— Тот, кто рассчитывает на «помощь» вон того, — проворчал Варотто, — уже сам по себе кажется мне подозрительным.

Барбери смерил его предостерегающим взглядом:

— Даниэле! Напиши рапорт, потом езжай домой и выспись. Ты совершенно вымотан и уже не способен здраво мыслить. Завтра утром продолжим.

Варотто молча кивнул и встал. Он уже был у двери, когда голос начальника снова его остановил:

— Возьми его с собой, Даниэле. Пусть видит то, что видишь ты. Пусть роется в своих книгах. Может, найдёт что-то полезное — нам, ей-богу, это необходимо. На кону человеческие жизни.

Не оборачиваясь, комиссарио Даниэле Варотто вышел из кабинета.

ГЛАВА 11.

Сицилия.

Маттиас медленно опустил письмо — то самое, что утром было вручено секретарю папской Библейской комиссии, — на стопку газет, которые кардинал тоже привёз с собой.

— Исаия, глава пятьдесят три, — пробормотал он. — Последний стих. Пророчество о распятии Иисуса…

Несколько минут он сидел ссутулившись, явно погружённый в напряжённые размышления, пока наконец не выпрямился и не поднял глаза на кардинала.

— Подведём итог. В Риме происходит серия убийств. Судя по тому, как расположены тела, преступник воспроизводит станции Крёстного пути Господа нашего. Одновременно Ватикан получает это письмо — с пророчеством Исаии о смерти Христа. Вывод очевиден: преступник намерен разыграть весь Крёстный путь целиком, используя свои жертвы в качестве живых — вернее, мёртвых — декораций.

Он помолчал.

— Пока всё логично. Но почему за этим должно стоять тёмное братство? На мой взгляд, здесь действует душевнобольной, одержимый маниакальной идеей, что он призван снова убить Иисуса Христа. Любое религиозное тайное общество преследует куда более далеко идущие цели. Кроме того, оно не убивает собственных членов.

Он поднялся и сделал два шага до двери.

— Ваше Преосвященство, вам нужен не эксперт по сектам, а профайлер.

Фойгт тоже встал. Ему стоило немалых усилий сохранить достоинство.

— Это означает… вы не поедете?

Маттиас уже нажал на ручку и держал дверь открытой.

— Ваше Преосвященство, мне жаль, что вы проделали этот путь напрасно.

Фойгт был обескуражен. Он допускал, что Маттиас станет колебаться, прежде чем вернуться в мир после стольких лет затворничества. Но столь категоричного отказа не предвидел.

Несколько секунд мужчины стояли молча друг против друга. Затем кардинал взял себя в руки:

— Прошу вас, Маттиас, обдумайте это ещё раз — спокойно. Министр юстиции твёрдо убеждён, что именно сейчас настал момент исполнить вашу и нашу часть тогдашнего соглашения. Если вы откажетесь — у вас возникнет множество неприятностей. Не забывайте: ваше дело могут в любой момент поднять снова…

Маттиас не ответил. Лишь с непроницаемым лицом повернул голову в сторону коридора — так что кардиналу ничего не оставалось, как уйти.

Едва дверь за Фойгтом затворилась, немец с длинными светлыми волосами медленно опустился на стул, положил предплечья на стол и уткнулся в них лицом.

Четверть часа спустя — после короткого стука — дверь кельи снова распахнулась.

Маттиас растерянно поднял взгляд.

Если ещё несколько минут назад кардинал Зигфрид Фойгт сохранял самообладание, то теперь от его выдержки не осталось и следа. Он стремительно подошёл к немцу и схватил его за плечо:

— Произошло кое-что, что изменит ваше решение. Эта чудовищная серия убийств приобрела новое, невообразимое измерение.

Маттиас по-прежнему молча и неподвижно смотрел на него.

Фойгта прорвало:

— Я только что долго говорил с министром юстиции. Обнаружена ещё одна жертва. На этот раз — четвёртая станция. Вдова нашла своего сына мёртвым. У себя в гостиной.

Кардинал наклонился вперёд — так близко, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.

— На нём та же татуировка, что и на всех предыдущих жертвах. И он был похищен ребёнком… двадцать лет назад… Ему тогда было восемь.

Тишина. Слышно было лишь дыхание двух мужчин.

Пока наконец — после целой вечности — Маттиас не пробормотал:

— Восемь. Столько же было моему младшему брату Францу, когда…

Когда на обратном пути в аэропорт мобильный телефон кардинала снова поймал сеть, Зигфрид Фойгт провёл разговор, уместившийся всего в две фразы:

— Он приедет. Да поможет нам Бог, чтобы мы поступали правильно.

ГЛАВА 12.

Рим. Виа Аурелия.

Даниэле Варотто в очередной раз потёр горящие глаза.

Дождь хлестал по лобовому стеклу. Ночь давно опустилась на город, и он мечтал лишь об одном — наконец добраться до кровати.

Вопреки распоряжению начальника он всё же задержался в управлении: после составления рапорта подробно изучил дело о похищенном мальчике. Однако усилия оказались напрасными — даже после третьего прочтения он не нашёл ничего, что помогло бы продвинуться.

Двадцать лет прошло с тех пор, как Стефано не вернулся домой. Это случилось в выходные: родители повезли его к бабушке в деревню, и мальчик отправился в ближайший лесок — встретиться с друзьями. Туда он так и не дошёл.

Судя по материалам дела, тогдашние коллеги сделали всё возможное и невозможное, но словно был наложен заговор: никто ничего не видел, ни единой горячей улики. Стефано растворился в воздухе.

В лужах плясали яркие отражения встречных фар. К счастью, центр он уже миновал и теперь катил по виа Аурелия на запад.

Три года назад они с Франческой купили квартиру на виа Микеле Пиронти — на третьем этаже любовно отреставрированного дома восемнадцатого века. После чего его утончённая Франческа полгода обходила галереи, антикварные лавки и блошиные рынки в поисках ваз, картин, скульптур и старинных часов, которыми потом украсила их жильё.

Через пять месяцев после её смерти, когда с помощью доктора Парелла он начал постепенно замечать окружающий мир, он хотел продать квартиру. Но когда первые покупатели позвонили в дверь, не смог их впустить.

Отдать дом Франчески в чужие руки — значит осквернить её память.

Ощущение было внезапным и абсолютно отчётливым. Он думал о маленькой комнате, куда перенёс все её личные вещи. Раньше это был её кабинет — там по-прежнему стоял письменный стол с компьютером, за которым она вечерами писала репортажи для «Il Cortanero».

Он превратил эту комнату в часовню — место уединения, куда уходил, когда невозможность жить без неё становилась невыносимой. После этого, как правило, чувствовал себя ещё несчастнее. И всё же не мог заставить себя раздать её вещи, попрощаться с прошлым, которое было неразрывно связано с ней.

Сзади взвизгнули тормоза.

Варотто вздрогнул. Мерседес с яростными гудками пронёсся мимо, и лишь тогда он осознал, перед каким зданием остановился — неосознанно и наверняка не включив поворотник.

Он стоял перед церковью.

Их церковью. Здесь они венчались.

Он заглушил мотор.

Старый храм стоял чуть в глубине, посреди небольшого парка. Они часто приходили сюда вместе — по воскресеньям на службу, в те времена, когда он ещё находил смысл в том, что священник говорил с амвона. Иногда приходили и в будни, поздним вечером, когда их машина после ужина в ресторане словно сама собой сворачивала к тому месту, где их счастье получило Божье благословение.

Благословение, которое теперь казалось ему одним сплошным фарсом.

С того рокового зимнего дня массивные стены этой церкви были для него уже не защитным оплотом храма их любви — лишь предостережением: никогда больше не обольщаться словами наместника силы, которая отнюдь не была милостивой.

И всё же сейчас он машинально открыл дверцу и вышел. Словно робот на дистанционном управлении.

Неф был освещён скудно — ровно настолько, чтобы всё вокруг казалось окутанным мистической дымкой.

У купели со святой водой он на миг остановился, устремив взгляд к алтарю, перед которым когда-то стоял на коленях рядом с Франческой.

Всего лишь секунда — затем он стряхнул наваждение и повернул направо.

Лишь остановившись перед изображением, укреплённым на стене на уровне глаз, он понял, что именно здесь искал.

Он стоял перед картиной шестой станции Крёстного пути.

ГЛАВА 13.

Октябрь 2005. Ватикан. Апостольский дворец.

Папа Александр IX указал на кресло для посетителей, обитое красным бархатом, стоявшее перед его широким письменным столом.

— Прошу, садитесь.

Голос звучал устало. Фойгт занял место.

— Он приземлится чуть больше чем через час, около половины десятого, Ваше Святейшество, — сообщил кардинал.

Святой Отец медленно кивнул. Выражение его лица было таким, словно ему подтвердили нечто, чего он давно страшился.

— А если станет известно, кто этот человек на самом деле? — спросил он с тревогой.

Фойгт сделал успокаивающий жест:

— Не беспокойтесь, Ваше Святейшество. Министр юстиции заверил меня, что его подлинная личность останется тайной. Для следователей Маттиас — просто эксперт в области религиозных тайных обществ.

— Но неужели его действительно никто не узнает? Эта страшная история четырёхлетней давности наделала шуму во всём мире.

Кардинал энергично покачал головой:

— Нет, Ваше Святейшество. Тогда его немедленно увели. Ни один журналист никогда не видел его в лицо, не существует ни единой фотографии. Через пресс-службу полиции мы в своё время объявили, что он содержится в итальянской тюрьме под чужим именем — для защиты от членов разгромленного братства. А вы наверняка помните, что несколько недель спустя мы, по согласованию с министерством юстиции, распустили слух, будто симонитам всё же удалось отомстить.

Он выдержал паузу.

— Официально он мёртв.

— Дай Бог, чтобы вы оказались правы и никто не докопался до истины, — вздохнул папа Александр IX.

Его дрожащие руки нервно скользили по полированной поверхности стола.

— Пожалуйста, приведите его ко мне, как только он прибудет. Я должен с ним поговорить.

Святой Отец выглядел более немощным, чем когда-либо, — отметил про себя кардинал.

ГЛАВА 14.

«Castello».

Они собрались на большом внутреннем дворе — так, как он велел.

Ночной ливень превратил землю под их коленями в ледяную жижу, а над головами вновь громоздились свинцовые тучи, роняя первые тяжёлые капли. Молодые мужчины мёрзли. Хотя они провели здесь уже несколько недель, к здешнему климату так и не привыкли: он был несравнимо суровее, чем в той раскалённой стране, где прошла почти вся их прежняя жизнь.

Молча они смотрели на бывший главный дом. Присутствовали не все — некоторые уже ушли вперёд.

Скоро все они будут в Вечном городе. Скоро. Очень скоро…

Массивная дверь главного здания отворилась, и на пороге появился человек, которого они с самого начала называли монсеньором, — ибо он был их Аббасом, главой общины. Стремительным шагом он пересёк двор и остановился перед ними, растянув губы в благожелательной улыбке.

— Наша миссия близится к завершению, — произнёс он достаточно громко, чтобы его услышали даже в последнем ряду. — Несколько братьев я отправил вперёд ещё несколько дней назад — подготовить великий день. Они стали первыми счастливцами, достигшими цели своей жизни.

Если его слова и затронули молодых мужчин, те этого не выказали. Ни единая черта на суровых лицах не дрогнула. Они продолжали смотреть на него — неподвижно, безмолвно.

Монсеньор обвёл их пристальным взглядом, задерживаясь на каждом поочерёдно.

— И ваша жизнь тоже движется к своему исполнению. Будьте готовы!

С этими словами он развернулся и ушёл.

Мужчины в бурых монашеских рясах не шелохнулись, покуда он не скрылся за дверью главного здания. Дождь тем временем усилился, длинные белокурые пряди прилипли к их лицам, но они словно не замечали этого. Лишь когда зашевелились наставники, стоявшие позади, они поднялись с размокшей земли и двинулись строем к бывшим конюшням — вниз по лестнице, в подвальные помещения.

ГЛАВА 15.

Рим. Виа Микеле Пиронти.

Варотто резко вскинулся и замер на полпути.

Где он?

Однако растерянность длилась лишь мгновение. С облегчением он откинулся на подушки. Он был в своей постели.

Поверх смятых простыней он смотрел на платяной шкаф, по дверцам которого скользили маленькие размытые прямоугольники света. В приоткрытое окно вливался лёгкий ветерок, едва покачивая грубые занавески. Похоже, дождь наконец прекратился.

Он потянулся и бросил взгляд на старый будильник на прикроватной тумбочке — подарок с блошиного рынка от Франчески. Без нескольких минут девять.

Когда он в последний раз спал так долго и так крепко?

В этот момент в дверь позвонили. Чертыхнувшись, Варотто спустил ноги с кровати, прошлёпал босиком по коридору и открыл.

— Ты?! — вырвалось у него, когда он узнал стоявшую на пороге женщину.

Алисия Эгостина широко раскинула руки:

— Да, Даниэле, я! Доброе утро. Можно войти, или ты теперь держишь старых друзей на пороге?

Всё ещё не найдя слов, он посторонился, пропуская её. Она улыбнулась и поцеловала его в обе щеки.

— Рада тебя видеть, Даниэле, пусть и в явно неподходящее время, — произнесла она с лукавым взглядом на его голый торс и пижамные штаны.

Варотто опустил глаза, оглядел себя и смущённо почесал затылок:

— В последние дни я всё время ложусь ужасно поздно. Пойду оденусь. А ты пока расскажи, что привело тебя ко мне в такую рань.

Когда минут через пять он вошёл в просторную, современно обставленную кухню, большая кофемашина как раз с утробным бульканьем наполняла чашки эспрессо.

Алисия сидела на одном из высоких кожаных барных стульев вокруг той самой стойки, за которой они с Франческой каждый вечер, с бокалом вина в руках, рассказывали друг другу о прожитом дне. Перед Алисией стояла пепельница, в которой она как раз придавливала окурок.

— Ты, я вижу, всё ещё отлично здесь ориентируешься, — сказал он, неодобрительно кивнув на сигарету. — И знаешь ведь, что я это терпеть не могу.