Ее младший брат сидел на холодном полу общего коридора и всхлипывал. Он был в куцых штанишках и без носков. Ножки замерзшие. За дверью мачеха громким и заплетающимся голосом доказывала что-то своему младенцу. В основном она советовала ему замолчать, а иначе… Оля подхватила на руки братишку.

– Тишка! Давно ты здесь? Почему не в саду? – спросила Оля и вспомнила, что сама же его сегодня не отвела, потому что сильно опаздывала на уроки.

В ответ четырехлетний мальчик нахмурился и покрепче обнял ее за шею. Оля заметила, что правая щека брата полыхает красным. Девочка почувствовала, как от голода заурчал его животик. Сама она была тоже не особо сыта после школьной «хлебной» котлеты и прозрачного супа.

В их коммунальной комнате все стояло вверх дном. Младенец кричал, а мачеха, опухшая и полупьяная, рылась в ворохе тряпья и отбрасывала в отдельную кучу нужные ей вещи. Они снимали эту комнату третий месяц. Отец всегда был любителем выпить. Зарплату, которую он обычно тратил на водку, не выплачивали сто лет, поэтому отец бросил работу и ради выпивки начал выносить из квартиры все, что представляло хоть какую-то ценность. Кроватку Тиши он отдал за бутылку, и дети вынуждены были спать «валетом» на раскладном кресле Оли.

Но мало. Мало. Безумная инфляция 90-х все сильнее проявляла свой бешеный оскал. Организм требовал водки, и отец, который всю сознательную жизнь дочери пребывал на дне общества, вынужден был продать бабушкину квартиру. Сама бабушка годом ранее почила с миром.

Они гуляли с размахом. Мать не дошла до дома в четверг. В субботу в их семью вошла она – испитая, грязная и вонючая Валюха, которая первым делом сожрала все, что нашла в холодильнике, и бросила своего чуть дышащего младенца на попечение Оли.

– Пап, кто это?

Отец разлепил заплывший глаз, опрокинул рюмку и невнятно промямлил:

– Ва-а-а-люха-а. Ваша новая эта самая… мать.

Было счастьем, если они вместе с такими же соседями-алкоголиками квасили на кухне, а не в комнате. Отец неизменно всех угощал. Тишка перестал разговаривать – только смотрел на всех запуганным зверьком и посильнее жался к Оле. Опрелости мачехиного младенца давно превратились в раны. Он то плакал, то кряхтел, то, обессиленный, засыпал.

Как-то из-за дефицита компания пьяниц несколько дней не могла раздобыть спиртного. Отец так и не дождался заветной бутылки – к нему явилась белочка и выманила в окно. Мачеха поленилась забирать тело из морга, сказав, что и без них похоронят, как собаку.

Валюха изо всех сил пыталась сосредоточиться на нужном ей тряпье, не обращая никакого внимания на вошедших детей. В кучу полетело Олино одеяло и осенние ботиночки Тиши.

– Мы что, съезжаем? – робко спросила Оля и сжалась, приготовившись к привычному удару.

– Я – да, а вы делайте, что хотите. За хату платить нечем, – прохрипела мачеха и всунула в рот кряхтящему младенцу найденную на полу соску. Ребенок выплюнул ее и вновь зашелся в плаче.

Услышав голос мачехи, Тишка, легкий, как перышко, по-обезьяньи крепко вцепился в сестру, давая понять, что на пол он не сойдет.

– Как это нечем платить? – похолодела Оля. – Ведь прошло всего три месяца, как папа продал квартиру…

– Ха-ха! Те деньги уже ничего не стоят! Скажи спасибо правительству! Твой папаша почти все пропил, а то, что осталось, я забираю себе в качестве компенсации за пользование вот этим, – она провела рукой по своей бесформенной фигуре.

– Что??? Это наши деньги, отдавайте сейчас же!

Оля отлепила от себя брата и сжала кулачки. Мачеха фыркнула. Она уже зашвыривала отложенные вещи в сумку. Оля набралась храбрости и для начала выхватила оттуда ботиночки Тиши.

– Отдайте деньги, а иначе…

Голос предательски зазвенел. Что она может сделать? Позвать не вяжущих лыка соседей? Вызвать милицию? К тому времени, пока приедет участковый, от мачехи не останется и следа.

– Что там иначе, что?

Лицо согнувшейся над сумкой мачехи налилось кровью от неудобной позиции. Она выпрямилась, потерла поясницу, и до Оли донесся отвратительный букет ее немытого тела. Оля знала, что мачеха имеет привычку хранить деньги в лифчике. Он как раз топорщился с одной стороны. Ни на что особо не надеясь, девочка кинулась на ее крепкую тушу.

– Они наши, отдайте!

От неожиданности и тумана в глазах Валюха среагировала не сразу, только испуганно взревела. Щуплая девочка на мгновение повисла на ее груди, а потом полетела к стене. Из-за пазухи женщины посыпались золотым дождем рубли. Оля, не обращая внимания на кровь из носа и сыпавшиеся проклятия, бросилась собирать их в карманы куртки наперебой с мачехой. Испуганный Тишка вновь выскочил в коридор. Оля подхватила его и бросилась наутек от разъяренной Валюхи, готовой вырвать деньги из рук девочки вместе с этими самыми руками. Одним махом дети оказались на пятом этаже, но, по всей видимости, мачеха смирилась с потерей и не стала их догонять. Когда они спустились через полчаса назад, комната была уже пуста.

На следующий день Оля умоляюще протягивала деньги хозяйке, но сумма требовалась в два раза больше.

– Ну, пожалуйста, оставьте нас. Больше ничего нет… Нам некуда идти.

– Вы ж без родителей, вам только в детдом! Хотя и они, я слышала, переполнены под завязку. Вон сколько беспризорников развелось по вокзалам и теплотрассам! Никому вы, кроме родителей, не нужны! Хотя и им не особо. В любом случае, дорогуша, я не занимаюсь благотворительностью. Чтобы завтра вас тут не было.

– Но куда мы пойдем?

По исхудалым щекам девочки градом катились слезы. Женщина, стараясь ничего не замечать, поправила новомодный берет.

– Не мои проблемы! – отрезала она и вышла.

Оля упала на колени перед братом и, обнимая его, горько заплакала. Мальчик дрожал. Услышав этот душераздирающий вой, хозяйка в кои-то веки проявила милосердие. Она вернулась.

– Ладно. На Алтуфьевском шоссе приемник-распределитель для таких, как вы. Завтра отвезу вас, будьте готовы.

Апрельский мокрый снег, серое небо и шум оживленной трассы. Идут люди и, кажется, мир все тот же, прежний. И нет никакой пропасти, нет хаоса перестройки. А что, собственно, изменилось? Разве эти двое несчастных детей, закутанных во что попало, видели нормальную жизнь? Разве были кому-то хоть раз нужны? Родителей они не напрягали нисколько: так, копошились под ногами не пойми зачем. Вот только раньше была хотя бы страна, не дававшая им окончательно упасть в пропасть.

Хозяйка оставила их перед унылыми воротами приемника.

– Постойте немного. Кто-нибудь за вами выйдет.

Тиша беспомощно жался к сестре. Низкие тяжелые тучи давили на двух сирот и, казалось, что самые души их вымазывались в сажу. Мама говорила, что в приюте всех бьют, почти не кормят, а из самых некрасивых варят суп. Уж она-то знала это наверняка, ведь была детдомовкой. Выжить практически невозможно… «Уродина, вот сдам тебя туда, узнаешь, как беспокоить мать!» – часто грозилась она, когда Оля выпрашивала еду.

Вот рослая женщина идет по территории. Заметила их. Повернула к воротам. Оля взвалила сумку на плечо, взяла за руку брата и быстрым шагом направилась в сторону метро.

Беспризорники. Их были сотни, тысячи. Как бродячие собаки, сновали они по вокзалам и подземкам. Все их видели. И все проходили мимо. Каждый был сам за себя в то смутное время, каждый не знал, как прокормить своих, и что будет дальше… А этим детям, не имеющим дома, ничего не оставалось, как жить здесь и сейчас на бездушных улицах брошенной в пучину 90-х Москвы.

* * *

Оля оградила себя братишкой и пересчитала имеющиеся гроши. Она раскладывала их на скамье, таясь от пассажиров и других бездомных. Судя по ценам на хот-доги и пирожки, денег им хватит на несколько дней. Что будет дальше? Чем питаться? Куда идти? Девочка Оля этого не знала.

Первую ночь они провели на вокзале. Тишка часто просыпался и жался к сестре, будто она, такой же ребенок, и впрямь могла его защитить. На соседних сиденьях спали обжившиеся здесь бродяги.

Размявшись после деревянных скамеек и позавтракав чем попало, дети вышли из здания вокзала. Поначалу Оля заглядывала в глаза прохожим, особенно женщинам. Не промелькнет ли в них хоть капля милосердия? Не остановятся ли, не спросят: «Вы потерялись? Что случилось?» Но нет. Идут и идут… Бесконечный поток безразличия. Эпоха-зверинец, где каждый сам за себя.

У входа в метро слонялись такие же ребята. Оля остановилась и стала за ними наблюдать. Вели они себя развязно: громко смеялись, толкались и подшучивали над товарищами и прохожими. Погруженные в свои мысли люди смотрели на них недовольно, опасливо, как на стаю диких собак, а некоторые и вовсе не скрывали неприязни во взгляде. Потом детвора спустилась в метро, Оля с братом – следом.

Маленького Тишу пришлось тащить за собой волоком, но Оля все равно потеряла из виду ребят. Она уже успела расстроиться, когда снова их заметила: мальчишки ловко перепрыгнули через турникет и безудержной стаей помчались по ступеням вниз. Брат с сестрой остановились у контролерской будки. Было жалко отдавать немногочисленные деньги за вход в метро. И тут перед ними распахнулись дверцы. Оля перевела взгляд на будку – женщина-контролер жестом указала им проходить и подмигнула.

Один из мальчишек, помладше, ползал по выступу в конце эскалатора. Белобрысый и грязный, он играл монетками и иногда, без всякой надежды, затравленно посматривал на проплывающую мимо толпу. Нет, нет, его замечали, но у всех дела, дела… Пусть. Кто-то другой поможет. А он и не ждал. Принятие безразличия – пройденный этап.

Возможно ли представить себе человека, который тонет и при этом не взывает о помощи у проплывающего рядом корабля, а, напротив, делает вид, что все нормально? А ведь большинство этих детей были обречены оказаться на дне.

Они сидели вдоль стен на каменном полу, подстилая затасканные картонки. Рядом валялась кепка, шапка, железная кружка – все, что годилось для сбора податей. Люди наклонялись и бросали туда деньги, а мальчишки то сидели хмуро, то кривлялись, то тискали взятого с собою щенка. Позже Оля поймет, что если у тебя щенок или котенок, то дела идут лучше: наверное, такая картина кажется прохожим умилительней, чем обычная горстка оборванцев, или же людям в принципе более жаль кошечек-собачек, чем обездоленных детей. Ведь первые такие уси-пуси, а эти… немытые, часто наглые, шумные. Куда уж им! У Оли в роли щеночка неплохо заходил мелковатый для своих лет Тишка. Но пока же брат с сестрой просто стояли, с горечью осознавая, что уже на днях им не останется другого выбора, кроме как найти и для себя измятый картон.

Оля с Тишкой вернусь на вокзал.

– Где это вам надавали? Я вас раньше не видел. Новенькие?

Мальчишка нагло плюхнулся на свободное сиденье рядом с Олей, которая, прикрываясь, вновь пересчитывала последние гроши. Взгляд мальчика показался Оле алчным. Она поспешила спрятать все в карман и застегнула его на пуговку.

– Нигде. Это все, что у нас осталось после…

– После того, как вас турнули из дома, да?

Оля поджала обветренные губы.

– Нет больше дома. Ничего и никого у нас нет.

– Понятно. Здесь ночуете?

Его чумазое лицо выглядело уже не столь заинтересованно. Он рассеянно рассматривал прохожих, а тем временем монотонный голос диктора сообщал о скором отправлении поезда на юг.

– А можно где-то еще?

– В подвалах уютнее. Если хотите, могу взять вас с собой. Есть пустой матрас – Наташка уже с неделю, как пропала. Вряд ли вернется.

– Куда пропала?

– Куда, куда! Туда же, куда и все!

– Далеко?

– На электричке не очень. Так что?

Оля взглянула на брата: он сидел, съежившись и подобрав под себя ножки.

– Я только поесть куплю…

– Не надо. Возле нас дешевле. Я, кстати, Вадик.

Они стали выбираться к перронам. По пути к ним присоединилось еще несколько ребят, в том числе девочка. Новенькими особо не интересовались. Обсуждали улов. Вадик предпринял неудачную попытку обчистить карман одной дамы. Она развизжалась, и вся компания бросилась врассыпную, но через пять минут чудесным образом собралась в полном составе на перроне. Ехали зайцами. Все, кроме Оли с братом, чувствовали себя раскованно, как в кругу семьи. Вдруг кто-то сказал «атас», и все рванули в соседний вагон, а растерявшаяся Оля осталась сидеть.

Подходила контролер.

– За проезд.

– У… у меня нету, – еле выговорила Оля.

Контролер закатила глаза и внимательно пробежала строгим, но материнским взглядом по склеенной парочке неопрятных детей.

– Куда вам? – вздохнула женщина.

– Не знаю…

Оля и правда не знала названия остановки, мальчишки ей не сказали. Контролер стала обилечивать следующих пассажиров. Потом вернулся Вадик за забытым в спешке пакетом и с удивлением обнаружил Олю – новые друзья успели стереться у него из памяти.

Сырой подвал заброшенного дома, через который пролегает отопительная труба. Живет их тут примерно с десяток. Они курят, ругаются, нюхают клей. Воняет сыростью, плесенью и крысами. Да, вокзал, безусловно, чище и светлее, но… Здесь они, никому ненужные дети, казались нужными хотя бы друг другу. Маленькая стая зачерствевших сердец, без всякой надежды взирающая на мир из расщелин подвала. Они не понимали, почему и за что ЭТО происходит с ними. А кто-нибудь из нас вообще хоть что-нибудь понимал в те «святые» года перестройки? Что будет завтра? Завтра! Ха-ха-ха. Для каждого из нас оно когда-нибудь не наступит. А для этих детей есть только туманное сегодня и забытое, как страшный сон, вчера.

* * *

Иногда добрые люди приносили им одежду и еду прямо к подвалу. Оля смотрела, как ее маленький братишка жадно хлебает теплый суп, стоя перед открытым багажником машины.

– Понимаешь, они не могут забрать нас к себе – у них своих четверо, – говорил Вадик, примеряя «новые» штаны. Мальчик был рад, что они не спадают.

Оля закатила рукава на кофте и понюхала их – порошком пахнут. Чистая, бережно носимая чьими-то детьми одежда теперь прикрывает ее давно немытую кожу. Предательски защекотало в носу. Мужчина зазывно постучал половником по кастрюле, приглашая за добавкой всех не насытившихся ребят. Девочка промокнула рукавом глаза и пошла.

Мужчина подмигнул ей, протягивая суп. Отчего в Оле словно шевельнулось то, что было замерло на полпути к росту? Словно в душе проклюнулся зачаток цветка? От бескорыстной доброты, на которую способно только открытое сердце! Это редкость, ценимая во все времена. От нее тает даже самый прочный лед.

Бездомные дети особенно вились вокруг женщин: тыкались в них измученными лицами и стремились подлезть под ласковую руку. Однажды и Оля не удержалась, подошла. Ей подарили теплую улыбку, приобняли… запах духов, уюта и чистоты, не брезгуя, соприкоснулся с ее пропитанным грязью миром. Казалось, это ангел дал почувствовать ей непорочную белизну своих крыльев и, как родную, пригладил по немытой голове. Это было незабываемое мгновение, в котором Оленька ощутила себя достойной любви за просто так. За то, что она есть. Живой человек. Разве мало?

Люди и не подозревали, насколько каждая крупица сострадания удерживала бездомных ребят над пропастью. Как ждали они этих встреч. Как про себя тихо называли каждую из приходящих женщин мамой. В их глазах, ожесточенных улицей, на мгновение вспыхивала детская наивность и ранимость, и появлялась смутная вера… призрачная надежда… Только во что? В счастье? В будущее? Да хотя бы в завтрашний день.

Непростые будни заставляли Олю озлобиться. Маленький Тишка всюду ходил за ней, как теленок, и глазками-блюдцами наблюдал за безумствами опустившейся ребятни. В общем-то, дома тоже было не сахар, поэтому сильного шока ребенок не испытывал. Но продолжал молчать. Оля же, поддаваясь стадному инстинкту, к лету и сама перестала замечать, как превратилась в одну из волчиц их маленькой стаи. В одном она держалась: не нюхала клей, хоть и позволяла себе иногда курить. Для важности. Для поддержания планки. Для того, чтобы показать беспощадному оскалу мира наметившиеся резцы.

Иногда подаяний, собранных в метро и переходах, не хватало для еды.

– Ничего, втянешься и будешь с другими девками сосать леденцы, – хмыкнул один из мальчишек. Остальные прыснули, а девочки постарше заулыбались.

– Разве кому-то интересно за такое платить? – наивно удивилась Оля.

Подвал взорвался от хохота.

– Мужикам интересно, дурочка!

– Она маленькая еще, оставь, – сказал Вадик, хотя на вид он был ровесником Оли – лет десяти.

В тот переломный день Оля как обычно сидела в метро на картонке с братом. Перед нею лежала драная шапка с парой купюр. Кто-то остановился перед ними, но ничего не бросал. Оля подняла глаза. Красавкина! Ее одноклассница-отличница! Олю прошибло потом, а Красавкина еле оторвала от нее ошеломленный взгляд из-под голубого банта и бросилась догонять мать. Она задергала женщину за рукав, настойчиво запрыгала… И вернулась к Оле с купюрой в руке. Молча положив в шапку деньги, девочка исчезла. До этого Красавкина всегда относилась к Оле надменно. На эти деньги Оля купила свой первый клей.

С ними жил странноватый мальчик постарше, Гриша. Говорили, что он из «интеллигентов». Он-то и помог Оле разобраться в первый раз.

Полумрак подвала пошатнулся в Олиных глазах. Девочку завертолетило, и она прилегла. Гриша же, шатаясь, долго бродил вдоль стен, закатывал глаза, а потом рухнул на колени перед потертым журнальным столиком и, прикрывая руками голову, начал мычать стихи. Бывало, что под действием он сочинял их на ходу. Ребятня хихикала из углов.

Вдруг Гриша застыл. Потом страшно переменился в лице, словно увидел монстра в сыром углу подвала. Но там была лишь крыса. Заметив излишнее к себе внимание, она прыгнула в щель. Гриша попятился и закричал срывающимся хрипом:

Мальчик сменил тактику: вместо отступления побежал к противоположной стене и стал колотить ее, срывая рукавами плесень… Он ревел. Все притихли. «Съешь… съешь, наконец… Господи…»

А перед внутренним взором Оли проплывали воспоминания-галлюцинации, вызванные клеем. Она шевелила пальцем, делала им круг, и от этого сменялись картинки. Так странно… Все то, что она совершенно не помнила, вдруг всплывало. А это? Посылка. Да, да! Там была кукла и конфеты, и рыба – от тети! Оле непременно захотелось узнать отправителя, но все размытое, непонятное. Оля крутит, крутит пальцем, и строки с аккуратным почерком приближаются. «Вострикова Алла Николаевна, г. Астрахань…» К сожалению, адреса не разобрать. И правда… У них ведь есть тетя! Наверняка она хорошая, раз присылала им гостинцы. Оля повторяла и повторяла ее имя, чтобы к утру не забыть.

Гриша пропал на следующий день. Оля так и не дождалась его возвращения, потому что вскоре тоже покинула сей сомнительный приют.

* * *

Тишка прибаливал, но Оля боялась оставлять его одного. Немытые оборванцы собрались на обед в одном из дворов, где местные дети висли на детской площадке. Случилась перепалка и, пользуясь отсутствием взрослых, они развернулись вовсю.

Прилизанные, сытые маменькины сынки! Вы посмотрите! Весь мир у их ног! За какие заслуги? Почему одним все, а другим шиш?! Даже Оля попыталась сорвать красивую резинку с одной спрятавшейся на горке девчонки, чтобы хоть на йоту восстановить поруганную справедливость. Дети и не заметили, как к ним подбежали…

– Менты! Валим!

Убежать успели не все. Первым схватили нерасторопного Тишку. Он испуганно смотрел на убегающую Олю.

– Оля… Оля… – неуверенно пикнул мальчик.

Наконец, свободная сестра остановилась, вспомнив о брате. Тишка заплакал, потянул к ней ручки, и впервые за долгое время заговорил тоненьким голоском:

– Оля! Оля! Вернись, не бросай!..

Закашлял. Хоть ему и четыре, но такой маленький, забитый… Оля вернулась. Шагая под конвоем в милицейский пазик, братишка не сводил с нее круглых глаз. Оля – его оплот. Весь зыбкий и тревожный Тишкин мирок замкнулся на другом таком же несчастном ребенке.

* * *

Девочка Оля, как затравленный зверек, прикрывала собой младшего брата.

– Мы больше так не будем, пожалуйста, не сажайте нас в тюрьму!

«Боже, этот совсем малец. И что с ними делать?» – устало подумал участковый, глядя на кашляющего Тишку.

Перед ним – кучка маленьких оборванцев. Девчонка и три пацана. Мужчина принялся постукивать ручкой по столу. Раньше ему было жаль бесприютных детишек, но безжалостная эпоха перестройки закалила его нервы в сталь. Детдома переполнены, финансирования нет, да и сбегают они оттуда, сколько ни отправляй.

– Так, сначала вы двое, – ткнул он ручкой в двух ощетинившихся мальчишек, – сколько раз я приказывал вам не шастать по моему участку? Сколько раз просил возвращаться к своим мамкам?

– Я не вернусь домой. Там жрать нечего, и все пьют, – огрызнулся Вадик.

Товарищ поддержал его:

– Я тоже. Отчим напивается и лупит меня. Уж лучше на улице.

Второй милиционер, который до этого стоял в дверном проеме, скрестив руки, оживился:

– А мы, думаешь, по головке сейчас вас погладим?! Вы зачем, шакалята такие, напали на детвору?!

– Они первые задирались…

– Мой же ты ангелочек! Естественно!

Он угрожающе направился к ним. Мальчишки сжались, приготовившись к привычным пинкам.

– Видимо, в прошлый раз я маловато вам выдал, да? – он схватил их обоих за уши. – Какого черта вы опять тут забыли? Во всем городе нет других мест?

– Нас отовсюду гонят, куда нам деться? – плаксиво взвизгнули мальчики.

Милиционер пыхнул небритыми щеками и взревел, выкатывая глаза:

– Домой вам деться! ДОМОЙ!

– У нас нет дома!

Вадику прилетел звонкий подзатыльник.

– Врешь, паршивец!

– Что это за дом, если нам уютней в подвале?! – голос мальчика срывался на плач.

– А может, все дело в том, что в подвалах вы можете спокойно нюхать клей? А?

Мужчина принялся выкручивать им уши. Мальчишки взвыли. Маленький Тишка прикрывал ручками собственные ушки и, насколько мог, прятался за сестру. Оля нащупала рукой его лицо, чтобы погладить, и поняла, что братишка весь горячий – горит.

– Сейчас я из вас эту дурь повыбью так, что жизнь с мамкой покажется раем!

Он начал бить их попеременно. Участковый, сидящий за столом, наблюдал за этим без капли сочувствия. Все происходило по негласной процедуре. Но вскоре ему надоело.

– Ген, веди их в каморку, а я пока с этими разберусь.

Гена взял мальчишек за шкирки и подтолкнул вперед. Они знали, куда идти. Где-то за ними захлопнулась дверь. Послышались удары, крики… «Я покажу вам!..», «Как же вы надоели!», «Так понятнее?». От страха Оля заплакала.

Участковый налил себе из термоса чай и стал расспрашивать Олю. Откуда взялись? Где родители? Оля рассказала, что родители пропили квартиру и сгинули.

– А с мальцом что? Больной?

Тишка мелко дрожал и кашлял. Глазки его покраснели, воспалились, кожа приобрела землистый оттенок, только на щечках полыхали алые точки.

– Не знаю. Он какой-то горячий.

Мужчина подошел к ним. Оля с братом шарахнулись в угол, но он лишь пощупал Тишкин лоб.

– Температура. Ой… – вздохнул участковый.

Он порылся в шкафу, выудил оттуда еще две чашки и налил им чаю. Чай был сладкий и очень вкусный. Оля проглотила свой залпом. Тишка хлебал пугливо, не сводя недоверчивого взгляда с мужчины.

– Ой, Господи! – милиционер нырнул под стол.

Сострадание, как незваный гость, набросилось на его сердце, и он ощутил, как где-то в носу начинают словно покалывать иглы. Ведь дома у него был точно такой же мальчонка.

– Вот, ешьте, – он протянул им по кусочку хлеба с котлетой, – жена утром жарила.

Двое маленьких, никому не нужных оборванцев сидели напротив него. В чем виноваты эти несчастные дети? Оля ела с аппетитом, но Тишка не особо – ему было нехорошо.

– Гена! Хорош там! – громыхнул мужчина на весь участок, когда один из мальчишек за стенкой уж слишком пронзительно вскрикнул. – Веди их сюда!

Вернулись. Следов побоев не видать, но оба донельзя взлохмачены и помяты.

– Значит, так… Вы двое шуруете домой, ясно?!

Мальчики покорно кивнули, но всем было понятно, что туда они не вернутся.

– А эти… – он кивнул на Олю с Тишкой. – Этих придется отвезти в больницу.

В стационаре наших героев ждали не особо – обездоленных детей там было немало. Медсестры и врачи не церемонились – на каждого души не хватит. Да и сами дети не располагали к любезностям: хамили, дичились, дрались между собой. Олю с Тишкой отмыли и натерли головы дустовым мылом от вшей. У Тиши обнаружили двустороннюю пневмонию.

Оля слышала, как врач, изучив снимки легких, ругал медсестер за ее брата:

– Зачем мыли ребенка с такой температурой? Вообще мозгов нет? Не видели, что он чуть живой?!

– Так вши ведь… – пролепетала медсестра.

– Руками выбрала бы! А теперь будете дежурить возле него всю ночь по очереди.

Тишку перевели в другое отделение. До поздней ночи Оля слушала рассказы бывалых об ужасах детдома. Именно туда ее должны были отправить после окончания обследования.

– Мама говорила, что там из самых некрасивых варят суп…

– Ну, конечно! А ты что думала? Денег-то у них нет, а кормить всех надо, – издевался над ней мальчишка с лишаем на голове.

Он подмигнул остальным, и те подтвердили. Возможно, если бы Оля не была запугана детдомовкой-мамой, она бы поняла, что это ложь. Но они рассказывали и о другом: о загнанных под кожу иглах, об ударах тяжелых палок по провинившейся спине, об изощренностях других воспитанников…

– Не, вы как хотите, а я отсюда свалю. Мне свобода дороже, – сказал лишайный.

– Как? – спросила Оля.

– Как и в прошлые разы. Пока будет обход, украду ключи от черного хода и будьте здоровы.

– Можно мне с тобой?

– Как хошь, – пожал угловатыми плечами мальчик, – только бегать нужно быстро.

Побег запланировали через день. Накануне ночью, дождавшись, когда медсестра отойдет на минутку с поста, Оля пробралась в палату Тишки. Он спал, укрытый потасканным, но чистым одеяльцем. Оля взяла его за ручку и зашептала:

– Тиш, я найду тебя, обещаю. Я поеду к тете Алле… Вдруг она добрая и согласится взять нас к себе? Это наш единственный шанс, понимаешь? Тишка… братишка… Прости меня, прости. Продержись там немного без меня… И выздоравливай. И жди меня.

Оля целовала его ручку и плакала. Тишка дернулся во сне. На соседних кроватях ворочались другие дети. Какая-то девочка не спала – смотрела на Олю ничего не выражающими, большими глазами.

А утром беглецы уже во всю прыть неслись по территории больницы. Но за ними никто не гнался – кому нужны эти лишние проблемы и рты. Ребята юркнули в метро.

– Я на ВДНХ, поищу своих. А ты? – выдохнул запыхавшийся мальчишка.

– А мне на Курский, на электричку.

Юный оборванец, сверкнув на прощание лишаем, прыгнул в подоспевший поезд. Оля изучила таблички с направлениями и перешла на другой перрон.

«На билет к маме» – такие слова нацарапала девочка Оля на куске картона и отправилась на вокзал. Что ж, почти правда. Оля надеялась, что тетя Алла станет для них именно таковой.

После задержания милицией все малолетние арестанты вновь встретились в подвале и занялись своими прежними «делишками». Все, кроме Оли. Девочку словно подменили. Она вышла из тумана серых будней беспризорников, которые не имели ни будущего, ни прошлого, лишь вязкое, тупое болото под названием «сегодня». Для Оли будущее вдруг стало осязаемым – у нее появилась цель.

Время, которое она раньше никогда не ощущала, вдруг стало поджимать. Ее маленький братишка болен, он в больнице, а после выздоровления его отправят в приют. О том, что Тишка может не поправиться, Оля старалась не думать. Он должен! Ведь она пообещала, что вернется за ним. Так что вперед, скорее! Тишка и без болезни слишком слаб, нельзя оставлять его надолго! Оля юркнула в электричку и прильнула к окну.

Мысль соорудить табличку с жалостливой надписью пришла ей в голову с отчаяния. Подавали плохо, и накопление средств шло очень медленно. Она устроилась на полу в вестибюле второго этажа, обняла табличку и стала смотреть на проплывающую мимо холодную толпу. Иногда девочка узнавала шныряющих по вокзалу беспризорников: ей не были известны ни их имена, ни места ночлежек – просто примелькавшиеся лица. К концу дня у Оли скопилась побольше, чем обычно. Фокус с картонкой удался, но радость девочки была недолгой.

На перроне двое нормально одетых подростков стали выбивать из нее деньги. Возможно, они следили за Олей или просто увидели, как она перед уходом по неосторожности перебирает смятые купюры. На глазах у остальных пассажиров они вытряхнули ее тряпичную сумочку. За возмущения Оля получила тумака. Никто не заступался: одни отворачивались, другие наблюдали отстраненно, словно это отрывок телевизионной передачи, а не реальное горе беззащитного ребенка. Какое сочувствие? Вы о чем? Это обычное дело для уличных бродяжек – пусть разбираются сами.

Оля потопталась по перрону, поплакала вслед удаляющейся электричке и вернулась назад в здание вокзала. «Тишка, держись, братишка…» – колотилось в Олиной головке. Она должна спасти его. Времени очень мало. Несчастное, чумазое личико брата маячило перед ней конечной целью всех скитаний. Тишка должен жить.

Оля стала просто бродить по зданию с вытянутой рукой, держа перед собою табличку с надписью «На билет к маме». Она решила ночевать на вокзале. Ноги гудели, и хотелось есть. Она рассчитывала купить еду на своей станции, потому что там было дешевле. Только через полтора часа девочка смогла приобрести блинчик с начинкой и чай. Проглатывая неподалеку свой нехитрый ужин, она от нечего делать наблюдала за блинной. Детям, которые были на голову выше нее, мать накупила целый поднос еды. Они выпендривались, сидя неподалеку от Оли, им было невкусно.

Все было оставлено ими тут же, на сиденье. Оля села поближе, взяла нетронутый блинчик и вдруг почувствовала, как сердце пропустило удар.

Кошелек.

Зеленый кошелек между стаканов.

Оля воровато оглянулась, схватила его и поспешила пересесть подальше на случай, если эта семья спохватится и вернется за ним.

В кошельке была сумма, достаточная для покупки двух, нет, даже трех билетов до Астрахани! Девочке хотелось визжать о радости. Она вытряхнула все его содержимое в свою сумочку, а сам кошелек, добротный, кожаный, выбросила в ближайшую урну.

За билетом! Немедля!

Оля подскочила и направилась к кассам. Навстречу ей спешила та самая нерадивая семья. Они подбежали к оставленным блинам… Заглянули под сиденья… С рассеянным подозрением оглядели ближайших соседей… Обратились с вопросом к пожилой даме с одуванчиком волос… Оля не стала ждать, пока им укажут на проворную воровку, коей она являлась. Девочка помчалась во весь опор вперед. За ее спиной, кажется, проклюнулись крылья. Держись, Тишка, еще немного!

Кассир, услышав детский голосок, требующий билет аж до Астрахани, немало удивилась и привстала со стула, чтобы рассмотреть не только лохматую макушку пассажира, но и ее обладателя.

– Девочка, детский билет продается только в сопровождении взрослого! К тому же требуется документ – свидетельство о рождении!

Бум-бум-парапум.

Приехали.

Сердце Оли ухнуло вниз, ей показалось, что еще немного – и оно пустой бутылкой покатится по холодному полу. Она не помнила, как успела сесть в последнюю электричку, как шла по темной улице от станции к родному подвалу. Ребята веселились. Под потолком, освещенным тусклыми свечами, проплывал сигаретный дым. Из сырого угла тянуло плесенью. Пьяные вскрики, похабщина и смех… Оля заснула, несмотря ни на что.

Проснулась рано. В розоватых лучах рассвета стала перебирать свою сумку. Из пустых окон заброшки на нее взирали сонные голуби. Авось угостят?

Тряпье. Тряпье. Тишкина игрушка. Оля прижала ее к груди и отложила, чтобы взять с собой. На самом дне была истрепанная папка, а в ней их свидетельства о рождении и даже паспорта родителей – это хозяйка квартиры, выгоняя брата с сестрой на улицу, помогла им отыскать документы в завалах отцовского хлама.

Попрощавшись с полувменяемыми детьми, Оля вновь отправилась на вокзал. Там она стала бегать вокруг людей, приобретающих билеты.

– Простите, тетенька, а вы случайно не в Астрахань едете?

– А вы?

– А вы?

– Купите, пожалуйста, мне билет…

Но все либо ехали не туда, либо грубо отказывали, а то и вовсе гнали от себя подальше взашей. Оля стала отчаиваться. Она остановилась неподалеку от касс, чтобы набраться душевных сил для следующего захода. Тут к ней подошел мужчина.

– Девочка, я слышал, тебе нужен билет до Астрахани?

– Да…

– Я еду в Саратов. Можешь поехать со мной. Это один и тот же поезд.

– А как я дальше?

– Попробуешь зайцем или, на худой конец, доедешь на электричке сначала до Волгограда, а оттуда, на следующей, до Астрахани.

Оля напряженно посмотрела в лицо мужчине. В мелких, невыразительных глазках таилось что-то отталкивающее, подозрительное. Он был весьма невысок, худ и бледен. Да, это определенно не тот типаж, по которому вздыхают взрослые тети, но ей-то что?

– Сейчас достану свое свидетельство и деньги.

– Ах, забыл сказать: я путешествую только в вагонах-купе…

– Ой… Не знаю, хватит ли мне…

Оля не хотела прощаться со всей суммой. Мало ли, что ждет ее по прибытию. Мужчина великодушно махнул рукой:

– Давай сколько есть, остальное я доплачу.

* * *

Улица твердо научила Олю, что доверять никому нельзя. Особенно взрослым. Девочка залезла на верхнюю полку и спрятала под подушку свою затасканную сумочку. Дядя Жора – именно так звали мужчину, который согласился купить ей билет – расположился на нижней полке. Он неуклюже шутил, скалился и всячески пытался заслужить расположение попутчицы, но чем больше он старался, тем больше настораживал Олю.

– Бедные вы детки, уж сколько вас по вокзалам ходит, брошенных.

Оля молчит. Мужчина не сдается:

– Зачем же тебе в такую даль?

– К тете. Хочу попроситься к ней жить.

– А если откажет?

Оля пожала плечами – не знает.

– У нас в Саратове с вами попроще. Я бы сказал, бездомные дети там редкость.

По коридору то и дело громыхали багажные сумки других пассажиров. Оля от всей души надеялась, что к ним кто-нибудь подселится, но поезд тронулся, а они так и остались вдвоем. По лицу мужчины бродили странные полутона эмоций: испуг, ожидание, нетерпение, предвкушение… Он захлопнул дверь и присел. Оля видела, как его тонкие, изнеженные пальцы застучали по столику.

Вечерело. Сиреневые сумерки проглатывали дальние леса, дома, дороги… Догорал ускользающими лучами солнца горизонт. Оля не шевелилась, наивно полагая, что так Жора забудет о ее существовании. Мужчина же оставил попытки разговорить забитую оборванку и погрузился в чтение газеты. Пусть девчонка освоится. Все равно впереди целая ночь.

Через станцию в их купе заселилась пожилая женщина. Она была полна и так приветлива, словно встретила дорогую родню. Жора, осыпанный стандартным набором бабулькиных причитаний, был взят в оборот в качестве швейцара и чуть не отдал Богу душу, пока втискивал на верхнюю полку для багажа ее чемодан. Под сиденье бабушка запихала клетчатую сумку.

– От сына возвращаюсь! Им, бедным, зарплату то мукой, то макаронами выдают. Так я им еды привозила – рыбки нашей, астраханской, м-м-м-м-м – вкуснота! А назад, вот, одежду для младшей внучки от старшей передали. По наследству, так сказать.

Жора попытался изобразить кислую улыбку. Бедолага растирал потянутое плечо.

– Так вы, значит, до конечной? До Астрахани?

– До нее, милок, до родимой. А вы?

– Чуть раньше, – буркнул Жора.

– Ой, да вы с дочкой!

– Э-э-э-э… с племянницей.

– Здравствуй, девочка, я бабушка Маша. Внучки Марусей зовут – ах, умора! Такие сладкие!

Женщина прижала к себе руки и выразительно погримасничала, показывая, что внучки ее сладкие до невозможности.

– А я Оля, – донесся с верхней полки тихий голосок беспризорницы.

– О-о-оленька, – повторила ласково бабушка Маша и склонила набок голову, как бы любуясь то ли именем, то ли самой Олей. – У меня лучшую подругу звали Оленькой. Славное имя.

На памяти Оли никто и никогда не называл ее славной. Девочка едва не заплакала. Бабушка Маша выразительно моргнула едва не всем лицом – мол, все будет хорошо, прокатимся все вместе с ветерком, да и только.

Женщина расстелилась и вскоре принялась за поздний ужин. Она достала вареные яйца и пирожки. Потом попросила у проводниц кружки, чтобы заварить чай. Жора наотрез отказался и отвернулся к перегородке, а Олю особо не спрашивали. Пока девочка спускалась, бабушка Маша невзначай заметила, что ноги Оли донельзя грязны.

Мельхиоровые подстаканники с мчащимися вперед поездами поразили воображение сиротки. Такого она не видела даже на картинках. Оля стояла и размешивала сахар, крупинки бежали-бежали и быстро растворялись в горячей воде. Глаза ее, непослушные, недоверчивые, так и цеплялись за вываленную еду. Она сто лет не ела вареных яиц.

Бабушка Маша расквохталась, как наседка и, усадив девочку подле себя («дяденька» не догадался подвинуться) снабдила всеми имеющимися дарами. Она поражалась: девочка как с голодного края, а дядя даже не пошевелился, чтобы накормить ребенка.

Женщина стала причитать о трудных временах, о бездомных, заполонивших вокзалы и подземку, вспоминала прежние, спокойные года. А Оля ела и думала о маленьком брате. Как он там? Кормят ли его? Не обижают? Не выгнали ли на улицу? Как смеет она греться под боком добродушного человека, пока Тишка, испуганный и несчастный, брошенный ею, смотрит в темное окошко и плачет? Слезы душили девочку, сковывали горло.

– А ты домой едешь или в гости?

Оля задумалась.

– В гости.

– Ну, пей, пей чай, что же ты?

Бабушка Маша ободряюще улыбнулась. Волосы у Оли нечесаные, одежда затасканная в край, а сам дядька выглядит вполне нормально. Странная парочка.

Под запоздалый, падающий звук колес Оля слушала, как в темноте нижней полки чем-то шелестит человек по имени Жора. Он ел. Вскоре все лишнее затихло и по купе разлилось мелодичное сопение бабушки Маши. Под него-то Оля и заснула.

Ее разбудила чья-то влажная ладонь. Оля открыла глаза, но ничего особенно не изменилось – было слишком темно. Под одеялом ладонь – чужая! – опускалась ниже и оттягивала Олино белье. Девочка вскрикнула, вскочила, ударилась головой о багажную полку… Никто не спешил на помощь! Две руки схватили ее за ноги и растянули по матрасу.

– Помог…

Зажали рот и продолжают. Оля брыкается изо всех сил. Наконец, открывается дверь – в проеме растерянная бабушка Маша. Жора делает вид, что поправляет Оле одеяло и, как ни в чем не бывало, ложится на свое место. Оля, сжавшаяся в комок, дышит тяжело и со всхлипами.

– Кошмар приснился, – говорит Жора.

– А, ясно. А я в туалет вот… вышла.

Оля заснула только утром, когда расшторили окна и бабушка Маша, выспавшаяся, сидела и миролюбиво наблюдала за сменяющимися пейзажами. Оля проснулась ближе к полудню от голода. Постельное белье Жоры убрано, на сиденье стоит дорожная сумка.

– Поешь, – сказал он девочке, указывая на столик.

Там были его бутерброды. Он наверняка делал их этими же руками… Олю захватило отвращение.

– Я еще не хочу.

– Не выдумывай. Ешь, – повторил Жора и вышел покурить.

Оля спустилась. Как могла, пригладила волосы. Хотелось в туалет, но девочка старалась избегать встреч с Жорой.

– Олюш, держи пирожочек, а? – предложила ей бабушка Маша.

Оля поблагодарила, взяла и, услышав, что открывается дверь, юркнула назад на полку. Пирожок был съеден незаметно. Через полчаса Жора оживился.

– К Саратову подъезжаем, – сказала пожилая попутчица.

Услышав это, Оля набралась смелости и вышла в туалет. Только не выходить никуда с ним! Только не с ним! Девочка пробыла взаперти всю стоянку и вышла, только когда поезд тронулся.

– Оля?! А как же… Я думала, ты ушла вместе с дядей! – поразилась бабушка Маша.

– Я… Нет. Мне нужно дальше. Он мне, в общем-то, и не дядя…

– Как это? Зачем он тогда забрал твою сумочку?

Оля похолодела, бросилась к подушке. Пусто! А сумку, что была под сиденьем, оставил. Все. Денег нет, осталось жалкое тряпье и документы.

Оля упала на сиденье, прикрыла ладошками лицо и зарыдала. Как же ей теперь быть? Опять тратить время на попрошайничество! А еще сейчас зайдет проводница и выгонит ее на следующей станции взашей.

Ничего не понимающая бабушка Маша всеми силами пыталась ее успокоить.

После Оля прихлебывала ложечкой чай и рассказывала шокированной женщине все, от и до: как они с Тишкой лишились родителей и крова, как оказались на улице, как жили в сыром подвале, как просили милостыню и как попали в участок, а после она оставила больного Тишку одного. В большом городе. Малыша. И теперь она едет в Астрахань на поиски тети, но даже адрес ее Оле неизвестен. Да и примет ли? Вопрос.

Бабушка Маша умывалась слезами и невольно представляла на месте Оли собственных внучек. Всю оставшуюся дорогу Оля ехала, как опущенная в воду. Женщина вымолила у проводницы не ссаживать девочку с поезда, сказав, что если не будет места, Оля разместится на одной полке с ней. В город прибыли за полночь. Перед входом серебрился памятник со вздернутой к небу рукой. Бабушку Машу разрывали двоякие чувства. Ну не может она взять к себе девочку! Сама выживает на пенсию. Почти год копила на билеты к сыну. Да и дочь сразу же узнает – загрызет. Нет, нет.

«Бедное дите!»

Она отдала Оле бережно хранимые деньги. Себе оставила только на такси.

– Ты тетю сначала с помощью телефонной книги поищи, помнишь, как я говорила?

Девочка кивнула.

Черная ночь. Оля пробудет в здании вокзала до утра, а потом начнет скитаться по совершенно незнакомому городу в поисках весьма расплывчато представляющейся тети. Песчинка, выброшенная в океан. Как так можно! Куда же ты смотришь, Господи?! Ау, люди! Люди ли вы вообще? Что не так с этим миром? Почему он так невыносимо жесток?

Нет. Неверно. Он вовсе не жесток. Он без-раз-ли-чен.

Все на этой земле абсолютно безразлично и холодно, кроме человеческой души. Но не каждой. Нет. А только той, что разрывается от сострадания и боли. И идет наперекор всем доводам рассудка. О, это невыносимое, бросающее на попрание фундаментальные инстинкты чувство! Оно чисто, хрустально и не требует ничего взамен. Оно есть тонкая нить, соединяющая нас с чем-то большим, чем мы являемся. Оно есть любовь.

Бабушка Маша бросила сумку возле такси и, повелев водителю ждать, припустила в здание вокзала. Оля, с подоткнутыми под себя ногами, устроилась на сиденье в центре. Глаза прикрыты – устала с дороги. Помимо нее в зале спит парочка бомжей.

Бабушка Маша перевела дыхание и гулко вскрикнула:

– Оля!

Эхо понесло под потолком ее голос «Оля, Оля, ля, ля…»

– Пойдем, дорогая… Пойдем со мной.

– Куда?

Женщина в ситцевом платке склонила набок голову, широко улыбнулась и поманила девочку рукой:

– Домой, Оленька, домой.

* * *

За время скитаний Оля успела забыть, что существуют мультфильмы, добрые сказки, сон в чистой постели и полная ванна теплой, чуть обжигающей воды. Собственно, горячая ванна за все прожитые 10 лет с ней вообще случалась крайне редко. Но поразительнее всего в квартире бабушки Маши была ночь в тишине: не гудит отопительная подвальная труба, не капает вода со стены, не пробегает прямо у лица противная крыса… И десять детей, спящих подле друг друга, не ворочаются, не постанывают во сне.

Оле не терпелось сразу же приступить к поискам тети. Пока они отсыпались с дороги, а после позавтракали, наступил обед. Дорога каждая минута, ведь маленький Тишка остался в Москве совершенно один, и девочка не имела понятия, где он сейчас находится. Каждый раз при мысли о брате Олю охватывала паника.

Бабушка Маша одолжила у соседки телефонный справочник.

– Так… Вострикова Алла. Ой, а тут только фамилия с инициалами. Как тетю по отчеству?

– Николаевна.

– А.Н… – записала она на бумажке рядом с именем Олиного отца, – Ну, что ж, давай попробуем.

Под пальцами бабушки Маши закружился телефонный диск.

– Алло? Здравствуйте! Простите пожалуйста, вы Вострикова Алла? Анна? Извините.

30 минут безрезультатных звонков и на каждом у Оли перехватывало дух. Бабушка Маша качала головой и набирала следующий номер, отмечая карандашиком проверенные.

– Два осталось, – вздохнула женщина.

Оля, которая все это время сидела рядом у трюмо с телефоном и жадно прислушивалась к доносящимся из трубки речам, вышла в зал и села на самый кончик дивана. С балкона виднелся тополь – сухой ветер срывал с него последний пух. Слепило горячее солнце. Глупая затея! Никого она не найдет, зато потеряет Тишку! Нужно было остаться с ним. Где она теперь будет искать его одна? И если он в приюте, кто ей, десятилетней беспризорнице, отдаст ребенка?! Только выкрасть его. Да! Она сама напросится в тот детдом, и они сбегут вдвоем! Но для начала нужно его найти.

– Вы Алла? Алла Николаевна, правда? – оживилась в коридоре бабушка Маша. Оля навострила уши. – Нет… Ах, это ваша мама! А скажите, брата вашей мамы зовут случайно не Анатолий?

На том конце трубки замешкались. Оля подбежала. Ее сердечко с силой забилось о грудную клетку.

– Да, Анатолий, а вы кто? – послышался молодой и звонкий голос.

– А я… понимаете, тут такое дело… Ее разыскивает племянница, девочка Оля. Не могли бы вы передать трубку Алле Николаевне, чтобы они поговорили?

– К сожалению, не могу. Мама уже второй год парализована после инсульта. Так, говорите, племянница? У нее что-то случилось?

Бабушка Маша растерянно взглянула на Олю, которая в силу возраста не поняла, почему тетя не может подойти. Внутри девочки стремительно разливалась радость – она все-таки нашла папину сестру!

– Да… но не хотелось бы по телефону…

– Хорошо, приходите завтра, будет суббота, а то я сейчас опять ухожу на работу. Просто я отпрашиваюсь в обед, чтобы покормить маму. Запишите адрес.

Она продиктовала тот же адрес, что был в телефонном справочнике. Бабушка Маша положила трубку и озадаченно посмотрела на Олю.

– Твоя тетя парализована. Понимаешь, что это значит?

– Нет…

– Она лежачая. Не встает. Не может двигаться.

Олин мозг отказывался перерабатывать эти слова. Она расправила складки «нового» платья, которое ранее предназначалось для внучки бабушки Маши, скользнула взглядом по своим необычайно чистым, но усеянным синяками ногам. С тетей Аллой что-то не так? Она не сможет взять их с Тишкой к себе?

Пока время, как ленивый кот, медленно тянулось к вечеру, женщина с девочкой успели вдоволь настояться в магазинной очереди, а после принять гостей: проведать бабушку Машу пришли дочь с внучкой. Какая пропасть лежала между нею и этим вылюбленным ребенком! Наивность и безоблачное детство против ощетинившегося и недоверчивого зверька. Девочка пыталась разыграть Олю, развеселить, но та не понимала смысла ни в куклах, ни в одежках для них. У Оли была одна задача – выжить в этом бессердечном мире, который вместо воды неизменно подсовывал ей уксус.

– Не боишься, что обчистит тебя? – шепотом проявила беспокойство дочь бабушки Маши.

Она не разделяла материного великодушия и вместо сочувствия проявляла к Оле настороженность. Кучка одежды и пара обуви, ранее предназначавшиеся для ее дочери, теперь были отложены для Оли.

– Я не думаю… Но если это произойдет, значит, ей нужнее.

– Мама! – возмутилась молодая женщина и шикнула. – Хотя бы золото спрячь!

* * *

Пока поднимались на третий этаж в квартиру тети Аллы, Оля забывала, как нужно дышать. Дверь им открыла беременная девушка, ее дочь.

– Настя.

– Оля.

– Стало быть, мы двоюродные сестры…

Анастасия во все глаза смотрела на девочку. Никакого сходства.

– Мама задремала, проходите пока в гостиную, а я принесу чай.

Там их приветливо встретил молодой человек – ее муж. После недолгих предисловий Оля, подбадриваемая тетей Машей, начала рассказывать свою судьбу. У Анастасии с мужем вставали дыбом волосы, вытягивались лица… Настя погладила шевельнувшийся живот. До них медленно, но доходило, зачем девочка пожаловала в такую даль.

Тетя Алла, исхудалая и седая, хлопала на Олю выцветшими глазами и плакала. В последний раз она видела девочку крохой, а о рождении Тишки знала лишь из короткого письма. Все намерения Оли улетучились, все надежды на спасение и нормальную жизнь испарились без следа. Она стояла перед постелью тяжелобольной, как истукан. Молча.

– Ну, давай же, Оленька, – сказала бабушка Маша, – расскажи тете о себе.

Тетя Алла что-то нетерпеливо мычала, закованная в обездвиженное тело. Оля не могла на нее смотреть, она вцепилась испуганными глазами в цветочки на простыне.

– Мамы с папой больше нет. Мы с Тишкой, ему четыре, остались одни. Жили на улице, пока нас не поймала милиция. Тишка остался в больнице с пневмонией, а я сбежала, чтобы найти вас, чтобы попросить…

Оля осеклась. О чем теперь просить? Тетя Алла побелела, как мел.

Слышно было, как в гостиной эмоционально перешептываются молодые люди. Девочка обняла лежачую женщину. От нее пахло одними лекарствами.

– Простите меня. Я зря вас побеспокоила.

Оля с бабушкой Машей собрались уходить. Поношенные сандалики никак не хотели застегиваться. Из гостиной с мокрым лицом вышла Анастасия.

– Оля, у тебя есть какие-то вещи или ты без ничего?

Ответила бабушка Маша:

– Там были одни лохмотья да чудом сохранившиеся документы. Я ей выделила кое-что от внучки.

– Оставайся.

Анастасия пронзительно смотрела на Олю, не веря в собственное благородство.

– Что?

– Оставайся жить у нас. Мы решили с дядей Лешей удочерить тебя. Не представляю пока, как это сделать… Но разберемся. Все-таки мы родня…

– А… А мой брат, Тишка?

– Зая… Ведь он уже в детдоме, верно? И так далеко! Боюсь, вас двоих мы не потянем. У нас скоро родится малыш, а время такое, что все полки на кухне пустые. Так ты остаешься?

Оля вопросительно и растерянно обратилась к бабушке Маше. Та улыбнулась и кивнула.

– Я завтра привезу тебе вещички. Может, еще кое-что подсобираю.

На расстеленном диване Оля ворочалась всю ночь. Гостиная большая, прохладная. К утру она приняла твердое решение.

– Раз вы можете взять только одного из нас, умоляю вас забрать к себе Тишку. Он совсем маленький, беззащитный и очень хороший. С ним не будет никаких хлопот. А я на улице поживу, я привыкла.

Настя, опешив, выронила вилку с нанизанным кусочком яичницы. Оля продолжила дрогнувшим голоском:

– Я сама раздобуду денег на билет, я умею… И поеду искать его в Москву. Ведь вы возьмете его, пожалуйста? Он намного лучше меня, честное слово…

* * *

– К сожалению, мы вряд ли сможем вам помочь в поиске ребенка, – начальница отдела опеки в сомнении покривила губы, – обращайтесь непосредственно на месте. Сколько, говоришь, прошло времени с тех пор, как ты видела брата в последний раз?

– Точно не знаю, примерно месяц… – неуверенно ответила Оля и взглянула на свою будущую опекуншу, чтобы понять ее реакцию. Настя при этом часто заморгала и опустила глаза. На такие подвиги, как поездка в столицу, она вряд ли готова. Да и где находятся эти приюты? Она никогда не была в Москве.

Начальница ковырнула со стола, заваленного бумагами, присохший клей и предположила:

– Значит, скорее всего уже в детдоме, если, конечно… Все-таки двусторонняя пневмония… – перехватив отнюдь не детский взгляд Оли, она осеклась и оскалила в фальшивой улыбке зубы, – но я уверена, что с ним все в порядке. Он в одном из детских домов. Да.

– А его не могли просто выгнать на улицу? – выказала свое самое большое опасение Оля.

– Да что же они, совсем нелюди, что ли?! Исключено! – ужаснулась женщина.

– Но ребята, с которыми я жила в подвале, говорили, что их просто отпускали на улицу, чтобы они шли к маме.

– Ты жила в подвале?! Жуть какая. Всех без исключения бродяжек после обследования в больнице должны помещать в детский дом. А ребята наверняка пошутили.

«Много вы знаете здесь, в глубинке. У вас и беспризорников раз-два и обчелся», – подумала, нахмурившись, Оля.

В наступившей тишине Настя дописала заявление на опекунство. Начальница тоже что-то строчила на отдельный листок из тонкой книжонки.

– Ваше заявление будет рассмотрено в течение 10 дней, – она приняла бумаги от Анастасии и передала ей свой листок, – а это вам. Адреса детских домов. Здесь и областных несколько. Может, у них еще какие-то открылись, я не знаю – y меня старое пособие. Вы, конечно, можете отправить им запросы, но это долго, сами понимаете.

– Спасибо.

Они вышли. Настя была очень расстроена. После скудного дождя парила невыносимая жара. Не дойдя до остановки, они присели на аллейную лавочку. Жгучее, беспощадное солнце резалось о густую ясеневую листву. Мир слишком реален. До грубости. До костей. В нем нет места для сказок. Счастье живет только на страницах зачитанных книг.

Настя погладила округлившийся живот. Решение взять к себе и Тишку им с мужем далось крайне непросто. Ведь они совсем молоды – и сразу трое детей!

– Я не могу поехать в Москву, Оль. Не в таком состоянии. Да и маму не на кого оставлять.

– Все в порядке. Я поеду сама.

– Прекрати! Ты ребенок! Я никуда тебя не отпущу.

Оля встала. Поковыряла выемку в асфальте. Шлеп, шлеп – полетели ее слезы в серую пыль.

– Нет. Я поеду. Мне не нужен этот ваш… Дом. Без брата.

Настя взяла ее за руку, приблизила к себе и погладила, но девочка не поддавалась ласке.

– Ладно, послушай. – Настя вздохнула. – Я поговорю с дядей Лешей, может, он в крайнем случае съездит. Но сперва – как насчет бабушки Маши, которая помогла тебе найти меня? У нее же там живет сын, верно? Он все-таки ориентируется в городе. Давай попросим его поискать Тишу?

Две недели они ждали ответа от сына бабушки Маши. Каждую ночь Оля обнимала затасканного медвежонка – все, что ей осталось на память от братишки. Девочка целовала его, гладила, шептала обещания, что они непременно, обязательно будут вместе. И чудились ей в темноте маленькие ладошки Тишки, которыми он часто цеплялся за сестринский рукав, как за спасательный круг. И глаза-блюдца без следа присущей детям наивности. В них неизвестность, обездоленность и ни крохи надежды на лучшую жизнь. Только Оля была у мальчонки: за маму, за сестру, за якорь, что удерживал его на краю неистового шторма на рубеже эпох. А теперь нет ничего.

– Ничего, – сказал голос бабушки Маши из трубки. – Прости, Оленька. Обошел все детдома, о которых удалось узнать. В одном сказали, что можно оставить запрос на поиск в главном распределительном центре, но для этого должно быть хоть какое-то подтверждение близкородственных связей.

Алексей не горел желанием ехать в такую даль, но в конце концов не посмел отказать беременной жене. Настя очень прониклась судьбой ребенка. А если бы такое случилось с ее малышом? Женщины в положении очень чувствительны…

Оля умоляла нового папу взять ее с собой, но тут Алексей был категоричен. Да и чем она могла бы помочь? Разве что проверить свой старый подвал, но Тишка никогда бы не нашел туда дорогу в одиночку. Алексей собрал все документы и уехал, а Оля, коротая тягучее, как резина, время, читала для лежачей тети Аллы детские книжки.

Тянулись дни. Неутомимыми черепахами проползали недели, листая и листая летний хоровод календаря. Москва молчала. Иногда Оля убегала к вокзалу, смотрела, как отправляются поезда. Прыгнуть зайцем в последний вагон! И что дальше? И что? Оля бежала за медленно удаляющимся поездом. Еще успеет! Тишка… Где же ты? Есть ли ты?.. А вдруг именно сегодня придет письмо?

В сентябре девочка пошла в новую школу. Решили, что Оле будет лучше остаться в четвертом классе, ведь она так и не смогла его окончить. У нее появились первые друзья, но во всем Олином существе продолжала сквозить отстраненность, холодность и диковатость – это сидела в ней бездушная улица, научившая девочку выживать любой ценой, убедившая ее, что доверять никому не стоит. Она все еще стояла за Олиной спиной и, как мантру, повторяла единственно верные, высеченные на камне уличные правила жесткой игры под названием «жизнь».

В тот октябрьский день, когда Настя вернулась из роддома с маленьким кряхтящим свертком, им на почту пришло письмо.

«Сообщаем вам, что Горяйнов Тихон, мальчик четырех лет, ранее пребывал в детском доме Р-кого района вплоть до его усыновления гражданами ĆШΑ. На данный момент ребенок находится за пределами нашей страны. Высылаем вам адрес для почтовой связи».

Индиана… Гринкасл…

Оля перечитала письмо еще раз. Убежала в спальню тети Аллы. Плакала, не в силах сдержать бесконечный поток обжигающих слез. Она и сама не понимала от чего: то ли от счастья, что Тишка жив и обрел семью, то ли от того, что потеряла его безвозвратно, что никто в целом мире больше не будет в ней так нуждаться, как он.

Сможет ли он забыть те ужасные дни? В общем-то, Тишке с самого рождения ничего хорошего не вспомнить. Он забудет. Наверняка забудет тот сырой подвал. И родителей пьяных, безобразных запамятует. Оля вспомнила, как их задержала милиция, как он, испуганный, потянул к ней свои тоненькие ручки и впервые за Бог знает какое время заговорил: «Оля, вернись, не бросай!..»

Не бросай.

Никогда она его не бросит. А он… Слишком растерян, чтобы сохранить в голове все лишения, которые им довелось пережить… Слишком мал, чтобы ее, Олю, в череде безоблачных дней не вытеснить из памяти, не забыть.

Она серое пятно на черной стене его прошлого. Перекрошатся Тишкины воспоминания и рассеются, как все нежеланное, черное, в пыль.

Успокоившись, Оля с помощью Насти написала Тишке письмо. Ответ пришел только после Нового Года. На английском. Тишкины новые родители писали, что у него все хорошо, что его очень любят, что у него есть две сестры и добрейший золотистый ретривер. К письму прилагалась фотография в рождественском стиле: Тишка в кругу семьи. Счастливая белокурая женщина держит его на руках, сзади мужчина, а по бокам сидят его новые сестры. Все в одинаковых свитерах на фоне домашнего камина. Тишка прижимается к маме. У него появились щечки, а глаза вместо страха выражают легкую настороженность, сквозь которую уже начинает проглядывать доверие: словно он не успел до конца поверить в свалившееся на него счастье.

Так и побежали Олины дни. Сердечко стало спокойнее за брата. Потихоньку втягивалась в учебу, адаптировалась. Играла с пухлым малышом, который тоже стал для нее братом, помогала, как могла, Насте по дому. Тетя Алла дожила до следующего лета и ушла от них во сне.

* * *

За окнами аэропорта Индианаполиса чуть забрезжил рассвет. Совсем юная девушка получила багаж и в неуверенности остановилась. Наконец, в толпе встречающих она увидела табличку с надписью «ОЛЯ». Это Тишкин отец. По дороге к дому девушка разговаривала с ним свободно – английский был ее любимым предметом в школе. В этом году она поступила на журналистику.

Навстречу Оле вышел спортивный, уверенный в себе подросток. Ничто в его внешности не говорило о былых лишениях – он словно с рождения жил в заботе и любви. По-русски он почти не понимал. Весь день они провели в кругу его семьи, а вечером Тишка пробрался к ней спальню. Они сидели в тишине, не могли поверить, что видят друг друга по прошествии стольких лет.

– Ты помнишь?.. – начала Оля и не смогла закончить.

– Как мы жили с тобой в подвале, и ты охраняла меня от полчищ крыс? – грустно улыбнулся Тишка. – Отрывками.

– А родителей? Настоящих?

– Настоящие сейчас со мной. А тех… Нет. Вообще не помню. В основном только тебя помню. Как я ждал тебя в приюте, от каждого шороха вскакивал… Господи, Оля, как я ждал тебя!

Они посмотрели друг другу в глаза – в них Москва замелькала: голодная, бездомная и враждебная… только их Москва.

– До сих пор в груди что-то ноет… о тебе. И вот рядом ты.

– Дай же я обниму тебя, братишка.

– Как тогда? Крепко-крепко?

– Ага.