Поезд медленно уходят. Вот он уже скрылся за поворотом, исчез последний вагон, лишь шлейф черного дыма долго висел над путями. И все… Словно ничего и не было. Но в ушах, в сердце звучал ее родной и до боли знакомый голос. И в глаза смотрели ее глаза. И щеки, губы помнили ее поцелуи…
Перрон опустел. Ветер кружил и гнал по асфальту обрывки газет, какие-то бумажки…
Сарьян, опустив голову, побрел через вокзальную площадь. Все, что произошло за эти короткие два часа, казалось ему сном. Сладким сном. Но ладони хранили живое тепло ее щек, прикосновение ресниц.
Кто-то окликнул его. Он нехотя оглянулся.
— А, Дания… Здравствуй.
Она торопливо подошла к нему.
— Добрый день, Сарьян!
Надо было о чем-то говорить. Сарьян машинально спросил:
— Куда спешишь?
— На завод, куда ж еще! — Дания преданно заглянула ему в глаза.
— Странный у тебя маршрут. На завод через вокзал. Или провожала кого-нибудь?
— Да, провожала, — Дания кивнула головой. Они некоторое время шли молча. Каждый думал о своем.
— А ты тоже провожал? — спросила она, но пальцы ее рук нервно теребили кончик пухового платка. Облизнув губы острым кончиком языка, Дания тихо выдохнула: — Кто эта девушка? Твоя сестра?
— Невеста, — ответил он.
— Невеста? — переспросила Дания и сникла. Но Сарьян, занятый своими мыслями, ничего не заметил. Он не обратил внимания ни на тон, ни на поведение девушки. Сарьян еще жил сладким сном, который так внезапно начался и быстро оборвался.
Дания, оглушенная его словами, молчала. «Невеста… Да нет, не может быть! А может, правда? Но я ни разу не видела его с какой-нибудь девушкой». И тут же с чисто женской непоследовательностью решила про себя, что Сарьян в эти минуты разыгрывает из себя верного жениха, а сам, как и все парни, наверно, не прочь и поразвлечься. Только не здесь, а подальше, от знакомых глаз и от заводских сослуживцев. Ее охватило раздражение, а скорее всего ревность.
Был и в ее жизни красавец парень. Но как уехал на Дальний Восток, так и пропал. Ни слуху ни духу. А ведь клялся, говорил: «Не забудь! Не оставь без ответа мои письма!»
Шагая рядом с Сарьяном, Дания будто вновь услышала клятвенные слова того красавца парня, которые оказались обманом. А обман она не переносила. Со свойственной юности категоричностью она раз и навсегда решила, что никакой любви вообще на свете не существует, что все мужчины скроены на один лад, и стала резко отвергать все многочисленные знаки внимания со стороны даже интересных и серьезных парней. Так продолжалось до тех пор, пока она не увидела Сарьяна. И со сладким ужасом начала чувствовать, что он не безразличен ей…
Она тайно ревновала его к каждой женщине, которой он улыбался, с которой заговаривал. Но ей все не верилось, что он чист и безгрешен. Ей все казалось, что у Сарьяна есть обожательницы, с которыми он тайно крутит любовь. Женщин, молодых и красивых, на заводе много, больше, чем мужчин. Стыдно сознаться, но Дания даже провожала его дважды до дому, прячась за деревьями. Она убедилась, что у Сарьяна никого не было. А он… он смотрел на нее как на девчонку, которая еще ничего не смыслит в жизни. И вот теперь… невеста! У Сарьяна невеста!..
Дания шла рядом. Она тоже ничего не видела. На глаза наворачивались слезы.
— Она у тебя красивая, Сарьян.
Он скользнул взглядом по ее вспыхнувшему лицу. И ответил:
— Кто-то из восточных мудрецов говорил: «Родинка на щеке любимой дороже мне всех богатств Востока». Или примерно так. А она еще и большая умница, Дания. Потому-то и дороже всех.
Дания этого не могла пережить. Слезы сами заскользили по щекам. Она чуть слышно выдохнула:
— Мне налево!
Дания, не попрощавшись, ушла. Сарьян тотчас же забыл о ней. Ему почему-то вспомнились слова Валихана, воюющего сейчас где-то в районе Харькова: «Война, брат, не прогулка. Убьют — и останется она у тебя одна, а то и с ребенком. Нет, я не хочу сказать, что обязательно должен погибнуть, но тут уж кому какая карта выпадет…»
Может быть, он был прав?..
Однако успокоения эта мысль не принесла.
Едва Сарьян появился в цеху, как ему сообщили интересную новость: приходил секретарь горкома партии Раянов и подробно расспрашивал о новом порядке сдачи и приема смен без остановки станков.
Хафиз Ибатуллович был донельзя доволен:
— Очень уж тебя Раянов хотел повидать, побеседовать, — он похлопал Сарьяна по спине. — Ты понимаешь, что это значит, если этим делом интересуются партийные органы? Вот увидишь, по всей стране пойдет!
— Ну уж, сразу по всей стране!
— А как же ты думал! Это не шутка — такая экономия!
В этот день Сарьяну удалось вырваться с завода пораньше. Он зашел в техническую библиотеку, подобрал нужную литературу по металловедению и отправился домой. Но заниматься не хотелось. Он просто не мог. Сарьян смотрел в книгу, а строчки расплывались. Вместо формул и чертежей видел ее глаза, ее улыбку. Он отложил книгу. Сбросив рубаху, обнаженный по пояс, переколол хозяйке дрова, принес воды. Ему захотелось как-то отметить этот день — день горько-счастливой встречи. Сбегал в магазин, купил бутылку портвейна, и они со старушкой закатили пир. Она долго отнекивалась: «Юк, улым, ярамай, гонах!»[14] А потом, махнув рукой, храбро выпила две рюмки…
Поздно ночью он писал письмо Минсылу:
«…Не знаю, что ждет меня завтра, послезавтра. Если бы не война, я бы знал точно. Но я счастлив одним: у меня есть ты. И если действительно бывают на свете однолюбы, то это, наверно, я…
И я полон ожидания. Очень хочу вырваться на фронт, воевать, не щадя себя, чтобы остаться живым тем, кто будет помнить о нас. И остаться живым самому…
Будь спокойна, будь весела, родная, мне так нужны твои улыбки, твои руки, твои письма…»
Сарьян писал, а где-то внизу, у берегов Агидели, непрерывно проходили поезда. Тревожа его сердце, разноголосо гудели паровозы, звали Сарьяна в дальний путь…
Хасанша после отъезда Минсылу явно избегал Сарьяна. Но встречи избежать в любом случае не удалось бы: в одном же цехе работают.
Встретились они ранним утром. Сарьян обходил станочников. Хасанша был занят странным делом: водил по решетке ограждения станка куском стержня и задумчиво приговаривал:
— Любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет. К черту!..
— Ты что это? — удивился Сарьян. — Делать нечего, контрольный мастер?
— Молодые годы вспомнил, — буркнул Хасанша, не прерывая своего занятия. — Любит, не любит…
— Не смеши людей, — сказал Сарьян и тут же добавил: — И на кого гадаешь?
Хасанша швырнул металлический стержень в ящик с болтами, но не ответил. А Сарьян пожал плечами и отправился по своим делам.
Сарьян даже не рассердился толком за то подметное письмо Хасанши к Минсылу. Ее приезд поставил все на место. А к мелким гадостям Яныбаева он уже привык, как привыкают на рыбалке к комарам.
На другой день ему опять попался на глаза Хасанша. Улыбающийся, прямо сама благожелательность в штанах…
— Как дела, Хасанша?
— Нормально. — Хасанша закурил и искоса взглянул на него. Улыбнулся. — Да и у нее, видать, все нормально?
— У кого?
— У Минсылу, конечно!
— Тебе-то откуда известно?
— Видел, как вы обнимались. Как раз из заводоуправления выходил.
— А подойти не посмел, что ли?
— Третий лишний, как говорят. Да и с делами закрутился. Думал, попозже увидимся.
— Ну да, конечно, чует кошка, чье сало съела. Знаешь, Яныбаев, врезал бы я тебе от всей души по витрине, да уголовный кодекс не позволяет. Да и вообще… Будь это года два назад, это б тебе с рук не сошло.
И, круто повернувшись, ушел.
— Постой, Сарьян!
— Что тебе?
— Если сможешь — прости. Это я со зла. На Минсылу у меня никаких видов нет, не подумай. Сколько мы можем вот так собачиться? И сам в красном уголке говорил, что нам надо уладить дела… Давай забудем. Земляки же, односельчане…
Сарьян, все еще живя ожиданием того, что Хасанша со временем исправится, помедлив, пожал протянутую руку. Но собой остался недоволен…
С тех пор Хасанша зачастил к нему. «Как дела?», «Как жизнь, ипташ начальник?» Порой у него бывал загадочный вид, словно он собирался сообщить Сарьяну нечто важное, но, словно испугавшись собственного намерения, умолкал на полуслове. И все же однажды он, войдя к нему, решительно закрыл скрипучую дверь конторки. Сарьян, чертыхаясь, искал в ящике стола какую-то бумагу. Он поднял на вошедшего глаза и выпрямился.
— Случилось что? Странный ты какой-то…
— Да вот… мысль одна мучает.
— Выкладывай в таком случае!
— За тем и пришел.
— Садись, слушаю.
— Выкладывать-то особенно нечего. Ты ведь мою жизнь знаешь от корки до корки. Словом, в партию хочу вступить. Я к тебе первому пришел, как к другу детства. Если бы ты рекомендацию…
Сарьян откинулся на спинку стула. Если бы сейчас на него обрушилась крыша конторки, он бы удивился меньше.
— В партию?! Ну и наха-ал же ты, брат! — с искренним изумлением протянул он.
— Я не шучу! — вспыхнул Хасанша. — И давай-ка… без насмешек.
— Хорошо. Будем начистоту. Ты говоришь, что это — серьезно. Ты сначала в себе разберись, Хасанша, не маленький же ты, в конце концов! Неужели ты не понимаешь, что не из-за одной лишь истории с Сайдой ты стал «популярным». Ты хоть у одного из ребят спроси мнение о себе. Не морщься, кроме нас тут никого нет. Ты как… как отбившийся от стада бычок. Ни в грош не ставишь чужое мнение. А в партию, знаешь ли, не так вступают. Это тебе не кружок любителей…
— Что ж поделать, характер у меня такой.
— Характер?! — Сарьян сузил глаза. — И даже сейчас ты не можешь без того, чтобы не вилять… Ты не представляешь себе до конца, честно перед самим собой, что это — стать коммунистом? Фу-ты, ну зачем я тебе это все говорю? Дикий какой-то разговор. Неужели ты не понимаешь, что ты попросту чуждый партии человек?
Хасанша не выдержал, опустил глаза. А Сарьян, чуть поостыв, добавил:
— Вот что я посоветую, Хасанша: разберись-ка вначале в себе. Взгляни на себя со стороны, а потом поговорим.
А утром следующего дня Сарьяна отправили в командировку в город Белорецк. Он там многое увидел, побывал в мартеновском цехе, присутствовал на выплавке стали, — там, где когда-то работал его дед, и с интересом наблюдал рождение крепчайшей брони.
А рождалась она в огненной печи, где варилась вместе с многими компонентами. Жидкая сталь бурлила, клокотала, гудела — глазам было больно смотреть. К концу же плавки на поверхности стали всплыл шлак. И только теперь, как ему поясняли, и начиналась долгая жизнь стали — в сложных машинах, в оборудовании, в оружии. А шлак шел в отвал…
Сарьян, увлеченно следя за процессом плавки, обратил внимание на одну аналогию. Есть тут что-то схожее и с людьми. Часто бывает так: до поры до времени варишься в одном человеческом котле и не всегда знаешь, кто есть кто. А в минуты испытаний явственно определяется нравственная сущность человека. Тут сразу все встает на свои места: сталь есть сталь, а шлак есть шлак…
Иногда Хасанша напоминал вот этот клубящийся на поверхности шлак. И здорово напоминал.
По приезде он начал было рассказывать Вишнякову о беседе с Яныбаевым. Тот вежливо прервал его.
— Что я тебе скажу, Сарьян: семь раз отмерь, один раз отрежь. Ты же с уставом знаком.
Сарьян понял его совет как напоминание ему самому, Сарьяну, об уставе. В самом деле, там все предельно лаконично и ясно сказано, требования его тверды и недвусмысленны. Он усмехнулся и пошел разыскивать Хасаншу.
— Пойдем-ка, решим все окончательно с рекомендацией.
Хасанша охотно согласился. И не бездумно. Ведь он за время нахождения Сарьяна в командировке сложа руки не сидел, успел несколько раз потолковать с Афлетуном и утвердился в своем решении окончательно. И, наверно, поэтому держался с Сарьяном вполне независимо.
— Ты был прав, безусловно, — говорил Хасанша. — Я крепко помозговал над твоими словами и теперь многое понимаю по-другому. Словом, думаю, что как-то где-то мне уже удается изменить характер в лучшую сторону. Но если где еще не так, прости…
Сарьян досадливо пожимал плечами. «Черт его знает! Вчера у него — одно на уме, сегодня — другое. А как будет выглядеть завтра? Ладно, скажем, я прощу его, а если отчебучит что, простит ли меня партия? Нет, Сарьян, слишком мягкосердечным нельзя быть. Такие, как Хасанша, очень умело пользуются этим. Надо всегда наготове кулаки держать… Да, как у него с семьей? Спроси, и он откроется». И он спросил вслух:
— А как у тебя с семьей?
Расчет Сарьяна оказался верным. Тут уже как не верти, нужен разговор начистоту. И было видно, что Хасанша с трудом сдерживается от резкого слова. Развод до сих пор не оформил. Ребенку не помогает. Несколько молодых женщин, из эвакуированных, уже приходили на завод, жаловались, плакали, мол, обещал жениться…
Хасанша поспешно перевел разговор на другую тему.
— Что, ты на мою бронь намекаешь? — грубо спросил Хасанша и тут же, наткнувшись на насмешливый, всепонимающий взгляд Сарьяна, приумолк… «Стоп, не поднимай пыль, — одернул он себя. — Ширяев прав: «Не прыгай, когда не надо. Осторожно, обходителен будь, умело и тонко подольсти ему. И рекомендация у тебя в кармане…» А сейчас зачем ты насчет брони? Зря, зря…» — И улыбнувшись, превратив все сказанное в шутку, ткнул пальцем в лежавшую на столе бумагу.
— Может, напишешь все же?
Сарьян не торопясь вытащил из кармана партбилет, перелистал его.
— Вот что, Хасанша. Я пока воздержусь от дачи тебе рекомендации.
Хасанша рывком вскочил с места и, потеряв самообладание, выкрикнул:
— Боишься?
— Бояться? Не то слово… Я тебя слишком хорошо знаю, Хасанша.
— Раз знаешь… что тебе стоит? — Хасанша шел напролом.
— Это много стоит… Вернемся к этому разговору через год.
— Как через год?! Значит, ты мне не доверяешь? Сколько можно проверять?
— Сколько, говоришь? Человек всю жизнь поднимается по крутым ступеням испытаний, можешь ты это понять? Ну, а насчет тебя… Жизнь сама покажет, когда ты сможешь уверенно стать в ряды коммунистов. — Сарьян встал. — Да, тебя испытывают окружающие, меня — партия. А для того, чтобы дать рекомендацию, у меня самого еще не хватает стажа.
Хасанша, не дослушав, опустил голову и пошел к выходу…
…Навстречу эшелону, как бы желая его остановить, рвался тугой, влажный ветер. Обжигал щеки, раздвигал сомкнутые губы. Пахнул он терпким угольным дымом, подтаявшим снегом.
Сарьян, высунувшись в приоткрытую дверь теплушки, смотрел на запад. Но ранняя весенняя ночь была темна, и эта темнота окутала, казалось, все вокруг. Только где-то очень далеко мерцали алые сполохи огней.
— Эй, друг, прикрой-ка дверь! Весна весной, а до костей пробирает, — раздался чей-то простуженный, с хрипотцой, голос.
Сарьян, словно бы очнувшись, с грохотом задвинул тяжелую дверь, сел на скамью возле раскаленной буржуйки, трещавшей смоляными дровами в середине вагона.
Да, весна в этом году выдалась затяжная, слякотная. Только чуть потеплеет, как неведомо откуда надвинутся свинцовые тучи и обрушат на землю снежные заряды. Настоящий буран бушевал на улицах Уфы в течение недели. Потом как-то сразу потеплело. Вода выступила поверх льда, на дорогах засверкали мелкие, воробью по колено, лужицы. И снова, в который уж раз, неожиданно ночью ударил мороз, стылая земля гулко звенела под ногами. Зима не хотела уступать весне…
И чем-то напоминало это весеннее противоборство грозовые дни военного лихолетья.
Каким-то шестым чувством Сарьян ждал этой весной значительных перемен. И они произошли. И на работе. Новый порядок передачи смен без остановки станочного парка распространился на крупные заводы страны. И в личной жизни. Письма Минсылу были полны светлой нежности.
И вдруг, как обвал, тяжелое потрясение. Письмо с черной каймой. Валихана больше нет. Убит!.. «Погиб геройской смертью…» Не хотелось верить этой черной бумаге. Но потом пришло письмо от его фронтовых товарищей. Погиб в атаке. Война ворвалась и в их семью. И нервы Сарьяна не выдержали. Сначала был бой в кабинете у директора завода, у грозного Мостового.
— Сарьян, я тебя понимаю…
— Если понимаете — подписывайте заявление.
— У нас не хватает специалистов, Сарьян. Нужно уметь пересилить себя, такое сейчас время.
— Подпишите заявление, Степан Федорович!
— Я не имею права оголять завод! Мы выпускаем оборонную продукцию…
— У вас в столе лежит пять моих заявлений! Отпустите лучше, Степан Федорович, а то…
— А то что?
— Сам убегу на фронт.
Молчание. Степан Федорович вертит в руках карандаш.
— Хорошо. Пусть это решает партком.
…Вагон мерно покачивается на стыках. Одни красноармейцы спали, другие, прижавшись спинами к стенкам вагона, думали о своем. Кто может знать, о чем думает солдат, едучи на войну? А дорога длинна…
Перед глазами Сарьяна чередой прошли события последних дней. Услышав, что его сверстник перед отправкой на фронт собирается заехать домой, Хасанша со свертком прибежал к нему:
— Передай, пожалуйста, это Сайде. Подарок небольшой.
— А примет она его?
— Скажи, для Анвара. — Хасанша старался не встречаться с ним взглядом, и трудно было понять, что сейчас творится в его душе.
…И опять знакомая дорога. Со станции Сарьян пошел пешком. Свернул с большака. Посидел у камня, погладил его шершавые холодные бока. Где-то под снегом притаился и тот немудреный полевой цветок. Жив ли он? Выжил ли?
Вдалеке светлым силуэтом маячили знакомые горы. А неподалеку отсюда, в лесу на березе есть вырезанные его ножом две буквы и знак плюс: «С + М»… Минсылу он написал, она его поймет. Он не мог поступить иначе.
А вокруг лежала родная и знакомая земля. Кое-где на солнце оттаял снег. Пробивалась первая травка.
По дороге на Кайынлыкул Сарьян догнал односельчан. У каждого за спиной объемистая поклажа. По письмам он знал, что они теперь вот так, на себе, за пятьдесят верст носят с элеватора семенное зерно: машины, лошади — все было отдано фронту. Мужчин на селе почти не осталось. И тяжко было видеть эти согнутые под тяжестью заплечных мешков спины…
А сколько выпало на долю матерей? Все хозяйство на их попечении. Рубка леса, весенняя и осенняя пахота, целыми днями в руках поводья и косы. Вот идут они цепочкой, по колено утопая в грязи. Женщины, девушки, подростки. Видно, что измотались окончательно, слышится их тяжелое дыхание. Сарьяну на миг показалось, что вот так же, со стоном, вздыхает сама земля.
Шедшую впереди процессии он не узнал, голова этого пешего каравана уже втягивалась в деревню. А замыкающая… Она шагала тяжело, с остановками, с трудом вытягивая ноги из хлюпающей цепкой грязи. У Сарьяна дрогнуло сердце.
— Мама!
— Сарьян! — мать, ухватившись за его локоть, с трудом выпрямила согнутую спину. — Дал бог свидеться. А сейчас… — и, не договорив, заплакала.
— Мам! — Сарьян, сняв с нее мешок, погладил ее волосы, выбившиеся из-под платка. — Не надо, не плачь!..
Мать, внезапно перестав плакать, посмотрела ему в глаза.
— И тебя? Ты… попрощаться приехал? Сыночек!
И, все поняв по хмурому молчанию сына, сказала тихим твердым голосом:
— Иди, сын!
Сарьяну надолго запомнилась и встреча с Сайдой. Она встретила его на крыльце, посуровевшая, похудевшая. Трудно было узнать в этой женщине прежнюю смешливую, подвижную девушку. И только глаза были те же. Когда Сарьян вошел в избу, на столе, дымился чугунок с картошкой. Маленький Анвар, присмирев, с любопытством поглядывал на гостя. И потом, стесняясь чужого дядю, придвинулся ближе к столу и прошептал, заглядывая матери в лицо:
— Мама, можно? Я одну картошку возьму?
— Возьми, возьми, сынок, — ответила Сайда и усадила его за столом поудобнее. — Ты ж у меня самый главный помощник. И носки-варежки помогаешь мне вязать для фронтовиков. И домашнее хозяйство на наших с тобой плечах, сегодня ты меня первым встретил с элеватора. Вот мы с тобой какие!
Хасанша в разговоре пока не был упомянут ни разу. Лишь когда взяла подарок, Сайда обронила:
— Вспомнил наконец о сыне. Что он хоть поделывает?
— Живет… Один по-прежнему, — осторожно ответил Сарьян. Сайда больше о нем не расспрашивала. Они вышли во двор. Уже смеркалось. В воздухе стоял тот особый, ни с чем не сравнимый будоражащий запах просыпающейся от зимнего сна земли. Вдруг на дальнем конце деревни послышался звук гармони. Они переглянулись.
— Молодость берет свое, Сарьян, — улыбнулась Сайда. — Земля еще не просохла, а они уже готовы до утра петь…
Сайда была уже иной. Ее не тянули к себе, как раньше в юности, шумные веселья. Сарьян видел, что она знала и о гибели Валихана. Но знала ли она, что тот ее беззаветно любил? Сказать ей об этом Сарьян не решился. Да и нужно ли было ей говорить именно сейчас?
Стремглав пронеслась последняя ночь в родной деревне. Сарьян, встав на рассвете, попрощался с матерью и заторопился в путь. Вначале он шагал медленно, нет-нет да и оборачиваясь, чтобы еще раз увидеть родительский дом. Наконец резко прибавил шаг, и за холмом скрылись избы аула.
Солдата ждала впереди дорога — полная боев, тревог, скупых радостей и утрат.
Вот так судьба и разбросала в разные стороны четверых сверстников. И кто знает, соберутся ли они вновь?
…Тах!-тах!-тах!..
Все вздрогнули от оглушительного лая зениток. Красноармейцы кинулись к двери. В темном небе, схлестываясь друг с другом, метались белые лучи прожекторов.
— Прихватили!
— Где, где?
— А вон… в перекрестье!
— Ага! Ишь, вертится, сволочь, как вошь на гребешке!
— Слепи его, ребята!
Сарьян жадно смотрел, как в далеком черном небе рвутся снаряды.
— А, черт! Упреждай! Выноси прицел!.. — возбужденно кричал какой-то знаток. В эту минуту самолет дрогнул, ярко вспыхнув как бенгальский елочный огонь, прочертил огненную дугу в темном небе и камнем полетел вниз…
— Накрылся! — радостно заорал кто-то.
«Так вас! — сжав кулаки, думал Сарьян. — За смерть брата, за глубокие морщины на лбу подростка. За слова Анвара, который робко просил разрешения съесть картошину…»
В темноте вспыхивал венчик искр над трубой паровоза. После разъезда, круто свернув на запад, состав помчался еще быстрее. Впереди, где-то за смутно очерченной линией горизонта, полыхало зловещее зарево войны…