Я спустилась в прохладный подвал и перебирала хозяйские банки с вареньем. Она сказала – открывайте, что хотите, все равно пропадет. И вдруг услышала голос деда через стенку (дом на два хозяина и в стене, разделяющей подвалы, есть большой зазор над потолком). Сначала я даже испугалась и невольно прислушалась, не отдавая себе отчет в том, что это некрасиво.

– Вот, Любань, огурчики первые закрыли. В этом году огурцов море, погода, знаешь, способствует: солнечно, но не сушит…

Ему никто не отвечал, но дед Петя продолжил, ничуть не обидевшись:

– Вишни пошли, Люб. Как дозреют, надо быстро их собрать, пока галки не налетели. Ты же знаешь их – как набросятся на эти вишни, и через 5 минут дерево голое. Орут там около школы, как оголтелые, но до нас еще не долетали. Ненавижу этих подлых птиц. Хе-хе! – услышала я смешки, говорящие о том, что дед Петя вспомнил что-то забавное. – А помнишь, как ты подобрала одного галчонка и выходила? И потом, когда он окреп и присоединился к стае, не разрешала мне их шугать палками, дабы я того галчонка случаем не обидел? Ты говорила, что он очень чувствителен, но сдается мне, что этот засранец был самым крикливым и вредным из всех.

Дед погремел пустыми банками, освобождая место для новых. Никто по-прежнему не прерывал его монолог.

– Любань, а сколько нам тогда было? По пятнадцать вроде? Да, по пятнадцать… А поцеловал я тебя впервые в шестнадцать, весь день опосля ходил, словно пьяный. Теперь мне семьдесят, Люб, можешь себе представить? И тебе могло быть столько же, но ты слишком часто говорила, что не доживешь и до пятидесяти пяти, что потом слишком скучно: болячки, старость… И все-таки дожила до шестидесяти! Боже мой, как же ты не хотела умирать!..

Я почувствовала, как меня, словно волной, захлестнуло мурашками. Очень тихо, чтобы не дай бог ничего не скрипнуло, я выбралась из подвала и оказалась на кухне у окна. А вот и огородик деда Пети через сетку-рабицу рядом с нашим.

Была какая-то женщина здесь, которую муж ласково кликал Любаней. Такое имя это… Русское, нежное, со вкусом клубники, с ежевичными лесными нотками… Имя, повязанное в русский народный платок. Простое и в то же время глубокое; мягкое, но плотное… Наверное, когда любишь свое дитя очень сильно и светло, невозможно подобрать имени, более наполненного этим чувством, чем просто и ясно – «Любовь».

Уже и нет той Любани давно. Со всех сердец она истерлась, забылась. И только для этого простодушного дедули она по-прежнему живее всех живых. Хороший дед Петя мужик, отзывчивый, добрый. У него нос смешной: распухший, как у алкоголиков, и красный. Да и любит он выпить, какие уж тут секреты.

Вообще все люди в той рязанской глубинке поразили меня своей простотой, добротой и миролюбием. И бабушка Любаня наверняка была такой же: как тихая, теплая речушка; как лесная яблонька, дарящая безвозмездно сладкие плоды; как вечернее солнце, что каждый день садится за кукурузное поле и я стою на дороге, а поле там, сразу за тонким рядочком берез, и я с наслаждением вбираю такие заботливые, оранжево-красные, и оттого уставшие, словно перегорающие от печалей… лучи.