Это случилось настолько неожиданно, что меня словно вырвало из реальности и я перестала понимать, кто я и где нахожусь.

Город захватывала ночь. Красная полоса на западе – она всегда красная по линии горизонта, потому что ночи у нас никогда не бывают черными, они всегда слегка беловаты от близости к Северу и от ярких городских огней. Да и звезды в небе рассеяны скудно, несмело, они не захватывают, не влекут меня за собой, как это бывало в чернющие полночи на ростовской земле. Но иногда мне удавалось погрузиться в эти долгие закаты со своего двадцать четвертого этажа, иногда они меня умиротворяли.

Тем вечером, когда это случилось, я сидела в кресле и вместо того, чтобы готовиться к завтрашним парам, зависала в лентах соцсетей. Говорят, что студенчество лучшая пора в жизни, но после того, как две мои подруги перевелись с сентября на другие специальности, мне совсем не хотелось ходить в университет. Меня не очень любили – за нестандартность и вечно небрежную короткую прическу. Илья, мой парень, время от времени умолял меня отрастить волосы, и я пыталась, но в какой-то момент все равно обнаруживала себя в парикмахерской и выходила оттуда привычно обстриженная и счастливая. Просто я слишком люблю быть самой собой.

Первыми «ожили» шторы. Они вдруг слегка взметнулись за моей спиной, и я услышала легкий шорох. Странно… Окна точно закрыты – за ними золотился октябрь, а холод стоял, как в декабре. Я обернулась на пару секунд, но все было неподвижно, и я решила, что мне показалось. Но едва я вновь переключила внимание на экран телефона, мне резко дунуло в спину замогильным холодом (как будто и не было за мной спинки кресла!), и каждой клеточкой организма я ощутила, как в меня что-то «вошло», концентрируясь в самой голове. Словно призрак прошел сквозь меня, задержался на несколько секунд и отпустил. Ни до, ни после ничего подобного со мной не происходило.

Я подскочила, прошлась по комнате… По телу вновь пробежала волна дрожи, но уже моя личная – от собственных мыслей. Все в полумраке комнаты теперь казалось мне зловещим, и я поспешила выйти оттуда и рассказать об этом странном случае маме. Но диван, с которого мама по обыкновению смотрела перед сном телевизор, был пуст. Ах, да… Она ведь говорила, что вернется от бабушки очень поздно. После третьего инсульта бабушка находилась в реанимации уже с неделю, и врачи нас заверяли, что ничего поделать не могут. Относились там к ней довольно небрежно, рассчитывая таким образом, что она поскорее уйдет, поэтому мама и дежурила подле нее каждую свободную минуту. У бабушки оставались считанные дни…

Меня привлекла фотография на полке возле телевизора. Снимку уже примерно лет десять, и я никогда особо пристально его не рассматривала. На нем бабушка сильной рукой прижимает меня к себе. Когда рядом с тобой такая бабушка, никто не посмеет тебя обидеть. Взгляд у нее ясный, соколиный, фигура крепкая и сбитая… В ней сразу чувствовалась сила и энергия, хотя на снимке ей без малого семьдесят четыре года. Первое впечатление о моей бабушке не обманчиво – она всегда была сильной, энергичной и необычайно волевой натурой, и в то же время очень доброй, сочувствующей, надежной, как скала… Бабушка была прекрасным человеком, без старческих заскоков, без странностей и закидонов… Просто прекрасным. Наверное, это одно из ее последних фото, где она еще здорова.

В детстве я много времени проводила у нее под Ростовом. Мама отвозила меня туда в мае и забирала только в октябре. Из долгого, ласкового лета я попадала сразу в близко подступившую зиму. С бабушкой каждый наш день был наполнен делами: с утра хлопоты по хозяйству, потом поездки в город, огород, сад, а в сезон мы стояли с ней на рынке и продавали яблоки, груши, ягоды… Да… Бабушка здорово научила меня и торговать, и никогда не сдаваться, и своими руками делать осмысленным каждый день, проживать его не зря. Но, все же, мне никогда не быть такой сильной и позитивной, как она.

В семьдесят пять ее разбил инсульт. Мама перевезла бабушку к нам, и я, десятилетняя, все лето за ней ухаживала, потому что родители очень много работали. Я кормила ее с ложечки, читала книжки, переодевала, водила под руку по квартире, а, если надо, и убирала за бабушкой, когда она не успевала дойти до туалета. У нас все обои были затерты на уровне рук: так бабушка передвигалась по дому – опираясь о стены. Вся сила, вся воля и стальной характер ее испарились. Но в тот раз она все же оправилась, только глаза перестали быть соколиными, ясными. В них появилась беспомощность, отчаянная слабость и блеск затаенных слез. Бабушка стала угасать.

Через шесть лет с ней случился второй инсульт. Все повторилось, только сильнее. Бабушка перестала нас узнавать и стала забывать даже себя саму. Только один раз вспомнила меня – я зашла к ней после школьного выпускного в коричневом платьице с белым передником и красной лентой через плечо. Бабушка вдруг расплакалась. Я впервые в жизни видела, как она плачет… Слова, сказанные ею в тот день дрожащим голосом, останутся со мной навсегда – как память о бабушке, как самый трогательный и грустный из всех наших общих моментов.

– Алечка, какая же ты у нас красивая. Ты солнца луч на закате моих дней!

Телефонный звонок вырвал меня из воспоминаний. Мама. Я оставила фотографию и взяла трубку.

– Аль, спишь?

– Еще нет. Что-то случилось?

– Бабушка впала в кому полчаса назад. Врач сказал, что еще один-два дня…

Я вызвала такси и поехала в больницу. В последний раз я держала ее за руку – высохшую, измученную… Я знала, я чувствовала, что это бабушка тем вечером приходила со мной попрощаться.

Я навсегда запомню бабушку той, настоящей: энергичной, живой и мудрой. Иногда вспоминаю, как она в мае учила меня сажать редис, а в августовские ночи мы считали с ней бесчисленные звезды и загадывали желания вслед пролетающим кометам, и бабушка всегда загадывала одно – чтобы все мои мечтания сбылись.