со старой фотографии смотрел он сам и рядом брат Валихан. И оба улыбались. У Сарьяна дрогнуло сердце. Брата нет в живых. Погиб на фронте… Невольно вспомнился и тот теплый осенний день, когда Сарьяна принимали в партию. Именно тогда и сфотографировались. Хорошее у обоих тогда было настроение. И ник-кто из них не догадывался, не думал о том, какие лихолетья их ждут впереди…
Встретиться с Сарьяном пришла едва ли не вся деревня — изба не пустовала ни минуты. Жена Ульмаскул-бабая хлопотала вместе с Залифой — разве обойдешься в такой светлый день без традиционного чак-чака? Уж кто-кто, а она считалась первой в округе мастерицей по чак-чаку.
По-разному зовут это удивительное, тающее во рту кушанье. Кто — «тош», кто — «май ашы». А вроде ничего премудрого: замешанные на яйце шарики из теста варят в кипящем масле, а потом — непременно в меду. Бывает готовый чак-чак похож на пустотелый орех розоватого или желтого оттенка. Можно и просто так его есть, но лучше с чаем. Да и при простуде лекарство отменное. Поешь его, прихлебывая чай, — но обязательно горячий и душистый, — и хворь как рукой снимет.
Нет, неужели это не во сне? Он, Сарьян, исходя обильным потом, держит на вытянутых пальцах чашку с крепко заваренным янтарным чаем и прихлебывает из нее — шумно, с наслаждением, с полузабытым ощущением полного блаженства. Сколько раз он мечтал о такой минуте в сырых окопах! Угадав предупреждающее движение матери, он решительно перевернул чашку и положил ее на стол вверх донышком.
— Не могу, мама!.. Спасибо!
— Совсем не ешь, сыночек. Выпей еще, небось соскучился по домашнему угощенью… Один тоже вот так говорил: сыт, не могу, а потом еще девять тарелок супу умял за милую душу…
И мать, смеясь, налила новую чашку. Сарьян не стал противиться.
Он знал этот любопытный обычай, связанный в родных местах с чаепитием. Если перевернул чашку — значит, сыт, больше уже не наливают. Вернее, можно не наливать — хозяйка, не ахти любящая угощать, так поступает. Если гость, который еще вдоволь не наевшись-напившись, только для вида перевернет чашку вверх донышком, мол, пусть не подумают, что обжора пришел, так у скупых он и остается без чая… Коль уж попадешься к гостеприимной хозяйке, то покрепче держи даже перевернутую чашку, иначе она опять будет полной…
Ближе к вечеру Сарьян все чаще стал поглядывать на дорогу, уходящую в поле. «Когда же они закончат работу?»
Мать, имея в виду секретаря райкома, то и дело озабоченно спрашивала:
— Не едут еще?
— Едут! — обрадованно вскочил с места Сарьян.
Залифа-апай всполошилась и, спрятав волосы под платок, завязав его концы на затылке, вновь захлопотала у печи.
— Проголодались небось на свежем-то воздухе. Целый день в поле…
Когда машина остановилась у их подворья, шофер выразительно закатил глаза. Выйдя первым из машины, Ульмаскул-бабай сразу же почуял знакомый запах и, зажмурившись, как и шофер, повел носом.
— Ну и пирог, прямо слюнки текут! — воскликнул Ульмаскул-бабай и почмокал губами в предвкушении угощения. — А вдруг не хватит, а?
Кайсаров, улыбаясь, пропустив вперед старика и Сайду, пошел следом за ними к крыльцу, где уже стоял Сарьян.
У Сарьяна снова влагой блеснули глаза… Постарел, сгорбился Ульмаскул-бабай, бороденка стала совсем белой, знаменитая ольховая палка подрагивает в сморщенной руке. А вот и Сайда. Хоть и похудела немного лицом, но что-то новое, уверенное и… очень женственное появилось во всей ее крепкой фигуре. И тут же Сарьян — это уже стало болезненной привычкой — представил на миг Минсылу. «Какая же ты теперь, любовь моя?..»
Бессвязные расспросы, восклицания — они везде одинаковы. Сарьян весело оглядел семидесятивосьмилетнего, одетого в бешмет, перепоясанного алым кушаком старика и польстил ему:
— Ты еще хоть куда, бабай! Походка как у джигита!
— Раз наши сыны такие батыры, нам негоже стареть! — в тон ему ответил старик и, подмигнув, обернулся к секретарю: — Вот какие люди у нас растут, Кайсаров-ипташ![19] — и он концом палки торжественно указал на Сарьяна и Сайду. Сайда вспыхнула, потом нахмурилась.
Ульмаскул-бабай хотел сказать еще что-то, но, услышав голос Залифы-апай, звавшей гостей, заторопился:
— Ну, да ладно, сынок, мы еще с тобой вдосталь наговоримся! — и, повернувшись, затрусил было к воротам, но Сарьян успел схватить его за плечо.
— Это как понимать, бабай? Угощенье на столе, а гость со двора вон? Обидеть нас хочешь? Да и председателя что-то нет.
— Да уж… не зашел. Его на поле и так угостили, — ответил старик, и было трудно сказать, шутит он или говорит всерьез. — А я сейчас приду, не волнуйся.
Сарьян искоса взглянул на секретаря. «Не из-за одной посевной приехал сюда, — подумал он. — Видать, с людьми поговорить любит, особенно с бывалыми».
Он угадал. Кайсаров бывал в райкомовском кабинете по необходимости или во время приемов по личным делам. Старался всегда быть среди людей, любил толковать с аксакалами[20]. И люди тянулись к нему. Особенно было им по душе то, что секретарь ни на час не упускал из внимания семьи фронтовиков. Помогал чем мог, некоторые с его помощью даже построили себе избы.
Между тем старик, вернувшись домой, наскоро умылся, переоделся в чистую вышитую рубаху, взглянул на лежанку. Там стояла небольшая деревянная бочка. Довольно ухмыльнулся, покачал ее. Внутри аппетитно и заманчиво колыхнулась брага из чистого меда. «Понести что ли? А что? В честь такого события не грех. А как удержишь ее в руках, холеру? Покатить по улице? Обсмеют на всю округу. Ладно, успеется, тут еще сев в разгаре, бог знает что подумают люди. Да и секретарь по головке не погладит…»
Когда он пришел к Мирхалитовым, жена встретила его ворчаньем:
— За бочонком небось ходил?
— Не шуми, старая, всему свое время! — сурово ответил он и, значительно посмотрев на нее, сел на свободное место напротив Кайсарова. А вот уже торжественно умостился на середину стола румяный — будто от стеснения, что долго заставил себя ждать, — калиновый пирог. Залифа-апай обратилась к гостям:
— Угощайтесь, дорогие гости, чем богаты, тем и рады.
— Спасибо, замечательный пирог, один запах чего стоит! — заговорили все.
— Вкусно-то как!
Кайсаров откупорил бутылку водки. Сам разлил в рюмки. Встал, крякнул:
— Разрешите мне первому поднести бокал и приветствовать сына моего давнего товарища по гражданской войне, по коллективизации… Приветствовать и поздравить с возвращением на родину! С победным возвращением, солдат!
Дружно выпили. Слегка остывший пирог таял на языке. Гости ели с отменным аппетитом. Постепенно завязался неспешный, обстоятельный разговор о войне, о делах. И когда кто-то заикнулся о том, что, мол, хорошо бы Сарьяну остаться здесь, застолье неловко притихло. Молчанье прервал Ульмаскул-бабай.
— Ну, это вы зря… Негоже заветы покойного Нигмата, деда Сарьяна, забывать, — решительно сказал он, строго посмотрел на старуху и перегнулся через стол к Кайсарову: — Да вызнаете, что он за человек был?
Секретарь внимательно, согласно кивая головой, слушал разговорившегося старика, время от времени поглядывая на Сарьяна и переводя с него взгляд на мать… И хоть он понимал, что такие, как Сарьян, позарез нужны колхозу, сознавал и то, что душа этого рано поседевшего парня будет рваться на завод. А что работать будет демобилизованный солдат до седьмого пота, в этом Кайсаров не сомневался. Руки, державшие оружие, накрепко возьмутся за плуг, это закон жизни. Ему вспомнились фразы, которыми они обменялись с Сарьяном в машине.
— Сарьян прав, его место на заводе. Его руки сейчас нужнее там. Стране строиться надо… — убежденно произнес он. — И учебу продолжать надо. Обязательно! А то, как у нас говорят, незаконченное дело снегом заметает.
— Не так уж много до окончания осталось, — кивнул Сарьян. — Забылось, конечно, многое. Да ничего, наверстаю.
А мать плохо вслушивалась в разговоры, глядела и не могла наглядеться на сына. Солдат… Награды. Господи, могла ли она подумать, что и на его судьбу выпадет война, будь она проклята! Ей представилось, как встретят Сарьяна на заводе: с почетом, уважением, как героя. И, окрыленная этой грядущей радостью, она птицей носилась по избе, выставляя на стол новые угощения.
— Лишь бы войны не было. Только там начинаешь понимать, что ты потерял, — сказал Сарьян.
Сайда посмотрела на него пристальным взглядом и тихонько вздохнула. И тут же грустно сказала:
— Учеба учебой… А смотрите, что творится? Молодежь уезжает на учебу, а назад кто возвращается? Ну, кто? Рабочих рук в колхозе с каждым днем все меньше…
— Ну, не везде же так, — возразил Кайсаров. — Возьмите, к примеру, колхоз «Звезду». Да оттуда молодежь никакими калачами не выманишь. Потому что их учат, к их труду уважительно относятся. Дают молодым понять, что они сейчас — главные в деревне.
Подал голос Ульмаскул-бабай:
— Сами мы виноваты во многом.
— Не мешай людям есть, — оборвала его жена. — Раз сам виноват, помалкивай. Чья бы корова мычала… Не ты ли глотку свою драл когда-то: выберем да выберем нынешнего председателя. Вот и выбрали.
— А ты что, не голосовала, что ли?
— Я? Да ни в жизнь!.. Если хочешь знать, я хотела Сайду предложить. И сам ты, старый черт, все время нашептывал: мол, грамотная, в институте учится, не голова — Верховный Совет. Иль забыл?
— Так ведь… больно молода еще.
— Людям по работе воздают, не слыхал?
После пирога на столе появился пышущий жаром ведерный латунный самовар. Зазвенели чашки. Ульмаскул-бабай с женой, остановившись на мысли о том, что в следующий раз с выбором председателя будут поаккуратнее, помирились. Сайда, которую все еще беспокоила какая-то мысль, снова обратилась к секретарю райкома:
— Еще одно дело, товарищ Кайсаров. Почему бы, к примеру, в сельских школах не учить ребят нужным специальностям? Ну, скажем, полевода, механизатора? А в городах готовить из них кадры для промышленности?
Секретарь внимательно выслушал ее. Мысль агронома была верной, хотя и не новой.
— Дело, конечно, очень важное. Думаю, что вопрос этот будет рассматриваться в общегосударственном масштабе. Обязательно. Хозяйство-то поднимать надо.
— Даже такой простой вещи надо учить, как оформление документов.
Кайсаров кивнул.
— Тоже верно. И этим не ограничиваться. Вообще нашим учебным заведениям пора думать над тем, чтобы готовить по-настоящему высокообразованные, злые на работу кадры.
Снова подал голос Ульмаскул-бабай:
— Верные слова, секретарь. Особенно деревни это касается. А то появились такие, что уж стариков со счета сбрасывать начали. Один такой приехал к себе в село, в гости, стало быть, и пошел из себя разные фигуры гнуть. Хворостина несчастная. И говорит-то не по-нашему, хотя и слова его вроде бы те. Культу-урным себя решил показать. Ну, не вытерпел я, говорю: брось ты здесь русский язык ломать-коверкать. Скажи-ка лучше нам, грамотей, как по-русски будет «завязка лаптей?» Смотрю — мнет себе башку, а ответить — ни бе, ни ме. Хотел вывернуться: мол, времена не те, социализм строим… Ну, наши старики так и скорчились от смеха на завалинке…
По тому, как вспыхнуло лицо Сайды и как она опустила голову, Сарьян понял, что старик рассказывал о Хасанше. А старика понесло:
— Пустоцвет — вот ему имя. Такую жену оценить не мог, елгыуар[21]. А еще брехню несет, готов аксакалов по плечу похлопывать. Сказал я ему: сопля ты висячая, мы в лаптях всю жизнь проходили, чтоб ты, бездельник, в лакированных ботинках топал. А теперь на нас и поплевывать можно, по-твоему? А он губы выпятил, эдак через зубы сплюнул и какое-то паскудное слово мне в ответ — «гуд бай», что ли? Ну, тут уж я не сдержался. Была в руках вот эта самая палка, а ее весь аул знает, огрел его по спине. Веди себя по-человечески перед стариками. Петух, он всегда петушится, пока по гребешку не ударят.
— И правильно сделал! — решительно поддержала его вечно возражавшая старуха. — Сильнее надо было…
Так за разговорами и воспоминаниями не заметили, как время перевалило за полночь. Когда вышли провожать Кайсарова к машине, деревня спала мертвым сном безмерно уставшего за день человека. Лишь в палисадниках и на речном яру заливались соловьи.
Распрощались и со стариками. Долго стояли у ворот, пока за поворотом не погас свет фар. Сарьян пошел провожать Сайду. Когда они остались вдвоем, постоянно мучившие мысли о Минсылу вновь охватили Сарьяна. Но разговор о ней облегчения не принес, скорее растравил. Ничего нового не могла сообщить и Сайда. Сарьян остановился на улице у черемухового дерева… Вдруг раздался свистящий шум крыльев. Черной тенью мелькнул рядом филин. Встревоженно заметались птицы.
«Подругу ищет», — машинально отметил Сарьян, напряженно вслушиваясь в темноту и ожидал ответного призыва.
Наверно, что-то случилось, если так встревожена ночная осторожная птица.
Вновь раздался тревожный голос птицы, теперь уже со стороны заброшенного подворья Минсылу. Он становился все жалобнее и тише, пока не угас совсем… А ночь была удивительно теплой и тихой. Над деревней — крупные, хоть бери их в ладонь — качались звезды. Сарьян долго стоял еще у черемухи, не в силах расстаться с этой полной скрытого смысла тишиной, которой ему так не хватало в последние годы и особенно там, на фронте. Стоял не шелохнувшись, завороженный напевами родной стороны…