— Это была не моя идея, — он коротко усмехается. — Я знаю, это звучит жалко, но это в самом деле так. Было проще соглашаться со всеми. У нас были благие намерения. Мы помогли многим детям. Шестидесятые были не такими, как сейчас. Многие женщины попадали в беду, и мы справлялись с последствиями. Многие из них были сиротами. Мы одевали их, давали им приют. Помогали им.

Я сохраняю невозмутимое выражение лица.

— Эти женщины не попадали в беду сами. Мужчины тоже участвуют в создании детей.

— Такой оборот речи. Как я уже сказал, это были другие времена.

У меня нет желания обсуждать гендерную политику. Я сосредотачиваюсь на насущном вопросе.

— Расскажите мне. Расскажите, что произошло.

Он поворачивается налево, где стоит серебряный поднос с бутылкой виски и единственным бокалом. Он наливает напиток, отхлёбывает и прикрывает глаза от удовольствия. Затем смотрит на меня.

— Не хотите ли?

— Расскажите мне, — повторяю я снова.

Он делает ещё глоток.

— Что ж, хорошо.

Глава 16. Флэшбек

Алан Дойчер, как его тогда называли, с самого начала был в совете попечителей «Чекерс». Поначалу ему не нравилась благотворительность, но он был полон идеалов. Когда его любимая кузина в результате своего «лета любви» забеременела вне брака, он начал понимать, как трудно приходится женщинам в такой ситуации. Он и шесть его знакомых-единомышленников создали «Чекерс». По сути, это было последнее средство: если у вас был ребёнок и вы не могли — или не хотели — воспитывать его, они делали это за вас. Что необычно для того времени, организация была этнически слепой. Не имело значения, был ли ребёнок деймоном, человеком, ведьмой или каким-либо сочетанием этих трёх рас; «Чекерс» принимали его без лишних вопросов.

Это было грандиозное и многообещающее предложение. Проблема заключалась в том, что ни у кого из попечителей не было опыта в управлении благотворительной организацией. Дойчер заверил меня, что у них были самые лучшие намерения, но они вообще не представляли, что творят. Через шесть месяцев их грандиозные идеи начали давать сбои.

Отчасти проблема заключалась в их готовности принимать детей любого происхождения. В наши дни это не было бы таким уж большим делом — на самом деле, существует множество конгломератов, миллионеров с благими намерениями и организаций по сбору средств, которые практикуют подобную беспристрастность. Тогда это так не работало. Люди не хотели, чтобы их видели помогающими деймонам, и наоборот. Ведьмы были ещё хуже. Забудьте о проблемах, которые у них были с кем-то ещё, их собственные чёрно-белые разборки означали, что они и пальцем не тронут детский благотворительный фонд «Чекерс». Когда первоначальное финансирование «Чекерса» иссякло, казалось, что они будут вынуждены закрыть свои двери. Оглядываясь назад, я понимаю, что было бы лучше, если бы они так и поступили.

Случайная встреча с Тобиасом Ренфрю изменила судьбу благотворительной организации. Элизабет Де Милль, попечительница, которая встретила свою кончину за рулём шикарного красного спортивного автомобиля, вращалась в самых престижных кругах общества. «Новыми деньгами» восхищались, и миллиарды Ренфрю открыли те же двери, через которые прошла Де Милль благодаря имени и положению своей семьи. (Под «новыми деньгами» здесь имеются в виду люди, которые не родились богатыми, а сами сколотили состояние, — прим)

По словам Дойчера, они ухаживали друг за другом — она получала финансовую выгоду, а он — сексуальные услуги. Ренфрю согласился стать благотворителем благотворительного фонда. Я полагаю, это укрепило его репутацию, но нет никаких сомнений в том, что его собственное несчастливое детство также сыграло свою роль в его решении.

По мере того, как месяцы превращались в годы, щедрость Ренфрю возрастала. Благотворительный фонд переехал в более просторное помещение и приобрёл ещё больший престиж. Говорили, что дети, которых они брали под своё крыло, были хорошо образованными, всесторонне развитыми личностями, которые могли бы далеко пойти. Попечители также пользовались преимуществами: их превозносили по всей стране как пионеров новой, более либеральной эпохи. Их приглашали выступать на званых обедах, гала-концертах и редко заставляли оплачивать счета в ресторанах или барах, и они наслаждались этим. Они не только вели светскую жизнь, но и помогали обедневшим сиротам. Ордена Британской Империи определённо были не за горами. И когда Ренфрю сообщил им, что они будут единственными наследниками по его завещанию, все они согласились, что это вполне естественно и уместно.

Вскоре начались расколы. За меньшее время, чем требуется среднестатистической музыкальной группе, чтобы достичь славы и снова исчезнуть, начались перебранки. Средства растрачивались не по назначению, и принимались неразумные решения — от проведения щедрых благотворительных мероприятий, которые приводили к потере денег, до оснащения сирот униформой из такой жёсткой, бескомпромиссной ткани, что у половины из них началась сыпь.

Ренфрю, уставший от того, что его деньги растрачиваются впустую, пригрозил уйти, если ситуация не улучшится. Попечители провели экстренное совещание, а затем послали Дойчера просить дать им ещё один шанс. Это ради детей; всё, что они делали, делалось только для них.

К сожалению, пока миллиардер обдумывал своё решение, случилось худшее. Против одного из учителей, преподавателя истории, который работал в благотворительной организации с момента её основания, были выдвинуты обвинения в жестоком обращении. Мальчик, заявивший об этом, предстал перед попечителями под покровом темноты. Было крайне важно, чтобы он держал рот на замке.

Этот парень, однако, не был готов отступать. Приняв решение рассказать всё, он не собирался брать свои слова назад. Такая храбрость перед лицом сопротивления взрослых была впечатляющей; возможно, однажды он стал бы вторым Тобиасом Ренфрю. Мы никогда не узнаем.

Дойчер утверждал, что всё началось с Де Милль. Потрясённая отказом мальчика подчиниться воле попечителей, она схватила его за руку, глубоко вонзив свои красные когти в его кожу. Он закричал не только от боли, но и от шока. Двое других попечителей, Браунслоу и Уиггинс, присоединились к потасовке, пытаясь успокоить его. Мальчик запаниковал и начал сопротивляться, и во время этой борьбы что-то пошло не так.

После этого все семеро попечителей стояли вокруг его обмякшего тела и осыпали друг друга взаимными обвинениями. Браунслоу, Уиггинс и Де Милль были виновны; их надо было передать полиции. Но остальные четверо также оказались замешаны. Если бы об этом стало известно, если бы хотя бы слух покинул об этом ту ужасную комнату, Ренфрю, не колеблясь, дистанцировался бы от благотворительной организации. У них не было выбора: они должны были скрыть улики.

Теперь, когда они были связаны тёмной завесой вины, боли и убийств, пути назад не оставалось. Хотя Дойчер в конце концов убедил Ренфрю остаться в качестве благодетеля, кровавый договор, заключенный семёркой в ту ночь, породил тени, которые со временем только усилились.

Три месяца спустя — и всего за пять часов до того, как должна была начаться злополучная, печально известная вечеринка Ренфрю — деймон-миллиардер сообщил попечителям новость: он встретил кое-кого. Он влюбился. Она была обычной женщиной, полной противоположностью ему. Он собирался сообщить новости в тот же вечер и, добавил Ренфрю, весело подмигнув, уже подыскивает подходящих крестных родителей.

Попечители запаниковали. У Ренфрю и раньше были женщины, они все это знали, но длительные отношения — это совсем другое. Де Милль призвала их помнить, что такие женщины часто оказываются всего лишь охотницами за деньгами. Если родится ребёнок или, не дай бог, дети, им придётся попрощаться со всеми этими миллиардами.

Дойчер сказал мне, что не может вспомнить, кто выдвинул это предложение; возможно, это был даже он сам, но он предпочёл забыть. Как бы то ни было, как только это прозвучало вслух, жребий был брошен. Попечители вернулись к Ренфрю и попросили о встрече с женщиной его мечты. Они хотели, чтобы она стала полноправным членом благотворительной семьи «Чекерс». Дети были так взволнованы, по их словам; Ренфрю скоро узнает, каково это — как только у детей появляются идеи в голове, их уже не остановить. Они не успокоятся, пока не встретятся с ней.

Всё было подготовлено, и мисс Хоуп Хаврингтон из Шрусбери согласилась провести полчаса в доме «Чекерс» во всех своих праздничных нарядах. Маленьким девочкам это должно было понравиться. По крайней мере, им бы понравилось, если бы они когда-нибудь узнали об этом.

Хотя Хоуп вошла в дом одна, она оставила целую свиту ждать у входа. Тобиас Ренфрю не собирался пускать свет своей жизни в путь в одиночку. К несчастью для неё, она настояла на том, чтобы встретиться с детьми наедине, потому что не хотела их пугать.

Конечно, она не встретила ни одного ребёнка. Она встретила свою смерть из-за напитка с добавлением болиголова. О, трагическая симметрия всего этого.

В тот момент, когда преступление было совершено, их охватило чувство вины. По словам Уиггинса, их всех охватило минутное безумие. Де Милль согласилась. Они никогда не причинили бы вреда ребёнку, они помогали детям. Они утешали себя тем фактом, что плоду Ренфрю, возможно, было всего несколько недель от роду. У Хоуп Хаврингтон вообще не был заметен живот. Они с неподдельным испугом сказали Ренфрю, что у неё, должно быть, случился выкидыш с внутренним кровотечением в качестве неприятного побочного эффекта. Она потеряла сознание ещё до того, как они поняли, что происходит.

За этим разговором они не услышали, как подошли водитель Хоуп и её горничная, обеспокоенные тем, что она так долго задерживается. Потребовалось всего несколько секунд подслушивания — и скрип половицы — чтобы все их планы пошли прахом. Теперь, когда у них осталось три тела, на двух из которых были обнаружены следы ударов тупым предметом, попечителям пришлось сменить тактику. Они оставят трупы в особняке Ренфрю, и вина ляжет на гостей. На вечеринке присутствовало множество людей, по крайней мере половина из которых, без сомнения, была замешана в мутных сделках. Козлом отпущения мог стать кто-то другой. У попечителей были дети, о которых нужно заботиться.

Единственный способ перевезти останки так, чтобы их не обнаружили — это расчленить их и проникнуть в дом Ренфрю через боковой вход. Но даже тогда им помешали два человека — вампир и деймон — которые в поисках выхода свернули не туда. Ещё больше жертв.

Они оставили части тела в редко используемой ванной, аккуратно разложив их посреди пола. Каждый из членов попечительского совета был липким от крови. Им нужно было убраться как можно дальше от места происшествия. Когда они направлялись в другое крыло, откуда доносились звуки The End of the World в исполнении Скитер Дэвис, их поймали с поличным. Буквально.

По словам Дойчера, хотя большинство людей считало, что Ренфрю всё ещё вовлечён в незаконную деятельность, он действительно начал всё с чистого листа. Он дал обет изменить свой образ жизни навсегда, и именно на этот обет теперь должны были рассчитывать попечители.

Уиггинс выпалил правду: он рассказал Ренфрю, что они сделали. Они убили. Они убили Хоуп, а вместе с ней и ребёнка Ренфрю. Тобиас Ренфрю, который видел больше смертей, чем большинство людей, и, благодаря своим сделкам с оружием, был ответственен за большее количество смертей, чем кто-либо другой в Соединенном Королевстве, впал в шок. Видимо, когда речь идёт о твоей собственной семье, всё внезапно меняется. Он не заплакал, не упал в обморок, не набросился на попечителей. Но он впал в полу-кататоническое состояние.

Дойчер схватил его и ударил по лицу, пытаясь привести в чувство. Это не помогло; всё, чего они добились — это измазали его кровавыми отпечатками своих ладоней.

Если раньше попечители считали, что дела обстоят плохо, то это показалось ерундой по сравнению с нынешним моментом. Единственным выходом, который у них оставался, было возложить вину за смерти на самого Ренфрю. Он был работодателем с равными возможностями; среди погибших были вампиры, ведьмы, люди и деймоны. Одна из этих группировок отомстит и убьёт его. Попечители всё равно получат свои деньги. Ренфрю сам во всем виноват, рассуждали они. В прошлом он совершил множество поступков, которые заклеймили его как злодея. Он заслужил это.

Они одели его в смокинг, который нашли висящим в его собственном шкафу, собрали его окровавленную одежду и бросили в камин, чтобы она сгорела. Затем они отвели его на вечеринку, всю дорогу подталкивая в спину. Если кто-то из посетителей вечеринки и видел, в каком состоянии он был, то, вероятно, списал это на то, что он выпил слишком много вина. Пока Де Милль стояла у него за спиной и шептала ему на ухо свои реплики, они заставили его произнести речь. Он был так потрясён, что повторил их слова дословно. Он сочинил красивую историю для толпы; Де Милль была художницей. Его аудитория была в восторге.

Последним действием Де Милль было заставить Ренфрю признаться в убийствах прямо на сцене, перед сотнями людей. Такое публичное признание запомнилось бы. Однако сразу после того, как она сказала ему, что нужно сказать, Ренфрю замолчал. Он, казалось, встряхнулся. Она повторила свои слова. Он повернулся и бросил на неё долгий взгляд. Затем произошла мощная вспышка, и он исчез. Больше его никто никогда не видел.

***

— Я бы хотел верить, что это было минутное помешательство, как и говорил Уиггинс, — говорит мне Дойчер, закончив свой рассказ. — Но мы были слишком жадными. Мы заботились только о себе и забыли о своих высоких стремлениях помочь детям-сиротам. Мы были виноваты. Мы и сейчас виноваты.

Я пристально смотрю на него. Я пытаюсь пошевелить челюстью, но не могу вымолвить ни слова. Дойчер протягивает мне свой стакан с виски, предлагая выпить. Когда его пальцы касаются моих, я вздрагиваю. Он выглядит грустным, но понимающе кивает.