– Молодой человек, одумайтесь! Не надо вам на ней жениться, поверьте мне, как профессионалу, вы еще успеете найти себе девушку намного лучше! – настойчиво уговаривала Владимира сотрудница ЗАГСа и все тянула с приемкой заявления.

Ей вторила коллега, тоже напомаженная дамочка средних лет, с такой же, как у той, другой, крепенькой фигурой-тумбочкой, но правда чуть худее:

– Куда вам спешить, а? Да за такого молодца любая пойдет! Лю-ба-я! – отчеканила она для убедительности и поправила съехавшие от усердной мимики очки. – Не говоря уже об… э-э-эм-м… этой вашей.

Тому рвению, с которым женщины отговаривали Владимира жениться на избранной им еще до войны невесте, мог бы позавидовать сам Македонский с его планами завоевать весь мир.

Обе они были в потертых, но тщательно ухоженных пиджачках. В те времена ничего, кроме стандартных советских моделей, не было – война только закончилась, и люди были рады, что из одежды имеется хоть что-то.

Владимир был, мягко говоря, ошеломлен их нездоровым вниманием к его личной жизни. А что с Валькой не так-то? Может, он чего-то не знает? Может, она погуливала, пока он воевал? Да не похоже на нее… И баб этих странных он первый раз в жизни видит.

– Простите… А вы знаете мою Валентину?

– Да нашто нам ее знать-то, чтобы понимать такие очевидные вещи? Чай, не один десяток лет прожили!

Пампушка справа, с покрасневшим от негодования лицом, вновь истово поддержала коллегу. Владимир подумал, что щеки у нее в точности такого же цвета, как вареные креветки, которыми он лакомился на Дальнем Востоке.

– Ага, 20 лет разницы в возрасте между вами, господи ты боже мой! Ведь она старушка уже, простите! Ста-руш-ка!

Очки вновь сползли, и женщина опять была вынуждена вдавить их в переносицу, на которой от долгих лет подобного обращения уже виднелась вмятина.

Владимир едва успел открыть рот, чтобы возразить, как на него вновь посыпался ворох не поддающихся сомнению аргументов. Владимир был обескуражен. Так толстый слой пыли, копившийся годами на шкафу, приводит в растерянность нерадивого хозяина, полезшего зачем-то наверх и случайно смахнувшего её. Пыль приземляется ему на голову и слепит глаза, и не отделаешься от неё, пока вся не осядет.

– Подумай, что же ты делаешь?! Она тебе и родить не сможет! Вон, сколько девчонок молодых одиноких, а парней после войны-то мало!

– Да тебе же на люди с ней лет через пять показываться будет стыдно!.. Одумайся, пока не поздно!

Подруги не заметили, как перешли на ты. Всему виной эмоции – уж слишком их задела ситуация. Такой красавец-раскрасавец писаный, статный, молодой, в общем, отнюдь не дурен собой, и женится на бабе их возраста! И причем они-то получше нее выглядят! Ишь, умудрилась какая-то старая-усталая зеленого парня подцепить!

– Постойте! – не выдержал Владимир и громыхнул в ответ на этот бабий лепет поставленным благодаря войне голосом. – Я не знаю, о ком вы говорите, но Валентина младше меня на год!

– Да как же… – спохватилась главная и еще раз заглянула в паспорт невесты: – Вот! Валентина Никифоровна Дьяченко, 1903 года рождения…

На лице Владимира проступило крайнее изумление. Он выхватил паспорт, рассмотрел его… И рассмеялся.

– Да это матери ее паспорт. Обе Валентины. Пока они обед готовили по случаю предложения, я паспорта наши взял и к вам направился. В спешке перепутал!

– Фу ты ну ты! Ну так… Ну так это же совсем другое дело! – масляно улыбнулась специалист в очках, которая первая сообразила что к чему. – Что же вы, молодой человек! Как нас озадачили, ай-я-яй! – покачала она головой.

– Тогда с богом! – присоединилась вторая. – Ждем вас назад с правильным паспортом, а пока можете возвращаться к невесте!

Уже в дверях он обернулся и сказал им с мальчишеским упрямством:

– И вообще, если бы и правда она старше была на 20 лет, не ваше это дело! На ком хочу, на том женюсь!

Оконфуженные женщины переглянулись. Выглядели они пристыженными.

Гулять с Валей Владимир начал еще до войны. Она ждала его все три года и дождалась. Валя была девушкой строгих правил: совестливая, честная, верная и образцовая во всех смыслах. Она не обладала выдающейся красотой, но была мила, а рядом с Владимиром смотрелась и вовсе органично: он дополнял ее своим обаянием и выправкой, а она прибавляла ему серьезности и четкости в мыслях и целях. В общем, пара из них была хорошая, и семья обещала получиться идеальная.

После войны людям было не до свадеб: ни возможностей не имелось, ни средств. Молодые сходили в ЗАГС и просто расписались. Та самая сотрудница, что рьяно уговаривала Владимира не жениться, улыбалась милой невесте до самых ушей.

* * *

Девизом молодой жены Владимира служила фраза «Чтобы перед людьми было не стыдно». Этому правилу она следовала неукоснительно.

– Галстук немного влево съехал, подожди, – схватила Валентина мужа за воротник, – вот так лучше, а то негоже – люди засмеют.

– Ох, Валь, да кому оно надо! Никто не смотрит, а мне душно!

– Все смотрят, Вова, все! А потом судачить будут. Ты же серьезным человеком хочешь стать, верно? Так вот и будь им – «от и до», во всех делах.

– Да мы же просто в магазин! – улыбнулся Владимир, но жены не ослушался, так как Валя слишком часто оказывалась права.

Дома все тоже полочкам, дети сыты и ухожены, еда на столе, все счастливы, довольны, и Владимир твердо убежден, что лучше жены и быть не может, тем более что любит он свою Валюшку безмерно. Валентина не только на людях старалась оставаться незапятнанной, она была таковой во всем и везде.

Пока Владимир застыл перед зеркалом, жена приглаживала растрепанные кудри старшего сына, четырех лет от роду.

– Эка непослушные какие! Словно черт с ними резвился, все в разные стороны! – сокрушалась Валентина и, слегка поплёвывая на ладонь, продолжала борьбу.

– Так состриги! Чего лохматый-то! – предложил Владимир и незаметно послабил узелок треклятого галстука.

– Не лохматый еще! Не люблю, когда у мальчиков волосы слишком короткие, шарм теряется. Посмотри, какие они у него прекрасные, беленькие! Он же у нас как Сереженька… Тот, что Есенин.

Муж безнадежно махнул рукой в ее сторону – красивенькие волосики были у Валентины единственной слабостью: втайне она мечтала о дочери, но родилось подряд два сына.

Вышли наконец. Отойдя от крыльца, Владимир еще раз полюбовался на дом. Всего месяц, как они в него въехали. Занавесочки Валя сама сшила, половики навязала… Уют и гармония! Дом Владимир строил сам, своими руками, при помощи отца и тестя. Тяжело было после войны. Если бы не Валькина настойчивость и ежеминутный контроль, еще лет десять бы строили. Слева от дома, там, где кончается огород, плывут светло-зеленым бархатом луга, донской ветер ласкает длинные травы, а за лугами и он степенно тянется – Дон. Широкий, блестящий и милый сердцу, вольный и славный Дон.

– Ешкин кот! А ведь Федьке нашему уже два! Как время летит! – вдруг воскликнул Владимир, наблюдая за тарахтящим в коляске щекастым малышом.

– О! Дошло до него, как до утки на седьмые сутки! Уж три месяца как два ему!

– Да знаю я! Просто вдруг осознал, как быстро время проходит. Вот так и мы с тобой оглянуться не успеем, как состаримся, пригнемся к земле…

– Долго еще! Планов громадье. Ты как будто печальный, Вов, на тебя не похоже.

– Время летит слишком быстро, – еще раз повторил сам себе Владимир и с тоской уставился на тянущийся за домами толстой змеей Дон, тихий и степенный, который был тут до них, и будет после, и даже детей их оставит в прошлом…

Поезд прогремел вдали: чу-ух, чу-у-у-ух! С поездами у Владимира была связана вся жизнь. В то время он работал на станции и мечтал стать начальником. Дурные мысли с самого утра лезли ему в голову. Он проснулся оттого, что заплакал маленький. Утешил. Вернулся к мерно сопящей жене. Сквозь занавески просачивались утренние лучи, майские, ласковые. Робкий, мягко рассыпающийся лучик полз по белой сорочке Валентины, по узорам на груди, и терялся в складках оранжевого одеяла. И тут мысль пришла – не увидит он ее старой. Совсем старой не увидит. Дети вырастут, выпорхнут, и Вали не будет. Много воды в Дону утечет к тому времени. А жизни своей он без нее уже не представлял.

В городском универмаге суета. Пока ходили, встретили много знакомых. Владимир столкнулся с начальником – впервые вне рабочих стен. Петру Михайловичу импонировал молодой и перспективный работник. Слово за слово, шутка за шутку и Петр Михайлович пригласил его к себе на чай в перерыв на обед.

– Вот! А вырядился бы ты в ту рубашку поношенную, залатанную и по-другому бы себя ощущал, может, и не получилось бы создать такого впечатления, – довольно заметила Валентина. – Всегда нужно соответствовать своим мечтам!

Валентина уже видела своего красавца-мужа начальником. Не сейчас, конечно, но через годы. Петр Михайлович не молод, когда-нибудь выйдет на пенсию, а Вове еще надо «подрасти».

Годы шли. Дети выросли, разъехались. Старший сын стал научным сотрудником, младший – завмагом. А уже немолодые супруги все так же: если идут по улице, то Владимир всегда в костюме, при галстуке, в шляпе (все-таки начальник железнодорожной станции) и под ручку ведет жену. А Валя, как всегда, строгая, любит, чтоб все было правильно, без недочетов, состоит в уличном комитете, помогает пожилым соседям. Работала Валентина на почте начальником смены.

На работе была у Валентины сотрудница – склочная баба, нервная, не поддающаяся воспитательным мерам. Повздорили они как-то, и сильно это Валентину взволновало. Дошла домой на ватных ногах, прилегла… Вернулся с работы муж, его никто не встречает, словно вымер их дом. Позвал жену – тишина. Смотрит, а она в спальне лежит на кровати, одна рука на животе, другая на покрывале, словно бы спит, а сама в потолок смотрит.

– Валь, ты чего? Заболела?

Не реагирует, только беспомощно взглянула на него, как бы рассеянно и даже испуганно.

– Валь, тебе плохо?!

Но Валентина не шевелилась. Парализовало ее от макушки до самых пяток. Владимир бросился вызывать врачей. Похолодало нынче, и от падающего снега небо серое, словно грязное. Владимир не чувствовал холода, а только бежал, бежал, едва переводя дух, к ближайшему телефону, чтобы позвонить.

А Дон тем временем все течет, течет, и стаи галок беззаботных, крикливых, взметаются над рекою ввысь, и, подхваченные холодным ветром, летят они над заснеженными лугами… Все так просто и четко у этих глупых птиц, и переживать они ни о чем не умеют… И по реке мерно проплывает сваленный в комья снег.

* * *

Жена Владимира лежала, не шевелясь, тело ее больше не слушалось. Он читал ей вслух. Владимир еще не мог поверить в случившуюся с женой беду, не мог принять ее болезни. Та, что всегда держала жизнь свою, и дом, и семью крепкими руками, в одночасье превратилась в комнатный цветок. Только глаза глядят и все понимают, это Владимир видел, но помочь не мог. Валю капитально разбил инсульт.

Шесть лет Владимир ухаживал за женой, взяв на себя все хозяйские хлопоты, и при этом умудрялся работать. За Валентиной в это время присматривала одинокая женщина-соседка, с которой у Вали всегда были исключительно хорошие отношения (Владимир ей, конечно, приплачивал), либо же сыновья наведывались, но такое случалось нечасто, потому как жили они не близко, да и работали. Владимир бежал домой с железнодорожной станции, надевал кухонный передник и давай стряпать ужин, и вся еда была такой, которую можно перетереть до полужидкого пюреобразного состояния. Потом кормил жену. Поначалу она совсем отказывалась есть, желая уйти поскорее, и не мучить его, а потом смирилась и послушно глотала.

– Ну давай еще ложечку за внучку, а, Валюш? Красавица она какая, видала? Вся в кудряшках, всем внукам ты свои кудри передала!

При упоминании внучки запавшие глаза Валентины неизменно увлажнялись от умиления, и она съедала даже ненавистные перетертые кабачки. Только когда девочка была совсем малюткой, Валентина успела подержать ее на руках. Теперь Верочке уже пять. Валя столько лет мечтала о девочке, и вот старший сын подарил ей внучку. У него и сын был старший, что тоже хорошо – Валентина всех любила одинаково.

Владимир нес свою ношу достойно и никогда никому не жаловался, что тяжело, что устал он безмерно. А ведь устал и чувствовал себя одиноким. Жизнь его словно поставили на паузу: она остановилась, когда с Валей произошло несчастье, а теперь были лишь выжидание и надежда на чудо. Словно поезд сильно задержался и никак не приходил, а Владимир терпеливо ждал, ждал… И вспоминал ту прекрасную жизнь, что была до, пусть в ней и были свои горести, но зато глаза жены горели, и они гуляли вместе у Дона… Особенно в половодье Владимиру это нравилось, весной, когда муж с женой чавкали в резиновых сапогах по разбухшей от воды земле, а под снегом просыпались первые ростки и царила вокруг благодатная сырость, что густо висела в воздухе и разносилась степными ветрами…

Об одном сожалел Владимир – что не успел по-настоящему отпраздновать их с Валентиной свадьбу. После войны было не до гуляний, и Валентина иногда вздыхала о том, что в тот день у них была просто роспись…

Эта идея преследовала Владимира последние лет десять – чтобы он в костюме, а она в белом платье… Как бы вторая свадьба, но уже с размахом. Валентина идею мужа не поддерживала, говорила, что дурость это все и люди их, старых, засмеют. Но Владимир настойчиво ее «обрабатывал», и у него это почти получилось, да тут с Валей приключился инсульт.

И вот, в эти вечера, наполненные чтением и его монологами у кровати жены, Владимир решил написать книгу о своей семье. Он поднял архивы, ведь все его родственники работали на железной дороге, самому интересно было, и Валентину подбадривал, рассказывал, что нового узнал о своих дедах. Так случилось, что Владимир нашел своего дальнего родственника, который жил в Америке. Интересно было узнать что-нибудь про заморскую жизнь своего троюродного бог знает кого. Но, к сожалению, родственник скончался накануне совершенного Владимиром открытия, не оставив прямых потомков.

Чудеса иногда в нашей жизни все-таки случаются. От этого американского родственника Владимир получил нежданное наследство в виде приятной суммы денег, при чем как раз к свадьбе младшего сына. Владимир подарил ему дом. Остальные деньги он потратил на возведение двухэтажного строения для праздников у себя во дворе, красочно расписывая Валентине, как они будут отмечать их вторую свадьбу, когда она встанет на ноги.

Иногда он думал, что если бы Валя могла говорить, то непременно заявила бы, что муж спятил – тратить деньги на такую ерунду. А Валентина слушала, слушала, и вдруг заговорила! Шесть лет лежала молча и только кивала, а тут стала фразы произносить. Удивительно, но мужа она поддержала, словно хотела успеть в полную мощь прочувствовать что-то настоящее, порывистое, искреннее, без оглядки на мнение других. Сотворить шалость, глупость, позволить себе приятное душевное волнение, и пусть их никто не поймет! Слишком коротка эта жизнь! Владимир воспрянул духом и стал готовиться к свадьбе, звал гостей… К сожалению, они не успели – болезнь вернулась, и Валентина умерла.

Прошло двадцать лет. Все эти годы прожил Владимир один-одинешенек, залечивал раны от утраты любимой жены, дни рождения всех родственников отмечал в том двухэтажном строении, задумывался о чем-то своем чаще прежнего, размышлял о былом… А потом вдруг ни с того ни с сего начал ходить на свидания. Было ему в ту пору уже за восемьдесят.

* * *

– О, гляди-ка! Вовка опять на свидание намылился. Вот старый пень! Ему бы в сторону кладбища ползти потихоньку, а он все по бабкам ходит!

Рая со смехом хлопнула себя по засаленному переднику, от которого пахло и кухней, и курятником, и всем тем прекрасным, что оставалось на одежде после бесконечного вытирания рук, которые во что-то вмазывались. Сама она являлась одной из тех особ, которые уверены в собственной неотразимости, несмотря на выросшие за годы черные усики, хитрые и злобные, как у хорька, глазки, изрядный лишний вес и мощную стать. Все дело в том, что в молодости баба Рая была красивой, эффектной чернобровой дивчиной, слабой до внимания мужского пола. Прошло почти полвека, а баба Рая по-прежнему считала себя краше и достойнее всех, однако этот старый хлыщ неделю назад деликатно отказался зайти к ней на чашечку чая.

Владимир, ухоженный, бритый и выряженный, проходя мимо, кивнул Рае и ее товаркам с улыбкой. Осанка мужчины даже в старости осталась великолепной. Бабульки, поздоровавшись, затихли на несколько секунд. Над ними по листьям черемухи пробежал легкий ветер и на ветвях задрожали гроздья ягод, похожие на серьги с черными сапфирами.

– А почему бы и нет? – ответила ее подруга по лавке, на которой они сидели, коротая летний вечерок. – Он мужчина интересный, выглядит для своих лет отлично. Да ему и восемьдесят четыре никто не даст! Посмотри, какой стройный, подтянутый, да и приветливый, вежливый, всем улыбается.

– О-о-о-о, Нинка! Запала ты на него, что ли?!

– Ну-у-у-у… нет, – неуверенно протянула пожилая женщина, подвязанная тонким расписным платком. – У меня же муж, – добавила она словно с сожалением. – А Вова и так горевал двадцать лет по Валентине, потом понял, видимо, что жизнь не закончилась, а когда конец будет, никто не знает. Смерть за каждым придет, но глупо заранее ставить точку, дожидаясь ее еще лет десять. Надо наслаждаться жизнью, пока она есть! Не каждый в таком возрасте умеет это – двигаться дальше. А Вова вот смог.

Бабушка Нина вздохнула и втянула поглубже пряный от степных трав воздух. За палисадом ее двора было слышно, как муж заплетающимся языком воспитывает поскуливающего пса:

– Чур на тебя, негодный! Замолчи! Нет для тебя рыбы, самому мало – Дунька, зараза, все стащила. Ух-х, паразитка! На тебе!

Послышался шлепок – это отхватила свое кошка-воровка Дунька, что ластилась у ног хозяина и абсолютно не осознавала всю глубину совершенного ею накануне преступления. Муж бабушки Нины давно и откровенно пьянствовал, и превратился в рыхлого, одутловатого и неприятного в общении старика, которому уже не надо ничего.

– Хороший Владимир мужчина. Всегда он мне нравился, а в девках я в него и вовсе была влюблена, – призналась баба Нина, но умолчала, что до сих пор в душе ее теплится чувство к Владимиру… Наверное, оттого, что настоящее чувство, которое вне страсти и помешательства, никогда не угасает целиком, а продолжает жить в нас, как что-то очень светлое и милое сердцу. Потому что подлинное и совершенное всегда бессмертно.

Баба Рая, изображая удивление, выкатила на Нину свои черные хоречьи глазки-бусинки, но ничего не сказала.

Владимиру к свиданиям было уже не привыкать. Потенциальные невесты сменялись одна за другой, но никто его не цеплял, хотя бабушки старались на славу: и завивки из остатков волос, и пышно выглаженные юбки, и яркие кофточки, и косметика (но это если зрение позволяло накраситься)… Владимир нравился всем, но ему – никто. Однако мужчина не унывал, он был твердо уверен, что еще встретит свою судьбу.

Наталья Александровна, приглашенная им на свидание прямо в здании почты, шла на встречу с Владимиром при полном параде – даже цветастую блузочку прикупила по такому случаю. Ах, какой мужчина ее позвал! Она уже сто лет о подобном и не думала. Владимир услужливо подставил локоть, чтобы дама на него оперлась, и сладкая парочка приступила к совершению вечернего моциона по парку, после которого был запланирован поход в кафе.

Владимир пытался заговорить с женщиной о вечном, об интересном. Он рассказал, что написал книгу о своей семье, что много чего осознал, поднимая архивы давно ушедших родственников… Однако Наталья Александровна не проявляла интереса к таким темам. С возрастом ее стали занимать вещи куда как более приземленные. Беседу получалось клеить только вокруг бытового – что урожай нынче на огурцы плохой, что на коммуналку цены задрали, что у сына ее беда за бедой, а у дочки, слава богу, все нормально… Всем этим Владимир за свои восемьдесят с лишним лет был сыт по горло и сделал для себя негласный вывод, что, к сожалению, Наталья Александровна скучна и проста, как те самые огурцы, которые сейчас все усердно закатывают в банки.

И так случалось из раза в раз. Вроде приглянется какая-нибудь женщина, покажется интересной, а на деле все не то… А Владимиру необходимо было ощутить что-то то самое, настоящее… То, что украшает жизнь, делает ее слаще.

Долго искал он. Годы шли.

И вот, когда Владимиру исполнилось девяносто два года, он нашел свою судьбу. Скромненькая старушка, одетая почти по моде дореволюционных времен, с неизменно белыми кружевными воротничками и платьями, словно явилась в наш мир из другого времени и покорила Владимира с первого взгляда. Она читала Пушкина в сквере, а на голове у нее была милейшая миниатюрная шляпка. Владимир деликатно подсел к даме. Завязалась беседа. Верочка, так звали сие чудесное виденье, живо поддержала диалог, показала себя женщиной исключительно интеллигентной, воспитанной и загадочной. Еще десять лет назад Верочка работала главным редактором журнала, да и сейчас без дела не сидит, подрабатывает в той же области. Владимир затрепетал. Ему вдруг показалось, что он молод и полон сил, и словно наполняется соком (как тонкие березки у Дона по весне). По телу его при мыслях о Верочке одна за другой пробегали волны мурашек. Судьба, не иначе. Судьба!

Не долго думая, Владимир решил жениться. Верочка по-девичьи скромно приняла предложение и от смущения у нее даже заалели щечки. Было Верочке на тот момент восемьдесят лет.

Свадьбу отмечали с размахом: так, как Владимир много лет мечтал отпраздновать со своей почившей женой. Ведь не было у них настоящей свадьбы, расписались только и все. А теперь – нарядные машины, увитая цветами двухэтажная веранда, которую Владимир больше тридцати лет назад построил для праздников, кольца на бархатной подушке и регистрация по всем правилам. Ах, да! Еще жених с невестой! Он – в черном с иголочки смокинге, она – в белом пышном платье, как княгиня с парадных картин. Оба красивы и подтянуты друг другу под стать! И у обоих словно только начинается жизнь… Среди множества гостей на том празднике была и бабушка Нина, и радовалась она за счастье Владимира искреннее всех.