— Давай я вас с лейтенантом подброшу до города, — предложил Глебу Першин, когда на окраину леса, куда они вышли, подогнали его автомобиль.

— Спасибо, но мы с ребятами пойдем пешком, — отказался Шубин.

— Как знаете, — не стал настаивать майор и, когда уже сел на водительское место, оглянулся и попросил: — Если не трудно, зайди ко мне вечером. Надо поговорить.

Глеб кивнул и пошел с разведчиками напрямик через поле к вырытым неподалеку от города позициям.

— Мы не в город? — удивился Астафьев, шагая рядом с Шубиным.

— Пока нет, — ответил тот и некоторое время шел молча, а потом, чувствуя, что лейтенант ждет от него объяснений, сказал: — Проводим ребят и пойдем с тобой на южные позиции. Хочу зайти во второй танковый, кое-что расспросить об убитом у его товарищей.

— Так экипаж, в котором Савин служил, Розанов вызвал к себе. Сейчас, наверно, — Астафьева глянул на часы, — они все у него сидят и его приезда дожидаются. У кого ты хочешь спрашивать?

— Во втором батальоне много с кем можно поговорить, — удивился недогадливости лейтенанта Глеб. — Савин ведь не только со своим экипажем общался. Как думаешь? Я пока сам еще не знаю, о чем буду спрашивать, если честно, — добавил он, предвосхищая следующий вопрос своего заместителя.

Впрочем, тут Шубин немного схитрил. О чем он будет спрашивать, он прекрасно знал. Еще там, в лесу, к нему в голову закралось подозрение, что убитый танкист кому-то сильно насолил и был с кем-то в ссоре. А если это так, то наверняка о конфликте знали не только члены экипажа, но и остальные танкисты из взвода, в котором служил Савин. Но это была только одна из двух, а то и даже трех версий, которые Шубин держал в уме. Две остальные были взаимосвязаны, и если версия с убийством на почве ссоры не подтвердится, то ему, Шубину, будет о чем вечером поговорить с майором Першиным.

Конечно, он мог бы не ходить в расположение второго танкового батальона и просто выполнять задания капитана Розанова, которые он ему поручил. Но Глебу не давала покоя та самая мысль, которая, недавно промелькнув в голове, ускользнула от него и никак не желала возвращаться, как только он не старался ее припомнить.

Была у Шубина и еще одна причина, по которой он решил сам разобраться во всей этой истории. И этой причиной был сам Розанов. Глеб не раз уже за несколько лет войны сталкивался с такими вот амбициозными, как этот капитан, особистами, которые для того, чтобы выдвинуться по службе или заработать орден, могли запросто повернуть расследование таким образом, что при этом мог пострадать невинный человек. Глеб уже сталкивался с одним таким типом в сорок втором году, который и его, Шубина, пытался сделать предателем Родины, и все только ради того, чтобы показать начальству, какой он эффективный и героический работник. Доказать даже путем обмана и приписок, что от него не укроется ни один предатель или шпион, будь он даже геройский разведчик, который вывел свою часть из плотного немецкого окружения. Впрочем, ни тогда, ни сейчас героем себя Шубин не считал. А вспомнил об этом потому, что… В общем, вспомнил, и все тут. Мало ли о чем можно внезапно вспомнить?

Но тогда у того амбициозного особиста не получилось сделать Шубина виновным в гибели солдат и командиров той части, которая выходила из окружения. Зато полтора года спустя, когда они с этим особистом снова случайно столкнулись нос к носу и даже участвовали в одной операции, связанной с польской Армией Крайовы, уже сам Шубин стал свидетелем и разоблачителем предательства своего старого врага.

Теперь Розанов своим поведением и своими амбициями вдруг напомнил Глебу о тех не таких уж и далеких событиях из своей жизни. Шубину не понравилось, что капитан Розанов, упрямо придерживаясь только одной версии, будто танкиста убили проходившие мимо диверсанты, старался держать майора Першина в стороне от расследования. А ведь если Савин в действительности был бы убит диверсионной группой, то расследовать это дело должен был именно Смерш и бригадная разведка, а не особый отдел.

«Ладно раньше, в первые годы войны, когда мое дело вел Литовцев, — размышлял Глеб, пока они шли с Астафьевым через поле. — Тогда все дела, связанные с преступлениями и предательствами, находились в ведении особистов. В те годы еще не было Смерша. Но теперь-то он есть! Так какого черта Розанов явно дает понять майору Першину, что не собирается делиться с ним мыслями по поводу этого преступления! Скорее всего, у капитана есть своя версия, которая не связана ни с какой диверсионной группой. Но почему бы ему тогда прямо не сказать об этом Першину? Вместо этого он старается внушить и ему, а заодно и мне, что все дело как раз в случайно проходивших мимо диверсантах. Странно все это».

Вот эта неясность в поведении Розанова и подвигла Шубина, который не очень-то доверял особисту, провести самостоятельное расследование.

Чтобы не привлекать к себе внимания, Глеб хотел сначала пойти в расположение второго танкового батальона один, но затем подумал, что ему может понадобиться свидетель, и взял с собой Астафьева.

Долго искать, с кем бы ему переговорить о Прохоре Савине, Глебу не пришлось. Уже чуть ли не каждый встреченный ими танкист во втором батальоне знал, что старшина Савин куда-то пропал и по этому поводу командира танка, в котором он служил, младшего лейтенанта Валерия Тиуна, а также остальных членов экипажа вызвали на разговор к бригадному особисту капитану Розанову.

— Да чего там говорить-то с ними? — с хмурым видом махнул рукой командир взвода, в который входил и танк Тиуна. — Ребята и сами его потеряли. Вечером, уже часов в девять или в половине десятого, точно не скажу, пришел ко мне сам Валерка и спрашивает, не видел ли я Прохора. Говорит, что он еще вчера в обед как ушел на полевую кухню, так до сих пор и не возвращался. И кого из танкистов взвода ребята Тиуна ни спрашивали, никто его не видел. Валерка у меня вчера целый час просидел. Психовал из-за этого.

— А чего психовал-то? Мало ли куда его механик-водитель мог пойти. Может, в городе какую одинокую пани присмотрел. Он молодой, у нас сейчас простой. Отдых, так сказать… — заметил Глеб.

— Вы мне про этих одиноких пани лучше не напоминайте, — еще больше нахмурился взводный. — От них-то все и беды случаются. Из-за одной такой вдовушки Тиун и поцапался с Прошкой. Вы думаете, почему он ко мне приходил и психовал? Бабу не поделили. Она сначала любезничать с Валеркой стала. Пристегнула к себе парня так, что тот по уши в нее влюбился. А потом Тиун ее как-то с Прошкой увидел. Как она с его водителем-механиком целовалась. Чуть ли не прилюдно на улице! Ну, Валера и вспылил. Как мужик мужику, подробности объяснять не стал, а сразу врезал. Он ведь, Савин-то, знал, что эта пани Кароль с его командиром амурничает.

— И что, эту историю все во взводе знают? — спросил Глеб.

— Да что там во взводе — весь батальон про то знает! — вздохнул старший лейтенант. — У меня этот скандал уже вот где сидит, — указал он ребром ладони на горло. — Как мужик, я Валерия понимаю — правильно он врезал Савину. А вот как командир — я обязан был на этот инцидент как-то отреагировать.

— Отреагировали? — улыбнулся Шубин.

— А то, — усмехнулся тот. — На двое суток посадил Тиуна под домашний арест. Хотя как по мне, так я бы и Прохора к кровати привязал. Потому что, как только Валерий не смог выходить из своей комнаты, этот балбес к пани Кароль отправился, и ребята говорили, что и переночевал у нее. Тьфу, — с досадой сплюнул он. — Как по мне, так я за эту смазливую мордашку польки и банки тушенки не дал бы. Она небось и с фрицами путалась, когда город под немцами был.

— За банку тушенки? — переспросил Шубин.

Он специально задал этот вопрос, потому как знал и не раз и сам наблюдал, как некоторые женщины, которые ранее были в оккупированных городах или селах, познакомившись с кем-нибудь из красноармейцев, предлагали им разделить с ними свою постель и любовь за еду. Что служило тому причиной, для Шубина было неважно — голодные дети, тоска по мужской ласке или просто распущенность. Он никогда не мог понять таких женщин. Нет, он их не осуждал, каждый волен сам выбирать свою судьбу, — но и не одобрял их поведения. Для Глеба такие женщины были непонятны и неприятны. А все, что было ему непонятно и неприятно, он старался обходить стороной. Ему самому, например, никогда и в голову не приходило воспользоваться подобной дамской «услугой». Пару раз ему предлагали такую вот временную любовь, но он каждый раз отказывался. Просто приходил к тем женщинам в дом, молча выгружал из своего мешка на стол консервы, хлеб, сахар, оставляя для себя только несколько сухарей, и сразу же уходил прочь, словно из зачумленного места.

— Если бы, — усмехнулся взводный. — У этой пани, видать, аппетиты аллигатора. Она спала с тем, кто больше предлагал. Поначалу, видать, прикинула, что у младшего лейтенанта ей будет сытнее, потому и окрутила Тиуна. А тут Прохор объявился. Как я понял потом, после разговора с Савиным, когда разбирался во всей этой истории, он даже и не знал поначалу, что эта пани с его командиром роман крутит. Просто познакомился с ней как-то на местной толкучке. Ну, на рыночке местном, знаете, который неподалеку отсюда…

— Да, я знаю, где это, — ответил Шубин.

— Она, эта пани, оказывается, на этом рыночке всякие вещи женские продавала. Не знаю, откуда она это шмотье набрала. Может, это ее собственные вещички, а может, и еврейские. В городке, говорят, много евреев до войны жили. Их немцы всех сначала в гетто согнали, а потом увезли неведомо куда. Но это городским неведомо — куда. А мы-то знаем, что эти гады…

Старший лейтенант снова со злостью сплюнул и ненадолго замолчал, справляясь со своими эмоциями. Глеб не торопил его. Сидели они со взводным вдвоем в землянке, которая даже отапливалась печуркой-буржуйкой, а потому в ней было непривычно жарко. Астафьева Шубин отправил походить по блиндажам и окопам, чтобы он поговорил с танкистами взвода и получше расспросил у них о характере и привычках Савина.

— Ладно, мне в ее белье не наряжаться, — продолжил говорить комвзвода. — В общем, Прошка ей, как я понял, пообещал золотые горы, если она к нему будет снисходительна. А та и рада стараться. Не сразу сказала ему, что у нее с Тиуном уже шуры-муры затеяны. Решила, что с двух дураков она больше получит, чем с одного.

— Вы с ней с самой-то не разговаривали? — поинтересовался Шубин.

— На кой ляд мне эта шушера сдалась? — состроил презрительную гримасу старший лейтенант. — Что я ей скажу? Некрасиво, пани, так поступать с советскими бойцами? А эти бойцы сами о чем своей головой думали, когда с ней амуры затевали? Ну, арестовал я на пару дней Тиуна за драку. Так Прошке ведь я не могу запретить в город ходить! А раз он туда ходит, то наверняка к этой… Да и Валерку как только отпустил, так тот сразу же хвост трубой и к этой, прости господи, слов нет, тоже помчался.

— А может, и стоило бы приказать обоим не ходить в город. Вы ведь командир все-таки, — заметил Шубин.

— Хочешь, я честно скажу, капитан? — зло и с обидой спросил взводный у Глеба.

— Говори, — твердо посмотрел ему прямо в глаза Шубин.

— Вот ты мне по совести скажи — как ты все эти годы как мужик, а? Неужто у тебя ни одной бабы за все это время не было?

— Женщины были, а баб, таких как эта пани, не было, — честно признался Шубин.

— Значит, тебе повезло, разведка, — усмехнувшись, отвел глаза взводный. — А вот у многих моих ребят, которые из танка по неделям не вылезали, других вариантов не получалось находить. Только такие вот и встречались за все эти годы. Я и сам таких баб терпеть не могу. У меня жена с четырехлетней дочкой в Ленинграде осталась. Жива или нет после блокады, до сих пор не знаю. На письма отвечать уже давно перестала. Но как все закончится, к ней вернусь, и никого мне, кроме нее, не надо больше будет. Только вот как мужик я без женщины никак долго обходиться не могу. Я ведь не святой и не поп или монах какой, чтобы без бабы по три года оставаться…

— Я понимаю, — попытался прервать его монолог Глеб, но старший лейтенант не дал ему продолжить.

— А раз я, командир, могу позволить себе переспать с какой-то там вдовой или даже пусть с замужней, но у которой мужик, вот так же, как я, где-то воюет, то как я могу запретить это своим подчиненным? Не подскажешь? — ухмыльнулся он.

— Понятно, — встал Глеб. — Где живет эта пани, ты хотя бы знаешь?

— Понятия не имею. Говорят, где-то рядом с рынком и живет, — встал с чурки, на которой сидел, комвзвода. — Знаю только, что фамилия у нее Кароль, а зовут Катажина, кажется. Так на рынке об ней можно спросить. Там все друг друга знают.

— Надо же — Катажина, — усмехнулся Глеб.

— А что, нормальное польское имя, — не понял сарказма старший лейтенант.

— Катажина переводится с польского как «чистая», — пояснил Глеб, выходя из землянки. Вышел — и поежился от холода. — Тепло у вас, даже уходить не хочется, — протянул он руку взводному.

— А вы, капитан, где живете?

— Живу-то в хате, что на краю с северной стороны. Но хата не топится уже неделю. С дровами плохо.

— Вот и перебирайтесь ко мне, — добродушно пригласил старший лейтенант. — Я потеснюсь.

— Спасибо, — рассмеялся Глеб. — Но я не один, с товарищами. А все у вас не разместимся, это точно. Ладно, пойду искать эту вашу Катажину.

— Да какая она наша, — махнул рукой комвзвода. — Наделала баба делов. — Один танкист пропал без следа, а второй… — снова безнадежно махнул он рукой. — Только зря вы к этой пани Кароль идете. Не знает она, куда Прошка девался, — добавил старший лейтенант, когда Шубин уже отошел от него на несколько шагов.

Глеб остановился и повернулся к взводному.

— Откуда знаете?

— Так ведь Валерка Тиун, перед тем как ко мне прийти, к ней бегал. И про Савина у нее спрашивал. Она и знать не знает, где он. Призналась, правда, что был он у нее накануне и ночь с ней ночевал. А утром ушел. Так и ребята говорят, что он все утро в землянке продрых и только к обеду, а вернее уже после обеда, проснулся голодный и злой, что его не разбудили и пожрать ему ничего не принесли. Ребята его и послали куда подальше. Мол, никто ему носить еду в постель не нанимался. Тогда он сказал, что пойдет на кухню сам, и ушел. С тех пор никто его и не видел.

— Ну, такая пани и соврать могла, что Савин от нее утром ушел, — заметил Шубин.

— Тоже верно, — согласился взводный и, подойдя к Глебу, взял его за рукав. — Вы, если что о Савине узнаете, мне сообщите. Мало ли чего парень выкинул. Мне ведь как командиру за него отвечать придется.

Глеб только кивнул в ответ на такую просьбу. Не станет же он напрямую врать взводному и обещать сказать, что обязательно сообщит, как только что-то будет известно. Шубин уже и так знал, что случилось с Савиным. Только вот рассказывать об этом он пока что не имел никакого права. Никому — в том числе и взводному.

— А в котором часу к вам Тиун приходил, не помните? — спросил он у комвзвода.

— Как не помню, помню, — уверенно ответил тот. — В половине восьмого вечера это было. Я как раз с обхода позиций вернулся, на время посмотрел и чайник на печку поставил. Хотел пораньше спать лечь, а тут Валерка заявился. Он у меня тогда целый час просидел, пока я сам его не спровадил.

Глеб был так поглощен предстоящей встречей с таинственной пани Кароль, что совсем забыл об Астафьеве. Вспомнил только, когда уже подходил к первым домам на окраине города и лишь после того, когда услышал, что его кто-то зовет. Оглянулся и, хлопнув себя по лбу, сказал извиняющимся тоном подбежавшему к нему Ренату:

— Слушай, я совсем про тебя забыл, если честно. Извини.

— Ничего страшного. Мне сказали, что ты пошел в город, но я не знал, давно ли ты ушел. Хорошо, что решил идти напрямик именно этой дорогой. А то могли бы и разминуться.

— Кто тебе сказал? Не взводный ли, случайно?

— Нет. Один танкист, который видел, как ты от него уходил и как направился в сторону Опатува… Что узнал и куда идем?

— Идем на рынок. Надо нам найти одну пани и поговорить с ней по душам.

— Пани? Это хорошо, — отчего-то обрадовался Астафьев.

— Знал бы ты, что это за дамочка, сильно бы не радовался, — усмехнулся Шубин.

— Что, она такая старая и страшная? — нарочно сделал круглые глаза Ренат.

— Нет, скорее даже наоборот, — ответил Глеб. — Пани Катажина Кароль. Красиво звучит, правда? Эта дама окрутила сразу двоих — самого Савина и командира танка, на котором Прохор Савин был водителем-механиком, — младшего лейтенанта Тиуна.

Астафьев присвистнул.

— Начинаю подозревать, что между этими двумя танкистами разгорелся спор, кто больше подходит для постели пани Кароль, — высказал предположение Астафьев.

— Так и было. И спор этот вылился в драку, — ответил Глеб. — Вернее, дело было так: Тиун ударил Савина по лицу, за что и был наказан двухдневным содержанием под арестом. А его соперник тем временем, воспользовавшись моментом, переночевал у любвеобильной пани.

— Думаешь, что это Тиун мог убить Савина?

— Ничего я не думаю, — остановился Шубин на какой-то из крайних улиц и стал осматриваться. — Ты не знаешь, как выйти к местному базару? — поинтересовался он у Астафьева и, когда Ренат отрицательно покачал головой, обратился по-польски к старику с тележкой, набитой старыми башмаками: — Пан не подскажет мне, как пройти к рынку?

— Идите со мной, — ответил старик и неторопливо зашаркал дальше по улице. — Я сам иду туда. Нам по пути.

Пришлось Глебу и Астафьеву тоже сбавить шаг и подстроиться к неторопливой ходьбе старого поляка. Надолго их не хватило, и Глеб обратился к проходившей мимо них женщине с маленьким ребенком с тем же вопросом.

— Тут рядом совсем, — ответила женщина. — Свернете вот за этот дом и пройдете еще мимо двух домов. Как раз выйдете на площадь.

Разведчики, оставив деда и дальше тащить свою тележку, заторопились в ту сторону, куда им указала полька.

День был в самом разгаре. Дождь, по всей видимости, прекратился надолго, а потому на рынке, а вернее сказать на толкучке, собралось довольно много людей. Не только местных, городских поляков, но и тех, кто приехал в город из ближайших сел. Шубин, которому еще не приходилось бывать на таких вот спонтанных рынках военного времени, удивился не только многолюдности, но и тому, что у людей в это тяжелое время еще находилось что-то, что можно было продать или обменять.

В основном, конечно же, производился обмен. Торговать за деньги в это тяжелое и нестабильное время мало кто рисковал. В основном меняли мебель и носильные вещи на продукты, а продукты — на другие продукты, в которых у кого был недостаток. Самым ходовым товаром считались мука, картошка и теплые вещи. Зима была на подходе, и крестьяне ехали в город за тулупами, валенками, сапогами и теплыми шапками, а городские, в свою очередь, мечтали запастись на холодное время года картошкой, мукой и салом. Сало, конечно же, было большой редкостью и потому на вес золота. Его продавали из-под полы, завышая цены и называя их шепотом, чтобы не дать конкурентам сбить цену и продать кусок солонины на ползлотых дешевле.

К Шубину и Астафьеву тоже подходили такие вот продавцы и спрашивали, не хотят ли они обменять сапоги или патроны на сало. Разведчики гнали от себя одного барышника, но к ним тут же подходили другие. Как успел заметить Глеб, на толкучке было немало и военных. Среди местного населения то тут, то там мелькали серые шинели солдат и офицеров из мотопехоты и артиллерии, темные комбинезоны танкистов. Один раз в серой массе людей мелькнуло знакомое Шубину лицо, но тут же пропало, затерявшись среди толпы. Глеб никак не мог вспомнить, где он видел этого человека, и вскоре забыл о нем.

Катажину Кароль Шубину показал первый же поляк — парень-подросток, которого он о ней спросил.

— Как увидите самую красивую пани на этом рынке, так это она и будет, — добавил паренек и усмехнулся. — А вам она зачем? Если хотите обменять тушенку на валенки, то я и сам вам возьмусь помочь с этим делом. Ну, а если, — парень с неким намеком подмигнул Глебу, — по какому другому вопросу, то найдете ее вон за тем рядом, — указал он направление.

Зря, конечно, Глеб отнесся скептически к оценке внешности пани Кароль. Молодая женщина и впрямь оказалась красавицей. Черноволосая, с тугой косой, обвивающей лоб, она мало походила на тех пани, которых видел Глеб во Львове. С пышной грудью, тонкой талией, с черными бровями вразлет и алыми губами, она была больше схожа с украинскими женщинами, чем с тщедушными белокожими польками. Кто знает, возможно, ее мать или бабка и была или украинской дивчиной, или казачкой, вышедшей в свое время замуж за польского пана. Про таких женщин обычно говорили, что в них кровь смешана с молоком, оттого они и так привлекательны для мужского взгляда.

— На Украине, как я слышал, — наклонился к уху Глеба Астафьев, пока они издалека рассматривали пани Кароль, — таких женщин зовут бесовками или чертовками. Они одним своим видом возбуждают…

— Ты, я смотрю, тоже на нее глаз положил, — усмехнулся Шубин.

— Нет, это я просто как пример говорю, — сконфузился Ренат.

Глеб не ответил и, решительным шагом, раздвигая людей руками, направился в сторону «чертовки».

— Хорошо идет торговля, пани? — поинтересовался Шубин у торговки, переходя на польский язык.

— Мы с вами знакомы, пан поручик? — Сначала Катажина бросила на Глеба настороженный взгляд, но, увидев перед собой симпатичного военного, кокетливо улыбнулась, показав идеально ровные и белые, но несколько мелкие зубки.

— Капитан Шубин, — представился Глеб и увидел, как загорелись глаза у пани Кароль, когда он назвал свое звание. — Глеб, — добавил он, чтобы окончательно закрепить интерес к себе.

— Катажина, — представилась и Кароль.

— Теперь можно считать, что мы знакомы, пани Катажина, — улыбнулся Глеб.

— Очень приятное знакомство. — Красивые темные глаза польки заискрились, и ее улыбка стала еще обаятельней. — Пан Глеб хочет что-то купить для своей женщины? — указала она рукой на разложенные перед ней предметы женского белья. — У меня только самое лучшее. В этом захолустье вы ничего лучше не найдете, — проворковала она.

Глеб даже не стал смотреть на белье. Оно его не интересовало. Зато он так и впился глазами в саму продавщицу, делая вид, что она ему более интересна, чем то, что она продает. Кароль, заметив, куда направлен взгляд капитана, наклонившись к Шубину, прошептала:

— У пана поручика нет женщины и ему некому подарить такую красоту?

— Вы угадали, пани, — улыбнулся ей Глеб.

— А у вашего товарища? — Торговка посмотрела куда-то за спину Шубину и кивнула в сторону Астафьева, топтавшегося рядом и тоже не сводившего глаз с прекрасной пани.

— И у него тоже некому, — развел руками Шубин, словно сожалея о таком совпадении, и добавил: — К тому же он не говорит по-польски.

— Жаль, — делая вид, что разочарована таким положением дел, вздохнула пани Кароль. — У таких красивых мужчин обязательно должна быть женщина, — улыбнулась она и многозначительно посмотрела на Глеба. — Но я понимаю — война. У мужчин она отняла женщин, у женщин — мужчин… Я сама вдова, — как бы между прочим заметила она и снова бросила томный взгляд на Шубина.

— О, я сочувствую пани, — ответил Шубин, хотя отлично знал, что она лжет. Он тоже наклонился к ней через прилавок и негромко спросил: — Когда мы можем поговорить наедине, пани Кароль? Мне надо узнать от вас кое-что важное.

Полька вдруг перестала улыбаться и, отодвинувшись от Шубина, спросила:

— Кто сказал пану мою фамилию?

— Прохор Савин, — специально соврал Шубин, чтобы увидеть реакцию польки на это имя.

— Проша… — В глазах Кароль исчезла подозрительность, и она снова улыбнулась своей кошачьей улыбкой. — Проша хороший мужчина, но мы с ним расстались, — делано вздохнула она и добавила: — Я узнала, что он встречается с еще какой-то другой женщиной, какой-то санитаркой, кажется, и сказала ему: уходи, у нас нет с тобой будущего.

— И он ушел от такой красивой женщины?

— Ах, ну что вы, — закокетничала полька, поправляя прядь черных волос, упавших на ее лоб. — Какая же я красивая. Вы не видели меня до войны…

— Так что насчет того, чтобы встретиться и поговорить? — нетерпеливо перебил женщину Глеб. — Хотелось бы прямо сейчас.

Пани Кароль снова насторожилась. Она, как понял Глеб из разговора, совсем даже не была глупой женщиной. Неплохо играла и была жадной и развратной — это да. Но никак не глупой.

— Отчего же такая спешка? — поинтересовалась она и, кивнув на Астафьева, спросила: — Ваш друг тоже с вами?

— Да, — кивнул Шубин.

Польки задумалась, потом снова спросила:

— Вам ведь только поговорить?

— Только поговорить, — уже серьезно и без улыбки ответил Глеб и добавил: — О Прохоре Савине и Валерии Тиуне. Вы ведь знаете Валерия?

Кароль поморщилась. Теперь, когда она поняла, что не она сама интересует Шубина, а ее отношения с названными им военными, ей нечего было скрывать свое истинное лицо, и она заявила:

— Да, знаю. И не только этих двоих. Ко мне вообще много кто ходит. В основном офицеры, — нахально улыбнулась она. — Надо же бедной вдове как-то жить в этом бардаке, — обвела она рукой вокруг себя. — Хотите поговорить — платите. Или приходите после того, как торговля закончится. Ради какого-то там разговора я не собираюсь оставлять прилавок и терять барыш.

— Придется, — вздохнул Глеб. — Иначе я арестую вас, пани Кароль, как пособницу гитлеровских оккупантов.

— Как… Как вы смеете! — задохнулась от возмущения торговка. — Вы не имеете права…

— Имею, — заверил Шубин, хотя и знал, что блефует. Ему надо было просто напугать польку и вынудить ее рассказать ему всю правду. — Отведу вас куда следует, и придется вам отвечать на очень неудобные для вас, пани Кароль, вопросы. Откуда, например, у вас это кружевное белье, которым вы торгуете? Не с убитых ли немцами еврейских женщин? Какие у вас были отношения с немецкими офицерами во время оккупации вашего города? Думаю, найдутся и другие интересные вопросы…

Шубин перечислял и перечислял вопросы, которые могут быть заданы польской женщине во время допроса, и та все больше и больше бледнела и, уже не скрывая своих чувств, с ненавистью смотрела на Шубина.

— Хорошо, — резко и зло, словно выплюнув ему в лицо слова, прервала она Глеба. — Я только соберу вещи…

Скидав товар в сумку, Кароль подхватила ее и стала пробираться сквозь толпу к выходу с площади. Глеб и Астафьев едва поспевали за ней и дивились, как легко эта женщина тащила свою, казалось бы, неподъемную для такого нежного существа поклажу. Жила пани и вправду совсем рядом с рынком — в двухэтажном доме в просторной двухкомнатной квартире.

— Просто удивительно, что к вам, пани Кароль, никого не поселили, — заметил Шубин, входя в чистую, уютную и теплую комнату.

— Хотите поселиться? — усмехнулась полька.

— Нет, не хочу, — честно ответил Шубин и добавил: — Знаете, я не хотел бы иметь такую квартирную хозяйку.

— Поэтому решили меня арестовать, — зло процедила сквозь зубы Кароль.

— Пани, вас никто пока что не арестовывает. Мне просто надо с вами поговорить, — спокойно ответил Шубин.

Оставив сумку у дверей, полька села в кресло у окна и в ожидании вопросов воззрилась на разведчиков, не предложив им при этом сесть.

Глеб с Ренатом, собственно, и не нуждались в приглашении. Шубин сел в кресло напротив хозяйки, а Астафьев сел на стул, поставив его возле выхода из комнаты.

— Не бойтесь, не убегу, — насмешливо сообщила полька, обращаясь к Ренату, хотя и знала, что он не понимает по-польски.

Но Астафьев никак не отреагировал на ее слова, и она обратилась к Шубину, который не очень-то торопился ее допрашивать, а просто сидел и наблюдал за ней.

— Так что же? Вы будете меня допрашивать?

— Нет, не буду, — неожиданно для Кароль улыбнулся Шубин. — Я ведь сказал, что хочу просто поговорить с вами о ваших знакомых. А вы устроили истерику. Чтобы привести вас в чувство, я и пригрозил вам, что отведу в КГБ.

— Вы не собирались этого делать? — спросила Кароль, глядя на Шубина с подозрением.

Глеб покачал головой.

— Нет, пани, не собирался.

— Так какого черта! — вскочила она, но, увидев серьезное и решительное выражение лица Астафьева, смотревшего на нее, снова села. — Спрашивайте, — вздохнула она. — Но сразу скажу, что с обоими я уже закончила отношения. Да и отношений-то, собственно, никаких не было, — усмехнулась она.

— Когда вы в последний раз видели Прохора Савина? — задал вопрос Глеб.

— Вчера утром, — сразу же ответила Кароль. — Он ночевал у меня, а утром я его выгнала. Сказала, чтобы больше не приходил.

— Почему? Он вас не устраивал?

— Какая вам разница, почему? — пожала плечами полька. — Если хотите, то да, не устраивал. А причина неважна.

— Он сразу ушел или пытался вас уговорить не отказываться от встреч с ним?

— Конечно же, пытался, — фыркнула Катажина, закинув ногу на ногу, и спросила: — У вас нет сигарет?

— Я не курю, — ответил Глеб.

— А у вашего… Хм, друга?

— Тоже нет, — ответил за Астафьева Глеб.

Хозяйка встала и, подойдя к красивому резному столику у окна, выдвинула один из его ящичков и вынула из него сигареты. Тонкие дамские сигареты, явно иностранного происхождения. Закурила и снова села в кресло.

— Я была категорична, и он… как это говорят по-русски — психанул? — посмотрела она на Глеба. — Хлопнул дверью и ушел. Больше не приходил.

Глеб, который все это время наблюдал за полькой, понял по ее поведению и спокойному голосу, что она говорит правду: Савин действительно ушел и не возвращался к ней после своего ухода.

— Вчера к вам приходил Валерий Тиун, — продолжил говорить Шубин. Он посмотрел на Кароль, и она кивнула, подтверждая его слова. — Во сколько он приходил и когда ушел от вас?

— Пришел, не помню точно во сколько, — затянувшись, ответила полька. — Я еще торговала, значит, примерно часов в пять вечера. Но он меня увел, и мы пошли ко мне. Кстати, он меня тоже спрашивал про Прошу, — заметила она и рассмеялась. — Рассердился на меня, когда я сказала ему, что он ночевал у меня той ночью. Сам-то он пропал куда-то на два дня и не появлялся. Когда я спросила его, где он был, то сказал мне, что это не мое дело.

— Он был под арестом, — сам не зная почему, вдруг сказал Шубин.

— Вот как? Он провинился? Не похоже на Валери. Он такой правильный. Представляете, предлагал мне выйти за него замуж!

Кароль снова рассмеялась.

— Это так смешно? — нахмурился Шубин.

— Конечно, — насмешливо произнесла Катажина. — Если бы он знал, со сколькими мужчинами я переспала, то не стал бы этого делать. Он такой правильный, — повторила она. — Так за что его арестовали?

После этих слов Шубину расхотелось отвечать польке, и он вместо ответа задал следующий вопрос:

— Так во сколько он ушел от вас?

— Недолго он у меня пробыл. Ушел часов в семь вечера или около того, — после недолгой паузы ответила Кароль. — Мы с ним поговорили. Я рассказала ему, что Проша у меня ночевал и что я его выгнала. Потом сказала, что и с ним тоже встречаться больше не буду. Он спросил почему, и я сказала, что просто потому, что он мне надоел. Валери обиделся и тоже ушел, хлопнув дверью. — Полька рассмеялась и добавила: — Какие вы, русские, смешные. Вы всегда хлопаете дверью, когда вам отказывают?

Шубин не ответил. Он сидел и задумчиво смотрел в окно. По всему выходило, что пани Кароль не врала и рассказала ему все, как было на самом деле. Может, ей было просто приятно описывать, как легко она дает от ворот поворот своим ухажерам, а может, действительно испугалась, что если начнет юлить, то Шубин и вправду ее арестует.

— Хорошо, — наконец сказал он и посмотрел на часы, которые висели на стене. — Мне надо идти. Но если у меня еще появятся к вам вопросы, то я обязательно вернусь, чтобы их вам, пани Кароль, задать.

— А что, собственно, произошло? — Полька встала и, подойдя к окну, потушила недокуренную сигаретку о дно изящной фарфоровой, в виде цветка кувшинки, пепельницы. — С чего это вас вдруг заинтересовало, во сколько и кто ко мне вчера приходил, кто у меня ночевал и вообще…

— Этого я не могу вам сказать, — оборвал Глеб женщину и направился к выходу, но вдруг остановился и, развернувшись, прошагал обратно в комнату, встал возле хозяйки квартиры и сказал: — Кстати, пока я еще не ушел. Скажите, кроме Тиуна и Савина — с кем вы еще делили постель?

Глаза польки блеснули насмешливым огоньком, и она, прищурившись, дерзко спросила:

— Вам написать список или перечислить устно? Долго перечислять придется. А писать… Так я не всех даже по именам помню, а по фамилиям — тем более.

Глеб вздохнул. Он и сам понимал всю бесполезность своей просьбы. Даже если бы эта женщина и знала всех, с кем она за этот месяц встречалась, то все равно не сказала бы обо всех. Не зря ведь к ней до сих пор никого не подселили, и никто не интересовался тем, откуда у нее взялось для продажи дорогое женское белье.

«Получается, что не очень-то она и боится попасть на допрос в особый отдел, — подумал Глеб. — Но и не врала, когда рассказывала о Тиуне и Савине. Если бы она знала, что Савина убили и сама была замешана в этой истории, то я бы сразу заметил это и по ее лицу и по тому, как она бы себя в этом случае держала. Одно дело торговать собой и неясного происхождения вещами, а другое — быть замешанной в убийстве советского танкиста».

Глеб молча кивнул женщине и вышел из квартиры.

— И что? — тронул его за плечо Астафьев, когда они вышли из дома, в котором жила Кароль. — Ты думаешь, она говорит правду?

— Думаю, да, — ответил Шубин. — Нам с тобой надо поторопиться, — добавил он, снова посмотрев на наручные часы. — Розанов ждет меня с докладом, а мы с тобой занялись тем, чего он нам не поручал. Давай сделаем так. Ты сейчас пойдешь к майору Бабенко и узнаешь у него, как обстоят дела с диверсионными группами на участках наших соседей, а я побегу в госпиталь и переговорю с доктором по поводу вскрытия.

— Ты не спросил у меня, что я узнал о Савине, — напомнил Астафьев.

Глеб остановился и посмотрел на него удивленными глазами.

— Разве я не спросил? — Он с недоумением покачал головой и сказал: — Наверно, так и есть. У меня сейчас в голове черт-те что творится. Сутки не спал. А что, есть что-то интересное?

— Насчет интересного — это ты решай сам. Но характер у этого Прохора Савина, оказывается, был плохим. Никто о нем ничего особо хорошего не рассказал.

— Что так? — нахмурил брови Шубин.

— Как водитель-механик он был, конечно, первоклассный. И танк как свои пять пальцев знал, и в бой машину водил в первых рядах, за соседнюю броню не прятался. Но вот как боевой товарищ он был, мягко говоря, никакой. Единоличник он был. Никогда ни с кем ни куревом, ни хлебом не делился. О себе редко рассказывал, а если и рассказывал, то только о своих победах над женским полом.

— Оно и видно, какие у него были победы, — хмыкнул Шубин.

— Бахвал он был, это точно, — согласился Астафьев. — Но была у Савина еще одна страсть. Очень он любил что-нибудь дефицитное доставать, а потом офицерам и командирам продавать.

— Даже так? — удивился Шубин. — За деньги, что ли?

— За деньги, — ответил Астафьев. — Он и свою зарплату не очень-то тратить любил, все копил. На что только — непонятно. Говорят, что он большую часть денег, что ему выдавали и которые он получал с продажи продуктов, курева и кое-каких других вещей, отправлял матери.

— А сам-то он откуда? — спросил Глеб.

— Из Сибири. Из какой-то таежной деревни. Говорят, что его отца в свое время раскулачили и сослали в те места на жительство.

— Ага, теперь понятно, откуда у Прохора такая любовь к деньгам и накопительству, — усмехнулся Шубин. — Еще что ты узнал?

— Узнал, с кем Савин имел дело и у кого весь этот дефицитный товар добывал. Говорят, что он снюхался с каким-то не то поваром, не то еще с кем-то из служащих при полевой кухне и постоянно, как только выпадала такая возможность, бегал к нему.

— Ну, это логически можно вычислить. Дефицит можно раздобыть у кого-то из хозяйственников. У кого же еще? Те, которые на передовой, они как птицы небесные… А конкретно у кого он все брал или покупал? Кто-нибудь это знает? — поинтересовался Глеб.

— А вот это я не успел разузнать, — с досадой ответил Астафьев. — Времени не хватило. Думаешь, что это важно? Ну, так можно вернуться позже и еще поспрашивать.

— Не знаю, важно или нет, — пожал плечами Шубин. — Ладно, давай сделаем так. Ты сейчас, как и договорились, иди к Бабенко, а потом ступай к Розанову. Я сбегаю по-быстрому в госпиталь и тоже к нему приду.

Когда Глеб зашел в госпиталь, Кораблев Адриян Силантьевич, главный врач госпиталя при бригаде Слюсаренко, был занят. Даже во время затишья к нему приходили бойцы за помощью и лекарствами. Несмотря на то что раненых сейчас в госпитале было немного и все в основном легкораненые и выздоравливающие (остальных раненых отправили в тыл на излечение), работы у медперсонала тем не менее хватало. Бойцы, постоянно находившиеся то в окопах, то в холодных, неотапливаемых помещениях, постоянно простужались и болели. Кроме того, многие танкисты и красноармейцы мучились животами. У некоторых бойцов от сырости и антисанитарии начинали гноиться раны, которые в другое время можно было бы посчитать незначительными и не заслуживающими особого внимания.

— А, капитан Шубин… — Доктор чуть склонил голову набок и по-доброму улыбнулся Глебу, рассматривая его сквозь стекла круглых очков. — Я смотрю, у вас радуга уже по всему лицу разлилась. Это хороший признак — значит, скоро заживет. Хотите, я вам мазь чудодейственную приготовлю? Еще быстрее все пройдет. Приходите через часок, и я вам ее выдам уже готовой.

— Нет, доктор, спасибо, не надо. И так все заживет. Не в первый раз, — отказался Глеб. — У вас и без моего лица работы хватает.

— Хватает, капитан, хватает, — согласился Кораблев. — А вы, я так понимаю, зашли узнать насчет тела. Так?

— Да, хотелось бы узнать, — подтвердил Глеб. — Вы ведь уже сделали вскрытие?

— Сделал, — нахмурился и стал серьезным Адриян Силантьевич. — Отчет пока не писал, не до бумажек мне пока. Вечером нацарапаю. А вам что, срочно надо?

— Мне лично — нет. Но капитан Розанов начнет с меня требовать, чтобы я предоставил ему именно письменный отчет. Вы ведь сами знаете, особый отдел…

— Знаю, можете не продолжать, — махнул рукой Кораблев. — Хорошо. Сейчас напишу. Не подробно, но самое главное. А то ведь с Розанова станется и самому ко мне прийти. Будет стоять над душой, пока свою бумажку не получит. А у меня и так времени в обрез. Так что лучше уж я сейчас быстренько и кратенько вам нацарапаю.

Кораблев сел за стол и начал писать быстрым размашистым почерком. Исписав один лист, взял второй, потом третий…

«Ничего себе — кратенько, — подумал Шубин, наблюдая за доктором. — Три листа как минимум уже исписал. А сколько будет листов, если не кратенько?»

В итоге получилось четыре листа.

— Вот, передайте капитану Розанову, — протянул доктор листочки Шубину. — С бумагой, скажете, у нас дефицит, поэтому пусть на более пространное заключение не рассчитывает. Скажете, что Кораблев, мол, сделал все, что мог. В принципе, все нужное для расследования тут описано.

— Спасибо, Адриян Силантьевич, — поблагодарил Шубин. — А если коротко, то когда наступило время смерти и от чего?

— Если коротко, — устало вздохнул Кораблев, — то смерть наступила между семью и девятью часами вечера от удушения тонкой веревкой или шнуром. Это все, что я могу сказать на данный момент. Я не судебный эксперт, и у меня в госпитале нет специального оборудования для более точного анализа орудия убийства, — заявил доктор. — Могу только сказать, что время убийства я устанавливал исключительно по состоянию самого тела и по количеству переваренной в желудке пищи. Все, капитан, прошу прощения, но я не могу больше с вами разговаривать. Меня ждут больные.

Не прощаясь, Кораблев широким шагом вышел за дверь кабинета, оставив Глеба обдумывать выданную ему информацию.

Астафьев уже ждал Шубина на крыльце дома, в котором располагался штаб бригады.

— Ты у Розанова еще не был? — подходя, спросил у него Глеб.

— Нет. Решил тебя дождаться, — ответил лейтенант. — Да и сообщить-то мне ему, собственно, нечего. Майор Бабенко при мне созванивался с соседними разведчастями, и те сообщили, что пока ничего подозрительного на их территории не наблюдается. Они, мол, будут и дальше осматривать местность, но скорее для того, чтобы только подтвердить отсутствие какой-либо диверсионной группы на их участках. Розанова, как мне кажется, вообще мало интересует именно эта информация.

— Да, я тоже думаю, что ему весь этот сыр-бор с диверсантами нужен был, чтобы отвлечь внимание майора Першина от другой версии, — согласился с товарищем Шубин.

— Ты думаешь? — удивленно посмотрел на командира лейтенант.

— Думаю, — кивнул Глеб. — Но пока что я тебе свои мысли вслух высказывать не буду. Пока, — добавил он и постучал в дверь комнаты, где располагался кабинет Розанова.

— Войдите! — отозвался на стук незнакомый голос.

Шубин и Астафьев вошли. Астафьев вошел в кабинет первым, Глеб, чуть замешкавшись, шагнул следом. Самого Розанова в кабинете не было, за его столом сидел незнакомый Глебу младший лейтенант и что-то быстро печатал на машинке.

— Привет, Олег, — поздоровался с ним Астафьев. — А где сам?

— Привет, Ренат, — улыбнулся и встал навстречу разведчикам младший лейтенант. — Давно тебя не видно было, — протянул он руку Астафьеву, но тут же, увидав за его спиной Шубина, вытянулся: — Капитан Розанов вышел двадцать минут назад по срочному делу. Но скоро должен вернуться, — не очень уверенно доложил он.

— Хм, а куда он вышел? Из здания он не выходил, это точно, — заметил Астафьев. — Я минут двадцать примерно на крыльце стоял, тебя ждал, — повернулся он к Шубину. — Никто не выходил, иначе бы я заметил.

— Значит, где-то в штабе должен находиться, — предположил младший лейтенант. — Да вы проходите, садитесь, — пригласил он, указывая на несколько потертых стульев, стоявших у стены. — Капитан говорил, что к нему должны подойти, и велел, чтобы его подождали. Сказал, что отлучится ненадолго.

Ждать Розанова пришлось минут двадцать. В кабинет он не вошел, а буквально-таки влетел и сразу же кинулся к младшему лейтенанту, не обращая внимания на Шубина и Астафьева, которые при его появлении встали со своих мест.

— Жуланов, ты все напечатал, что я просил? — подбежал он к столу своего помощника.

— Так точно, товарищ капитан, — протянул тот ему кипу каких-то листов. — К вам пришли, — кивнул Жуланов в сторону разведчиков.

— А, Шубин и Астафьев, — озадаченно посмотрел на них Розанов, широким шагом прошагал к своему столу и сел за него. Положив листочки перед собой, он стал их бегло осматривать, но потом, видя, что Шубин и Астафьев все еще стоят на месте и не торопятся к нему подойти, посмотрел на них и раздраженно сказал, глядя в основном на Глеба: — Что вы мне можете сказать?

— Я принес заключение от Кораблева, — ответил Шубин.

— А я записку от майора Бабенко, — в тон Глебу ответил и Астафьев.

— Давайте их сюда, — не вставая с места, протянул руку особист.

Шубин забрал записку у Астафьева и, подойдя к столу, передал ее и отчет о вскрытии Розанову.

— Вы уже разговаривали с товарищами Савина? — спросил Шубин у капитана.

— Не только разговаривал, но и нашел среди них убийцу, — заявил Розанов.

Глеб видел, как распирает особиста от осознания того, что он так быстро провел следствие и обнаружил виновного.

— Вы арестовали командира танка Тиуна? — взволнованно спросил Шубин.

— Пока что я задержал всех троих, — ответил Розанов, и тут до него дошло, что Глеб назвал ему фамилию командира танка, на котором Савин был водителем-механиком. — Откуда вы узнали фамилию подозреваемого?

— Я разговаривал с командиром взвода, в котором служат Тиун и Савин, — честно ответил Глеб. — Вернее, Савин служил до своей смерти, — уточнил он.

— А я вам разве давал такое задание? — с не предвещавшим ничего хорошего прищуром посмотрел на Глеба Розанов.

— Это была моя личная инициатива, — уверенно глядя в глаза особисту, ответил Глеб. — И хочу вам сказать, что это не Тиун убил Савина.

— Вот как? — Розанов стал и, обойдя стол, остановился рядом с Шубиным. — А вы в курсе, что у младшего лейтенанта Тиуна был роман с польской гражданкой?

— С Катажиной Кароль? Да, в курсе, — ответил Глеб и добавил: — Больше того, я знаю, что Савин также имел связь с этой пани. Знаю, что Тиун ревновал Савина к Кароль и что даже ударил его по лицу при всех, за что и был посажен взводным командиром под арест на двое суток.

— Как много вы узнали, однако, — усмехнулся Розанов. — Наверняка и то, что пока его командир находился под домашним арестом, Прохор Савин, воспользовавшись этим обстоятельством, ночевал у его возлюбленной и тем самым нанес своему командиру обиду. Обиду, — капитан снова прищурил глаза, — за которую тот отомстил, убив соперника.

— Тиун не убивал Савина, — снова уверенно сказал Шубин.

— А вот свидетели говорят совсем иное, — усмехнулся Розанов.

— Какие свидетели? Кто?

— Товарищи Савина. Танкисты из экипажа Тиуна. Я допрашивал их — и стрелка-радиста, и заряжающего. Они оба показали, что когда Тиуна выпустили из-под ареста, он появился в их землянке и спрашивал, где сейчас находится Савин. — Розанов подошел к столу и начал перебирать бумаги, которые он взял у своего помощника. — А, вот, нашел, — сказал он и протянул листок Шубину. — Читайте вот тут, — указал он пальцем место, которое Глебу надо было изучить.

Шубин прочел и, отдавая листок обратно Розанову, произнес все так же уверенно:

— Тиун не убивал Савина. Да, по показаниям стрелка-радиста и заряжающего, Тиун пригрозил убить Савина, как только он попадется ему на глаза, и сказал, что пойдет искать того. Что он наверняка сейчас у Кароль и там-то он его и придушит, гада.

— Тиун, прошу заметить, и сам не отрицал, что он говорил эти самые слова, — торжествующе посмотрел Розанов на Шубина, а потом и на Астафьева, как бы призывая и его в свидетели слов, сказанных командиром танка.

— Говорить и делать — это не одно и то же, — заметил Шубин. — Я встречался сегодня не только со взводным командиром Тиуна, но и с этой дамочкой — Катажиной Кароль.

Едва Глеб вновь произнес это имя и посмотрел прямо в лицо капитана, как тот, словно бы смутившись чего-то, отвел от него взгляд и отвернулся.

«Интересные дела, — мысленно усмехнулся Глеб. — Когда я первый раз назвал имя пани Кароль, я думал, будто мне показалось, что на щеках капитана вспыхнул румянец. Но похоже, что не показалось. Что ж, посмотрим, что он скажет, когда я представлю ему свои доказательства».

— И что же она вам такого сказала, что вы так уверенно говорите о невиновности младшего лейтенанта Тиуна? — уже без ехидства, но настороженно спросил капитан Розанов.

— Он пришел к ней на рынок около пяти часов вечера, — ответил Шубин. — Что, в общем-то, совпадает со временем, о котором говорят свидетели. — Глеб кивнул на листок с показаниями, которые Розанов все еще держал в руке. — По их словам, Прохор Савин ушел на кухню за едой примерно около трех часов дня, а Тиун приходил и искал Савина примерно через час после его ухода — часа в четыре или в начале пятого. Так?

— Все правильно, — заглянув в документ, ответил Розанов. — И что?

— Пани Кароль сказала мне, что когда Валерий Тиун нашел ее на рынке, то было примерно около пяти часов. Что тоже вполне вероятно, так как, чтобы дойти до города, а вернее до рыночной площади, от позиций, где находились танкисты второго батальона, как раз и надо затратить около получаса, — неторопливо объяснял Шубин. Видя, что Розанов уже теряет терпение, он добавил: — А сейчас — самое главное. От пани Кароль младший лейтенант Тиун ушел в семь вечера или, как она сама выразилась, «около того».

— Вот это «около того» меня и смущает, — зацепился за слова Розанов. — Наверняка эта пани… Кароль, не помнит точного времени, вот и сказала первое, что подвернулось на язык.

— Нет, она все сказала почти точно, — ответил Шубин. — Комвзвода, когда мы с ним разговаривали о Тиуне, в частности, сказал мне, что младший лейтенант пришел к нему в землянку, подавленный и расстроенный, в половине восьмого вечера и стал жаловаться на свою несчастную любовь и на предательство своей женщины, которая только что выгнала его из своего дома. Валерий целый час просидел у командира, прежде чем тот отправил его спать.

— Это ни о чем не говорит, — заметил Розанов. — Савина он мог убить и после того, как ушел от комвзвода. Встретить его где-нибудь по дороге, обманом вынудить отойти в лес, подальше от лишних глаз, и задушить без свидетелей. А потом вернуться к себе и спокойно лечь спать. Вы ведь читали в показаниях, что в землянку, в которой он жил вместе с другими членами экипажа, младший лейтенант вернулся в половине одиннадцатого вечера? Где, спрашивается, он все это время был?

— И что говорит по этому поводу сам Тиун? — спросил Глеб.

— Говорит, что гулял. Ходил в город, бродил под окном пани Кароль, потом еще где-то, не помнит точно, где и по каким улицам, — усмехнулся Розанов. — Когда человек говорит такие неопределенности, то сразу становится понятным, что он врет.

— Ну почему же сразу врет? — пожал плечами Шубин. — Он был расстроен обманом женщины, которую полюбил. Он ведь даже замуж ей выйти предлагал, чтобы все было по-честному. Очень порядочный человек этот Валерий Тиун.

Глеб снова заметил, как щеки Розанова пошли красными пятнами. По всей видимости, он сейчас злился. И действительно, особист, бросив на стол лист с показаниями, сдерживая гнев, проговорил:

— Мало ли кто кому замуж предлагает! Тем более — раз у Тиуна были такие серьезные намерения по отношению к этой польке, он мог в порыве гнева и ревности убить соперника.

— Время смерти не совпадает, — перебил капитана Шубин.

— Что? — не сразу понял смысл сказанных Шубиным слов Розанов.

— Я принес вам заключение о вскрытии от доктора Кораблева, — ответил Глеб. — В нем указано точное время наступления смерти Савина. Точное, потому что прошло совсем немного времени с момента убийства и до момента, когда было обнаружено тело. По заключению доктора, Савина убили в период от семи до девяти часов вечера.

Брови Розанова поползли вверх, и он, обойдя стол и сев на свое место, взял заключение Кораблева. Прочитал его, тихо ругая преотвратительный почерк всех вместе взятых эскулапов, а потом еще минуты две сидел неподвижно. Видимо, переваривал новую информацию. Наконец сказал, постучав пальцем по медицинскому заключению:

— Или тут какая-то ошибка, или кто-то из тех двоих врет. Прикрывает Тиуна, создавая ему ложное алиби. Я допрашивал подозреваемого и отлично видел, как он старается вывернуться и отвести от себя подозрения. Тут написано, — капитан снова постучал пальцем по листку, — что Савин был задушен чем-то вроде шнурка или тонкой веревкой. Так вот. Такую тонкую веревку я нашел у Тиуна. Перед тем как поместить под арест, мы его обыскали, и в кармане была обнаружена вот эта веревочка.

С этими словами Розанов полез в ящик стола, достал оттуда бумажный пакет и высыпал все его содержимое на стол. Среди прочей мелочовки, которую обычно таскали с собой в карманах все солдаты, Шубин увидел тонкую веревочку.

— Можно посмотреть? — спросил Шубин.

— Пожалуйста, — ухмыльнувшись, разрешил Розанов.

Поднеся веревочку как можно ближе к окну, Глеб внимательно осмотрел ее и уверенно заявил, глядя в глаза Розанову:

— С ее помощью никого нельзя удушить, капитан.

— Отчего же нельзя?

— Она вся гнилая. Смотрите.

Шубин, взяв веревку двумя руками, потянул ее концы в разные стороны, и веревка тут же порвалась.

— Вы что наделали! — кинулся к нему Розанов. — Вы уничтожили улику, капитан! Да я вас… Вас под трибунал за такие дела надо! — задохнулся он от гнева.

— Меня уже не один раз пытались отдать под трибунал, — спокойно ответил Глеб. — Но любой профессиональный эксперт на моем месте сказал бы вам то же самое — этой веревкой нельзя удушить даже мышь, не то что здорового и сильного человека, который к тому же наверняка сопротивлялся, когда его душили. Вы ведь читали заключение. На руках Савина, а вернее, на его ладонях при осмотре были выявлены следы, которые свидетельствуют…

— Не надо меня учить, капитан Шубин, как мне выполнять свою работу! — покраснев от накатившей на него злобы, рявкнул Розанов. — Занимайтесь своим делом. Вы свободны, — указал он Глебу и Астафьеву на двери.

Но Шубин не торопился уходить.

— Если вы будете настаивать на виновности Тиуна, я буду вынужден написать рапорт, в котором изложу свою версию убийства. И приведу в нем слова свидетелей, которые подтверждают, что во время убийства Валерий Тиун не мог физически находиться рядом с убитым Прохором Савиным, — спокойно и четко произнес Глеб и только после этого направился к двери.

Когда они с Астафьевым вышли на улицу, Ренат остановил Глеба.

— Погоди, — взял он друга за руку. — Да постой же ты минуту! — Шубин остановился. — Мне тут, пока вы с Розановым бодались, в голову пришла одна мысль. А не мог этот Савин быть действительно немецким шпионом? Посуди: сам он из семьи раскулаченного кулака. Это первое. Второе — его частые отлучки из расположения взвода. В конце концов, Савин мог прикрывать свою деятельность тем, что он якобы где-то добывает дефицитные продукты. Спекуляция — это, конечно, тоже преступление, но за нее не расстреливают. Я вот ни разу не слышал, чтобы у нас в бригаде хотя бы одного солдата за такое дело привлекли к ответственности. Выдали нам сухпаек, а что мы там с ним делаем — сами съедаем, детям и вдовам отдаем или продаем кому-то, — никого это не интересует. Так? Мне кажется, что для Савина спекуляция была очень удобным предлогом, чтобы уходить в лесок или в город, там встречаться с каким-нибудь немцем и передавать ему сведения. Или, скажем, через ту же пани Кароль. Она — та еще штучка…

— Все так, — прервал монолог Астафьева Шубин. — И версия твоя тоже правильная. Но только в картину убийства она не укладывается. Если Савин был шпион, то почему его убили? И кто убил?

— Ну, кто-нибудь из наших же танкистов выследил, — не задумываясь ответил Астафьев. — А то, может, и вправду сами немцы убрали его как свидетеля. Стал не нужен — и убрали. Откуда нам с тобой знать о всяких шпионских делах? Это дела тайные…

Глеб покачал головой.

— Нет, не то ты говоришь. Если бы кто-то из нашей бригады выследил Савина, то обязательно бы донес на него командиру, а тот — майору Першину. По инструкции так положено. Сам знаешь, для чего это делается. Чтобы предателя могли взять с поличным и вынудили его рассказать о своей работе на врага. Немцы или их агенты, которые еще остались в городе, также не могли устранить Савина. Зачем убивать курицу, которая несет золотые яйца, если эту курицу ты хорошо кормишь и она исправно несется?

— Тоже верно, — вынужден был согласиться Астафьев.

— Я думаю вот что… Отойдем в сторонку, чтобы не мешать. — Глеб потянул Астафьева в какую-то подворотню, подальше от оживленной улицы и тротуара. — Я и сам думал на ту же тему, что и ты, но когда понял, что Савин не мог быть шпионом, то пришел к выводу, что он сам мог быть запросто убит шпионом. — Глеб на пару секунд замолчал, анализируя свой ответ, и добавил: — Или Савин был убит человеком, с которым у него были так называемые темные делишки, связанные со спекуляцией.

— Ну не пани же Кароль его убила, — хохотнул Астафьев. — Хотя она бабенка ушлая — может, и могла…

— Нет, убила, конечно же, не она сама, — улыбнулся и Шубин, живо представив себе, как Катажина душит в лесу Прохора. — А вот кто-то, кому Савин на хвост наступил, запросто мог это сделать. Скорее всего, Кароль тут вообще ни при чем. Его убил кто-то из наших, кто-то из бригады. А уж кто он — шпион, которого Савин шантажировал, или его подельник по темным торговым делишкам… Или, как вариант, еще один воздыхатель пани Кароль — тут уж дело такое. Можно только гадать, пока не узнаешь, кто убийца и каковы были его мотивы.

— Так, может, надо узнать сначала мотивы убийства, а потом уже по ним вычислить убийцу? — предположил Астафьев.

Глеб задумался, потом отрицательно покачал головой.

— Надо сначала установить, с кем вел свои спекулятивные дела Савин.

— Может, стоит вернуться и поговорить обо всех этих предположениях с Розановым? — предложил Ренат.

— Не думаю, что он станет прислушиваться к моему мнению после того, как я пытался ему доказать невиновность Тиуна. Он сейчас на меня злой как собака. Нет, Розанов не вариант.

— Тогда, может, пока нечем заняться, мы сами попробуем вычислить убийцу? А потом принесем его Розанову на блюдечке, — рассмеялся Астафьев.

— Ага, чтобы потом навеки стать для особиста врагом номер один, — усмехнулся Глеб. — Попробую поговорить с майором Першиным. Тем более что он сам меня приглашал заглянуть к нему вечерком. Не знаю, как ты, а я замерз и хочу есть.

— Я бы тоже не прочь заморить червячка и съесть слона, — улыбнулся Ренат. — Наверняка Толик затопил печь и дома сейчас тепло. Идем.