— О, узнаю́ прежнего Даниэле! — отозвалась она с усмешкой. — А ты знаешь, что я это люблю, — так что будь добр, позволь мне мой маленький порок. Пепельница, кстати, стояла на том же самом месте, что и всегда.

Молча он взял обе чашки с дымящимся эспрессо и сел на стул напротив.

С Алисией его познакомила Франческа. Та тоже работала в «Кортанеро», хотя и в другой редакции: журналистка писала о Ватикане, где её ценили за объективные и взвешенные репортажи. Она располагала превосходными связями в Римской курии и регулярно обедала с директорами пресс-службы и ватиканской газеты «Оссерваторе Романо».

— Алисия, я искренне рад твоему визиту, — сказал он с улыбкой, глядя ей в глаза. — Но, как ты наверняка понимаешь, меня несколько удивляет, что ты появляешься у меня в этот обычный вторник утром. Насколько я помню, ты вообще-то никогда не бываешь на ногах так рано; Франческа как-то говорила, что тебя раньше одиннадцати не увидишь. Так зачем же ты здесь?

Улыбка исчезла с её лица.

— Я здесь из-за этих страшных убийств, о которых мы вчера писали.

— Конечно, убийства! — вспылил Варотто и хлопнул ладонью по стойке. — Надо было догадаться. Тебе вовсе не до меня; не тоска по мне не давала тебе спать, нет! Ловкая репортёрша просто использует личные связи, чтобы первой добраться до свежей информации.

У Алисии от изумления приоткрылся рот. Через мгновение её лицо потемнело.

— Говорят, ты был циничным грубияном, Даниэле, пока Франческа не сделала из тебя нормального человека. Я никогда в это не верила — когда я познакомилась с тобой, она уже взяла тебя под своё крыло. Но теперь у меня появляется представление о том, каким ты был прежде и каким, похоже, снова становишься.

Она перевела дыхание.

— Да, я репортёр. И, разумеется, когда речь идёт о серии убийств с религиозным подтекстом, я обращаюсь к следователю, который ведёт дело. Это моя тема. Но что касается личных связей — это ведь ты сам хотел держать дистанцию! Ты сказал мне тогда на похоронах, что пока не хочешь видеть людей, с которыми вы оба дружили. Я это уважала. Но это не значит, что я не думала о тебе. Не раз я размышляла, позвонить ли, — и так и не решалась.

Молча выслушав её, Варотто в очередной раз отметил, что эта хрупкая тридцатишестилетняя испанка была поистине красивой женщиной — и настоящим сгустком энергии.

Солнечные лучи, падавшие через окно, придавали её длинным тёмным волосам рыжеватый отблеск — наследство отца-галисийца, о чём она рассказала им с Франческой давным-давно, на одном из тех домашних ужинов.

— Прости, Алисия, — произнёс он с виноватым видом. — Ты права. Я думал, что не выдержу, и потому хотел отгородиться от всех. Извини… Итак, что ты хочешь узнать?

Алисия усмехнулась:

— Всё просто: что тебе удалось выяснить такого, чего мои коллеги ещё не знают?

ГЛАВА 16.

Ватикан. Апостольский дворец.

Этот человек мог бы сойти за одного из многочисленных немецких туристов, ежедневно наводняющих Рим, — если не считать того, что ни один из них никогда не оказался бы на том месте, где сидел он.

Одетый непринуждённо — джинсы, белая футболка, серый пиджак, — загорелый мужчина с длинными светлыми волосами до плеч пристально смотрел Папе Александру IX в глаза.

Его поведение при встрече поначалу удивило и Святого Отца, и префекта Конгрегации доктрины веры. Вопреки всякому протоколу Маттиас не стал дожидаться, пока кардинал его представит: без колебаний он подошёл к Папе и опустился перед ним на колени.

— В смирении и раскаянии признаю́, что совершил страшное. Боже, будь милостив ко мне, грешному.

Тут Фойгту, наблюдавшему эту сцену от двери с приоткрытым ртом, стало ясно: немец четыре года ждал отпущения за свой тяжкий грех.

И Папа, судя по всему, осознавал всю значимость этого мгновения, — ибо поднял руку и с торжественной серьёзностью осенил Маттиаса крестным знамением.

— Бог, милосердный Отец, смертью и воскресением Своего Сына примирил мир с Собою и послал Духа Святого во отпущение грехов. Через служение Церкви да дарует Он тебе мир. Итак, отпускаю тебе грехи твои во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Целую вечность они пребывали в этом положении — один стоя, другой коленопреклонённый, склонивший голову в глубоком смирении.

Тихо вышел кардинал из комнаты. Дежурный гвардеец-швейцарец бесшумно затворил дверь.

Теперь глава католической церкви и его гость сидели друг напротив друга в молчании.

— Что вы думаете об этой серии убийств? — нарушил наконец тишину Папа.

Маттиас вздохнул.

— Ваше Святейшество… поначалу я думал о душевнобольном. Мне казалось, что это опасный преступник с какими-то сообщниками, но никак не религиозное тайное общество. Однако жертва на четвёртой остановке поставила меня в тупик. Тот, чьё имя нам известно. Тот, кого похитили ребёнком и кто двадцать лет числился в розыске.

Он помедлил.

— У него была такая же поблёкшая татуировка, как у всех остальных неопознанных жертв. Если выяснится, что и они были похищены детьми, — значит, за этим стоит некое тёмное братство. Один человек не способен так задолго спланировать подобную серию убийств. Двадцать лет не удержишь сообщников в повиновении, если не посвятить их в учение, в правоту которого они безоговорочно верят и которое признают высшим авторитетом в своих действиях.

— Но зачем эти безумцы воспроизводят крёстный путь нашего Господа? — Голос Папы чуть дрогнул. — И зачем один из прелатов получил письмо с пророчеством о Его смерти?

Маттиас ясно чувствовал, как напряжён Святой Отец. Инсценировка крёстного пути — это, конечно, не та цель, к которой подобное братство готовится десятилетиями. Боюсь, за этим кроется нечто куда более грандиозное.

Папа Александр IX как-то поник. Когда он заговорил, голос его звучал глухо, надломленно:

— Это именно те опасения, которые есть и у меня.

Снова наступила пауза. И снова первым нарушил молчание Папа.

— Скажите… правильно ли мы поступили четыре года назад, заключив этот пакт с итальянским правосудием?

Маттиас опустил взгляд.

— Мне не подобает судить об этом, Ваше Святейшество. Тогда я знал, что делаю, и понимал, какие последствия это повлечёт для меня. На крыше колоннады Бернини я простился с жизнью. Пактом мне подарили новую. За это я бесконечно благодарен Богу и Церкви.

Папа Александр IX кивнул и посмотрел на него долгим, непроницаемым взглядом. Наконец он сложил руки.

— Есть ещё кое-что, о чём я хотел бы с вами поговорить. Возможно, вы единственный человек, способный ответить на вопросы, которые занимают меня уже много лет…

Он помолчал.

— Готовы ли вы рассказать мне о своём прошлом?

По лицу Маттиаса было видно, что просьба Понтифика причиняет ему глубокое беспокойство. И всё же он кивнул.

— Спрашивайте о том, что хотите знать.

ГЛАВА 17.

Рим. Квестура, Виа Сан-Витале, 15.

Кабинет на первом этаже полицейского управления занимал добрых полтораста квадратных метров и обычно служил учебным классом для молодых сотрудников. Вдоль обеих длинных стен тянулись полностью оборудованные рабочие места — по пять с каждой стороны; в центре стоял длинный стол для совещаний.

Когда Варотто вошёл вскоре после одиннадцати, он было собрался отпустить насмешливое замечание по поводу прикреплённой таблички на двери — «Специальная комиссия “Иуда”», — однако сдержался, перехватив взгляд Барбери. Тот укоризненно покосился на наручные часы и молча указал на стул.

Варотто быстро сел.

До половины одиннадцатого он у себя дома рассказывал Алисии всё, что знал об убийствах на крёстном пути, взяв с неё слово ничего не публиковать без предварительного согласования. Репортёрша намеревалась задействовать свои ватиканские связи и выяснить, какую полезную информацию удастся там раздобыть.

Напротив него Франческо Тиссоне сидел как-то съёжившись, положив правую руку на столешницу рядом со стопкой папок. Снова и снова он пропускал шариковую ручку между большим и указательным пальцами — пока кончик с сухим щелчком не ударялся о стол.

Варотто с удивлением наблюдал за коллегой. Обычно на совещаниях Тиссоне сидел прямо и собранно, предварительно убедившись в идеальном порядке на столе.

Барбери тоже следил за ним, и по выражению его лица было ясно: до раздражённого замечания оставались считанные секунды.

— Почему бы нам не начать? — спросил Варотто.

Комиссарио-капо покачал головой:

— Тебе придётся ещё немного потерпеть, Даниэле. Он наверняка будет здесь через несколько минут.

Варотто не унимался:

— Но мы могли бы хотя бы обсудить то, что этому сутаннику знать необязательно.

— Даниэле, он не священник, я уже объяснял тебе это вчера. И он должен знать всё. Это приказ начальника полиции, и я рассчитываю, что вы его выполните. Вы меня знаете: давление сверху я без промедления передаю вниз.

Снова наступила тишина, нарушаемая лишь мерным щёлканьем ручки Тиссоне.

Двумя минутами позже дверь наконец открылась, и в щель просунул голову полицейский в форме.

— Прошу прощения, — произнёс он нерешительно, — здесь синьор Маттиас к вам.

Барбери стремительно поднялся и направился к двери:

— Да, прошу. Мы его ждём.

Варотто тоже встал — и с нескрываемым удивлением разглядывал человека, переступившего порог. Он ожидал увидеть худощавого, одухотворённого пожилого господина, однако мужчина в джинсах, футболке и пиджаке был самое большее под пятьдесят — то есть примерно его лет — и выглядел скорее как атлетичный лесоруб.

Сам он при росте метр семьдесят восемь отнюдь не был маленьким, но этот Маттиас возвышался над ним на добрых десять сантиметров. Светлые, почти белокурые волосы до плеч. Ярко-голубые глаза.

— Бенвенуто, синьор Маттиас, — приветствовал его Барбери, на вкус Варотто, несколько слишком радушно. — Я комиссарио-капо Паскуале Барбери. Мы чрезвычайно благодарны вам за готовность нам помочь.

Затем он представил обоих своих сотрудников и предложил гостю занять место за столом.

— Не будем терять времени, — начал Барбери. — После нашего совещания «Специальная комиссия “Иуда”» немедленно приступит к работе.

Маттиас слегка приподнял брови, но промолчал.

— Руководить комиссией будет комиссарио Варотто, — продолжал Барбери. — Внутренняя служба подчиняется комиссарио Тиссоне. Вы, синьор Маттиас, будете работать в паре с комиссарио Варотто. Верно ли, что вы в нашем распоряжении круглосуточно?..

Пауза.

— Синьор Маттиас?

Маттиас вздрогнул. Мысли его унеслись далеко. Из головы не выходила частная аудиенция у Папы, те вопросы, которые тот ему задал… Нужно было освободиться от этого — целиком сосредоточиться на стоящей перед ним задаче.

Он молча кивнул.

— Отлично. Комиссарио Тиссоне, пожалуйста, введите синьора Маттиаса в курс дела.

Коллега Варотто отложил ручку рядом со стопкой папок и выпрямился.

— Полагаю, вам известно, в каком состоянии мы обнаружили жертв. Заключение судмедэкспертизы по погибшим на пятой остановке уже у нас.

Он сделал паузу и раскрыл верхнюю папку.

— Тому, кто исполнял роль Иисуса — его тело лежало на полу, — была введена инъекцией летальная доза тубокурарина хлорида и хлорида калия. Та самая смесь, которую применяют в Соединённых Штатах при казнях.

Тиссоне перевернул страницу.

— Что касается ливийца — у него обнаружено множество следов уколов: на руках, ногах, шее и спине. По всей видимости, ему ввели в вены некое химическое вещество, которое, распространившись по всему телу вплоть до мельчайших сосудов, затвердело в крови наподобие двухкомпонентного клея и превратило труп фактически в статую.

— Его убили тем же ядом? — спросил Барбери.

— Именно об этом я и собирался сказать, шеф, — ответил Тиссоне. — Да. Однако сначала ему, по всей видимости, ввели это вещество. Если бы яд был введён первым, сердце уже не смогло бы разнести состав по всему телу.

Он помедлил.

— Я не хочу даже представлять, какой мучительной была его смерть.

— Значит, его привели в нужную позу живым, ещё до полного «застывания»… — задумчиво пробормотал Варотто.

На мгновение воцарилась тишина. При этой мысли у всех троих пробежал мороз по коже.

— Серия убийств приобрела совершенно бредовый характер, — продолжил наконец Тиссоне, — когда вчера синьора Костали заявила, что жертва на четвёртой остановке крёстного пути — её сын, похищенный в 1989 году в возрасте восьми лет. Результат анализа ДНК уже получен и подтвердил: убитый действительно Стефано Костали.

Тиссоне бросил быстрый взгляд на Варотто, взял с лежавшей рядом стопки листок и продолжил:

— В среднем в Италии ежегодно заявляется о пропаже около тридцати тысяч детей. Многие убегают из дома, натворив что-нибудь. Или боятся возвращаться из-за плохих оценок. Большинство, к счастью, объявляется через короткое время. Тех, кого не находят вовсе или обнаруживают значительно позже, — около шести-семисот в год. В части случаев выясняется, что они стали жертвами преступления. Но каждый год остаётся и несколько нераскрытых дел.

Он поднял листок чуть выше.

— Мы проверили базы данных и архивы: сколько из пропавших в 1989 году детей до сих пор не объявилось, при условии что на момент исчезновения им было примерно от шести до восьми лет. Таких оказалось семьдесят один.

Тиссоне оторвал взгляд от документа.

— Из них сорок четыре — девочки, и семеро мальчиков — темнокожие. Таким образом, остаётся двадцать похищенных мальчиков подходящего возраста. У меня есть список с именами и адресами родителей.

Он потянулся к стопке и передал Барбери несколько листов.

— Мы попытаемся опознать остальных жертв с помощью анализа ДНК.

— Почему вы отфильтровали только мальчиков, которым на момент похищения было от шести до восьми лет? — впервые подал голос Маттиас.

— Потому что, согласно протоколам вскрытия, все убитые мужчины примерно одного возраста, — пояснил Тиссоне.