На протяжении всей поездки до поместья Тэвиша Шарлотта взирала на Мэттью глазами, которые он описал бы как мечтательные. Безусловно, причиной ее дурмана послужило виски, которым девушку угостила Ханна. И все же…

Ее внимательный взгляд томно скользнул по его лицу, задержавшись сначала на глазах, затем прошелся по линии челюсти, окинул то, что, как предположил мужчина, были уши, покосился на выбившиеся пряди из хвоста и наконец вернулся к глазам.

Пока Шарлотта досконально изучала его радужку, на ее губах заиграла мягкая, притягательная улыбка, вызвавшая в Мэттью бурю ярчайших эмоций. Зародившиеся переливчатые искры лишь усилились, когда ее внимание переключилось к его губам, поскольку она чуть надула свои, словно готовясь к поцелую.

Кровь в жилах Мэттью вскипела, повысив температуру тела до обжигающе горячей, и мужчина испугался, что оно начнет реагировать иным, более непозволительным образом. Сердце учащенно забилось в столь сладостном ритме, что от нахлынувшей медовой силы сделалось невыносимо. К тому же стоило ему представить, что поведение Шарлотты – не какой-то мимолетный, вызванный алкоголем каприз, а настоящая привязанность, как в душе забрезжила надежда, похожая на зыбкий мираж.

Эта девушка, рискнувшая жизнью ради его спасения, только обострила нестерпимое желание Мэттью и внесла еще большую сумятицу в его и без того запутанные чувства. И хотя поначалу он возмущался ее беспечным поступком во имя его освобождения от виселицы, повлекшим за собой ранение, в то же время мужчина испытывал безмерную благодарность. Храбрость Шарлотты и ее решимость протянуть ему руку помощи повергли его в благоговейный трепет. Ее неистовая сила, сокрытая под множеством слоев утонченности, всегда была одной из тех вещей, что влекли молодого человека к ней.

А теперь это страстное влечение переросло в необузданную потребность.

К сожалению, а может, и, к счастью, они ехали не одни. Изрядно захмелевшая Шарлотта устроилась между кузинами Уик, а Мэттью с восседавшем на его плече Пэном уселись на противоположной скамье. Рядом с ними, откинувшись на спинку, сидел Тэвиш, который примчался в Лондон после получения сообщения о возникшей неприятности с драгунами. Тэвиш рассудил, что безопаснее всего отправиться в его имение, а не везти посреди ночи пьяную и раненую Шарлотту в дом ее родителей. Ханна отправила Александру весточку с просьбой устроить все так, будто Шарлотта осталась у леди Каллиопы.

Судя по веселым ухмылкам Ханны и любопытству, проскользнувшему в чертах Софии, кузины Уик наверняка успели подметить возросший интерес Шарлотты. Мэттью уже давно не рисковал мельком глянуть на Тэвиша, который держался довольно скованно… словно отчаянно пытаясь не разразиться смехом.

Внезапно, не предупредив ни словом, Шарлотта подалась вперед… или, скорее, неопределенно качнулась в сторону Мэттью, а затем начала валиться на пол, но благо Ханна и София успели ее подхватить. Создавалось впечатление, что Шарлотта даже не заметила, как едва не оказалась на полу хорошо подрессоренного экипажа Тэвиша, вместо этого уставившись на Мэттью с блаженным выражением на лице.

– Мэттью, ваши глаза восхитительны, – произнесла Шарлотта слегка невнятно, а после неуверенно ткнула пальцем в его направлении. Несмотря на неразборчивость некоторых слогов и чрезмерную растянутость других, в целом речь звучала удивительно четко.

Мэттью одновременно пронзили жар, смущение и беспокойство. И хотя какая-то его часть почувствовала себя польщенной, мужчина переживал, что Шарлотта устыдилась бы, будь она в здравом уме и осознавая, что именно говорит на глазах у других.

– Весьма лестно с вашей стороны, леди Шарлотта, – ответил Мэттью, постаравшись придать голосу вежливый и исключительно нейтральный тон. – Ваши глаза также прекрасны, но вы, возможно, предпочтете закрыть их. Вам следует отдохнуть после ранения и наложения швов.

Шарлотта, видимо, пропустив мимо ушей его совет и по-прежнему указывая на него или, по крайней мере, в его сторону продолжила:

– Не представляю, как серые глаза способны излучать столько, столько, столько тепла. Такое искрящееся тепло. Рождественское тепло… – Шарлотта запнулась, словно подбирая нужное слово, а после неожиданно растянула губы в глуповатой ухмылке и торжествующе заявила: – Пусть будет просто тепло.

– Тепло! – громко поддакнул Пэн.

В плечо Мэттью ударился локоть Тэвиша, пока тот пытался сдержать смех, но безуспешно, поскольку из его глотки вырвался придушенный смешок.

Шарлотта с недовольной гримасой на лице покосилась на Тэвиша и заговорила слегка исказившимся голосом:

– Но разве его глаза не излучают тепло и уют? Вы посмотрите на них!

София ласково погладила Шарлотту по руке.

– Мэттью прав. Возможно, тебе следует поспать. У тебя выдался насыщенный день, а он врач. К нему стоит прислушаться.

– Хорошо, – с усмешкой согласилась Шарлотта. Она зевнула, подобно шотландской кошке, и снова откинулась на подушки. Ее сонные веки опустились, через несколько секунд голова прильнула к плечу Ханны, и в салоне раздалось тихое сопение.

Поначалу Мэттью изо всех сил отводил взор куда угодно, лишь бы не смотреть на Шарлотту, однако устремленные в его направление оценивающие взгляды других пассажиров свели на нет все усилия. Усевшийся на голову Мэттью Пэн наклонился и вперился в него янтарным глазом. Невзирая на настырного попугая и нежелательное внимание к себе, Мэттью не смог удержаться и время от времени искоса поглядывал на Шарлотту, вынуждая сердце биться сильнее.

К счастью, никто не нарушил устоявшееся молчание, и у Мэттью появился шанс разобраться, что заставило Шарлотту броситься под свинцовую пулю. И сердце, и мозг, казалось, боялись, что истина не оправдает их завышенных надежд.

Когда карета остановилась у поместья Тэвиша, Мэттью все сомневался в очевидном и таком невероятном выводе. Ханна подала ему знак отнести на руках крепко спавшую Шарлотту. В сложившейся ситуации подобное выходило за рамки приличий, но и Ханна, и София выступали здесь в качестве своего рода сопровождающих. Кроме того, Тэвиш и нанятые им люди ни за что не заикнулись бы о событиях сегодняшней ночи даже шепотом.

Несмотря на испытываемую боль в разодранном предплечье, полученную в результате бегства от разъяренного козла, Шарлотта ощущалась обманчиво хрупкой и весила гораздо меньше, чем животные, которых Мэттью приходилось таскать в ящиках. Но она вовсе не была хрупкой, а напротив, свирепее самой дикой пантеры.

Шарлотта прильнула к его груди, вынудив каждый мускул Мэттью затрепетать от нежности и потребности защитить – нет, не просто защитить, а укрыть. Позаботиться о ней. И не только в физическом, но и в гораздо более глубоком, всеобъемлющем смысле.

Их странная процессия, возглавляемая Тэвишем, двинулась через величественное сооружение. Мэттью следовал за покровителем, неся Шарлотту на руках. Пэн по-прежнему сидел у него на голове, имитируя нелепую шапочку из перьев, а Ханна и София завершали шествие.

Когда они, преодолев два лестничных пролета, наконец добрались до хорошо обставленной гостевой спальни, Мэттью ощутил легкое напряжение в спине. Он повернулся боком и осторожно протиснулся в открытую дверь, стараясь не подставить под удар голову или ноги Шарлотты. Пэн раздраженно присвистнул, когда его лаймово-зеленый хохолок прогнулся под дверной рамой. Позади суетились Ханна и София, однако Тэвиш задержался в коридоре, вероятно, чтобы дать Шарлотте возможность побыть в уединении.

Едва Мэттью осторожно опустил Шарлотту на перину, как послышался пронзительный голос Пэна:

– Банши-и-и!

Глаза Шарлотты резко распахнулись. Она пару раз растерянно моргнула, очевидно стараясь собраться с мыслями. Отблески свечей, которые держали кузины Уик, озарили ее радужки, продемонстрировав, что к ней вернулась способность здраво мыслить.

– О, мы прибыли к мистеру Стюарту. – Шарлотта выпрямилась, подобно рыси.

Мэттью стойко игнорировал то, как ее скоропалительное действие стянуло и без того заниженный лиф черного платья, но стоило ей зашипеть от боли, как все дурные помыслы, помимо нахлынувшей тревоги, развеялись.

– Будьте осторожны, не шевелите рукой слишком часто, – наставлял Мэттью. – И не снимайте новую повязку с раны.

– Как ты себя чувствуешь? – обратилась София к Шарлотте.

– Болит… и чувствую мягкость, будто голова утопает в удивительно пружинистом хлопковом пуху, – пояснила Шарлотта.

– Последнее – это точно из-за виски, – деловито заметила Ханна.

– Банши-и-и! – заорал Пэн.

Шарлотта осторожно повернула голову в сторону птицы, и ее рот растянулся в глуповатой ухмылке.

– О-о-о-о-о-о, ты сопровождаешь Пэна, чтобы он повидался с любимой обезьянкой?

– Бан-ши-и-и-и-и-и-и! – прокричал Пэн громче, чем прежде.

Мэттью почувствовал, как попугай скачет на его голове, с каждым требовательным прыжком все глубже впиваясь когтями в скальп.

– Боюсь, другого выбора мне не оставили, – вздохнул Мэттью.

– Хочу пойти с вами и посмотреть на их воссоединение, – твердо заявила Шарлотта, будто после огнестрельного ранения и выпитого виски это было самым очевидным решением… или, если задуматься, то причиной ее внезапного безудержного энтузиазма могло стать именно опьянение.

– Вам нужно отдохнуть, – убеждал ее Мэттью. – Утром вы сможете их увидеть.

Шарлотта обиженно надула губы, застав Мэттью врасплох, поскольку такого выражения на ее лице он не наблюдал даже в детстве. Похоже, хмель все еще преобладал над рассудком.

– Но я была свидетельницей их зарождавшихся ухаживаний с самого начала. И хочу понаблюдать за следующей главой.

– Банши. Любовь моя! – гаркнул Пэн, не способствуя разрешению ситуации.

Ханна же принялась похлопывать по перине с видом непреклонного командира.

– Ложись, кузина. Обещаю, что к утру страсть между Пэном и Банши не угаснет. Прислушайся к Мэттью. Ему отлично известно, что такое получить ранение, вроде твоего, и как их лечить.

– Но…

Ханна обрушила на подушку, набитую гагачьим пухом, очередной устрашающий удар. Шарлотта с округлившимися глазами уставилась на кузину, оценивая ее непреклонное выражение лица, затем испустила ребяческий вздох и драматично откинулась на кровать, пискнув от боли.

Мэттью тотчас же осмотрел ее повязку на следы кровотечения, но Ханна и не думала проявлять подобной щепетильности.

– Вот поэтому тебе и нужно оставаться в постели.

Шарлотта сморщила нос, но возражать не стала, вместо этого погрузилась в мягкую постель.

Удостоверившись, что Шарлотта не разорвала ни одного шва, Мэттью поспешил распрощаться с ней. Он безумно хотел излить перед ней душу, но не в присутствии зрителей и уж точно не в то время, когда принимать здравые решения ей мешает алкоголь. И разумеется, ему не стоило выпытывать у нее секреты, о которых она не пожелала бы поведать на трезвую голову.

– Бан-ши-и-и-и-и-и! – раздраженно воскликнул Пэн, впиваясь когтями в скальп Мэттью.

– Мы идем к ней. Клянусь! – Распахнув входную дверь особняка Тэвиша, Мэттью направился по гравийной дорожке к оранжерее.

– Банши! – вновь огласил криком безмолвную ночь Пэн, явно не удовлетворенный заверениями Мэттью.

– Тс-с-с! Ты разбудишь как домочадцев, так и студентов общежития.

Однако попугай не поддавался на уговоры и продолжал возмутительно верещать, даже когда Мэттью вошел в оранжерею. Едва только мужчина начал зажигать расставленные по углам здания светильники, голос Пэна сменился с требовательного на преисполненного любовью. Раздавшийся над головой шелест листьев подтвердил, что Банши их услышала. Мэттью повернулся в ту сторону, откуда доносился шум, и, конечно, в мягком свете свечей разглядел маленькую бледную мордочку обезьянки, выглядывающую из-за большого листа.

Банши скривила губы, обнажив зубы и состроив влюбленную гримасу. Пэн издал благодарный звук, а после, взмахнув крыльями цвета лайма, присоединился к возлюбленной.

Исполнив этим вечером невольную роль свата, Мэттью вернулся к свечам, намереваясь погасить их. Сегодняшний день и последовавшая за ней ночь тянулись бесконечно долго, и ему не терпелось отправиться в спальню, которой мужчина пользовался, оставаясь в имении Тэвиша. Он уже собирался задуть первую свечу, как его остановил мягкий голос:

– Не тушите свечи. Не сейчас.

По телу Мэттью одновременно прошелся озноб и разлилось тепло. Он крутанулся на каблуках, а после замер, будто прикованный к нагретому полу.

Шарлотта.

Девушка по-прежнему была облачена в платье с отрезанным рукавом, теперь напоминавшее о ее недюжинной храбрости. Черная ткань с необработанными краями резко контрастировала с ее бледной кожей, отчего та в мерцающем свете свечей казалась почти люминесцентной.

У Мэттью перехватило дыхание, что повлекло за собой мучительное давление в легких. Он попытался сглотнуть образовавшийся ком в горле, но движение мышц лишь усугубили ситуацию.

Шарлотта скользнула в его направлении, не столь изящной поступью, как раньше, и, пожалуй, слегка покачиваясь, но без риска бухнуться на пол. Приблизившись, она одарила его приветливой улыбкой, заставив сердце Мэттью екнуть.

– Вам не стоит находиться здесь, Шарлотта, – мягко произнес Мэттью. – Вам нужен отдых.

– Пф-ф! – Шарлотта взмахнула рукой и покачнулась, но, к счастью, успела принять устойчивое положение, прежде чем Мэттью прикоснулся к ее очаровательной фигуре. – У меня прострелена рука, а не ноги.

– К тому же вы употребили крепкий алкоголь, что, как мне показалось, случилось с вами впервые, – заметил Мэттью, надеясь, что не звучит как полный осел, объясняя вещи, о которых она способна догадаться сама.

– Верно, виски я попробовала впервые, – призналась она. – Он вселяет приятное, бодрящее ощущение. Ощущение свободы. Какая ирония. Пускай в шампанском и есть пузырьки, но именно виски делает человека игристым.

– Я бы ни за что не воспользовался вашим уязвимым положением, – торжественно сообщил Мэттью.

Шарлотта захихикала и тут же умолкла.

– Мой смех не имеет к вам никакого отношения. Вы мужчина, достойный доверия.

В душе Мэттью пробудились нежные чувства. Неужели ему доверилась Шарлотта? Это казалось каким-то чудом.

– Разумеется, я не причиню вам вреда, но мне не хотелось бы вынуждать вас делиться тайнами, которые вы, возможно, не желали бы разглашать, – пояснил Мэттью.

На ее лице вновь промелькнула ухмылка, всколыхнувшая, похоже, все его отброшенные ранее дурные помыслы. Благоуханный цветочный воздух теплицы вдруг сделался еще приторнее, тяжелее и жарче. Даже сквозь стрекотание обезьян до его слуха доносился стук собственного колотившегося сердца.

– Вас не беспокоит наша неподобающая встреча здесь наедине? – поинтересовалась Шарлотта.

– Слуги мистера Стюарта очень тактичны. Если кто-то и заметит нас, то ни единая душа не обмолвится об этом. Вашей безупречной репутации ничто не грозит.

Выразительные губы Шарлотты опустились на последней фразе.

– Если бы мне не приходилось заботиться о репутации, то я была бы действительно счастлива. Это чрезвычайно утомительно.

– Я испытал невероятное облегчение, когда разрушил свою, став врачом, – усмехнулся Мэттью.

– Это далеко не одно и то же. – Шарлотта сдвинула брови на пару мгновений, после чего, когда на ум пришли правильные слова, ее лицо расслабилось. – Моя безукоризненная моральная репутация – это совокупность всех достоинств, приемлемых для высшего общества. Без них я не имею ни ценности, ни пользы. Не гожусь ни для вынашивания наследников, ни для материнства. Словно запятнанная, испачканная вещь, выброшенная в мусор.

Мэттью ошеломленно уставился на девушку, услышав столь жестокие слова. Он всегда знал о зыбком положении леди в светских кругах, но никогда не рассуждал об этом с такой откровенной прямотой.

– Но, Шарлотта, вашу личность определяет не только репутация в высшем обществе, – промолвил Мэттью, едва осознав, что не использовал слово «леди» перед ее именем. – Вы замечательная, смелая, остроумная, умная девушка. Черт возьми, вы героиня, шагнувшая навстречу свинцовой пули ради моего спасения!

– Отличные черты, – согласилась Шарлотта, изогнув губы в иронической ухмылке, а после добавила: – Но для мужчины. Его честь предполагает все то, что вы приписали мне, а честь женщины состоит из кротости, смирения и, прежде всего, целомудрия. Зачастую качество, рассматриваемое как достоинство в мужчине, считается грехом для женщины.

Мэттью открыл рот, но с его языка не слетело ни слова. Он судорожно подыскивал нужные фразы, способные передать всю вопиющую несправедливость происходящего.

– Но сегодняшний полученный опыт доказал мне, что я родилась под счастливой звездой, в сравнении с другими представительницами моего пола, – продолжила Шарлотта, не дав Мэттью заговорить. – Я, будучи от рождения леди, могу использовать добродетель как оружие, подчиняя других своей воле, пока они стремятся защитить меня. Со мной обращаются как с прекрасной птицей в клетке, удовлетворяя любые капризы. Мне не требуется пробивать себе дорогу в жизни, предпринимая действия, за которые мир презирает женщин, или занимать должности, воспринимаемые людьми как незначительные потому, что эти обязанности в основном выполняют женщины. Пока я красива, тихо разговариваю по команде, а в остальное время помалкиваю, мною дорожат и оберегают.

– Ваша сила духа пленила меня навеки. – Мэттью, взяв ладонь девушки, крепко сжал ее. Он, намереваясь продемонстрировать, что в ней заключено нечто большее, чем ее добродетельная репутация, позабыл скрыть восхищение. – Меня поражает ваше мастерство управлять литературным салоном, ваш живой ум и, да, ваша доброта.

Шарлотта качнулась в его сторону, чуть не повалив их обоих, но Мэттью инстинктивно обхватил ее свободной рукой, предотвращая падение. Шарлотта вскинула на него зеленые глаза, источающие вожделение, которое он и не надеялся вызвать в ней.

– Вы поцелуете меня, Мэттью? – спросила Шарлотта. – Не потому, что это прилично или неприлично, а потому, что я хочу вас поцеловать?

На мгновение Мэттью показалось, что его сердце остановилось, но оно забилось вновь вместе с вырвавшимися наружу чувствами, напоминавшими острые, но такие сладостные осколки. Он мечтал сказать «да», прильнуть к ее рту, испробовать на вкус – нет, испить с ее губ.

– Я не могу, – слова вылетели из глотки с гортанным стоном.

Шарлотта отпрянула назад, а в ее изящных чертах промелькнула боль, вынудившая осколки внутри Мэттью разлететься на мелкие частицы.

– Я вам не нравлюсь? – произнесла Шарлотта ошеломленным и душераздирающе неуверенным голосом.

Хранимая долгие годы истина прорвалась из глубин души Мэттью с невероятной мощью, остановить которую ему было неподвластно.

– Я полюбил вас с тех пор, как впервые увидел в фойе дома ваших родителей. На вас было надето бледно-голубое шелковое платье, и вы стремительно спустились по лестнице, чтобы обнять брата. От вас исходила такая жизненная энергия, что во мне словно что-то пробудилось, и с тех пор эта часть меня живет лишь ради вас.

Бог ты мой. Неужели он набрался храбрости признаться? Мэттью казалось, что он выставил себя в роли влюбленного шута, несущего какую-то чересчур поэтическую чушь.

Однако Шарлотта не рассмеялась. Ее глаза расширялись, а губы сложились в идеальное «о». Мэттью понятия не имел, каким образом девушке удалось стать еще привлекательнее, но мужчина, несмотря на колотившееся сердце и затрудненное дыхание, держался неподвижно, отгоняя от себя мысли впиться в нее поцелуем. Чувства нарастали, пока он ждал, когда Шарлотта до конца осмыслит его любовную исповедь.

На лице девушке расцвела великолепная улыбка, а весь облик озарился внутренним светом. Она залилась звонким и полным жизни смехом, после чего неповрежденная рука обвилась вокруг его шеи, мягко привлекая мужчину ближе.

– Теперь вы действительно должны меня поцеловать, – сказала она таким же насыщенным и пьянящим, как и ее веселье, голосом.

Губы Мэттью оказались напротив ее губ, буквально на волосок друг от друга. Но он не шелохнулся, вместо этого выкрикнул обещание, забыв об их разных положениях, совершенно несхожих социальных кругах, и даже о вечно присутствующей угрозе со стороны его жестокого брата.

– Завтра, – прохрипел Мэттью. – Если ваше желание остается неизменным, то я поцелую вас завтра.

Танцующей походкой, словно озорная пикси, Шарлотта кинулась к двери оранжереи, но внезапно остановилась на пороге и взглянула на Мэттью изумрудными глазами, показавшимися ему зеленее, чем вся окружавшая их пышная растительность.

– Будьте здесь. В десять часов. И молитесь, чтобы не опоздать.

После чего Шарлотта растворилась в темноте. Мэттью не последовал за ней, зная, что охранявшие поместье Тэвиша люди обеспечат ей безопасность на обратном пути в главный дом. Он медленно опустился на каменную скамью и уставился в ночь, содрогаясь от случившегося всем телом, разумом, вплоть до самой души.

Что прямо сейчас произошло? Вспомнит ли Шарлотта об их завтрашней встрече? И если да, то как сильно она пожалеет о словах, произнесенных под дурманом виски?

Но одно было ясно, как белый день. Мэттью обязан явиться в эту самую оранжерею завтра в десять часов, – нет, без четверти десять.