Додумать он не успел.

— Маттиас, посмотри сюда, пожалуйста, — взволнованно окликнул Варотто.

Он сидел на краю кровати и держал в руках лист бумаги.

— Мои люди нашли его под кроватью, — пояснил Гаэтани. — Похоже, недавно упал — пыли сверху нет.

Маттиас взял лист и стал рассматривать. Ксерокопия старого документа с неровными краями. Текст написан на незнакомом языке. Но в глаза сразу бросился небольшой рисунок посередине — несомненное изображение той самой татуировки на затылке.

— Знаешь, на каком это языке? И насколько стар документ? — спросила Алисия, подошедшая к нему.

Маттиас заворожённо смотрел на бумагу и не мог вымолвить ни слова.

— Маттиас? — через несколько секунд позвал Варотто.

Немец слегка вздрогнул.

— Язык… Скорее всего арамейский. Возможно, иврит. Я только недавно начал заниматься древними рукописями, но склоняюсь к арамейскому. Странно вот что, — он обвёл пальцем воображаемый круг вокруг рисунка, — и рисунок, и слова вокруг него, похоже, добавлены позже.

Варотто нахмурился.

— Откуда ты это видишь? Я вообще разницы не замечаю.

— Я ещё не специалист, но здесь буквы выглядят сжатыми. Конечно, могу ошибаться. Но зачем теснить письмо, если вокруг было достаточно места?

— Хм. И что там написано?

— К сожалению, перевести не могу.

— Можете хотя бы примерно определить возраст? — спросил Барбери.

— Хм… — Маттиас поднёс лист ближе к глазам. — Насколько можно судить по копии, оригинал — не бумага, а кожа или что-то подобное. Это говорит о весьма значительной древности. Но для точной датировки нужно исследовать оригинал.

Он коротко взглянул на странную картину на стене и повернулся к Варотто.

— Интересно вот что. Арамейский — это язык, на котором говорил Иисус.

Прежде чем комиссарио успел ответить, рядом оказался Гаэтани и протянул Варотто прозрачный пакетик. Внутри лежал кусок светло-коричневой кожи шириной около пяти сантиметров. Два края были неровно обуглены.

Варотто посмотрел, но в руки не взял.

— Что это? Похоже на остаток чего-то сожжённого.

Маджоре ухмыльнулся.

— Именно так. Вытащили из печи. — Он кивнул в угол. — Лежало рядом с кучей золы. Печь была ещё тёплой. Значит, жгли совсем недавно.

Свободной рукой он указал на лист.

— Держите горизонтально, текстом вверх. Я положу пакетик сверху.

Варотто не понял зачем, но подчинился. Гаэтани аккуратно положил пакетик на левый нижний угол ксерокопии.

— Заметили что-нибудь? — спросил он с довольной улыбкой.

Маттиас, Варотто и Алисия поняли мгновенно. Барбери — тоже.

— Угол совпадает по форме с углом документа на ксерокопии, — сказал он. — Это может быть фрагмент оригинала.

Маттиас взял пакетик и поднёс к глазам.

— Похоже на кожу. Но для определения возраста — только лаборатория.

Он протянул фрагмент Барбери. Тот молча кивнул и убрал к себе.

Барбери вежливо поблагодарил маджоре Гаэтани, объяснил, что хочет ещё осмотреться в комнате вместе с Варотто и Маттиасом, и попросил того помочь Тиссоне с допросом начальника охраны.

Когда Гаэтани заколебался, Барбери добавил:

— Комиссарио Тиссоне — толковый человек, но у вас, разумеется, больше опыта в допросах. Думаю, вы вытянете из него гораздо больше.

Маджоре самодовольно кивнул.

— Можете не сомневаться.

Чётким шагом он вышел. Барбери, Варотто, Маттиас и Алисия продолжили осмотр.

Вскоре Барбери присвистнул.

— А это посмотрите…

Он стоял у массивного шкафа и держал в руках маленький, сильно потёртый кожаный футляр, извлечённый из одного из ящиков. На лицевой стороне — выцветший штамп: Comune di Molochio. Ниже, чётче: Carta d’identità — и четырёхзначный рукописный номер.

Барбери осторожно вытащил старое удостоверение и раскрыл его.

На пожелтевшем чёрно-белом фото улыбался красивый молодой человек с гладко зачёсанными назад чёрными волосами и располагающим лицом. Внизу — корявая подпись. Дата читалась отчётливо: 3. 4. 1953. Большинство чернильных записей на левой странице тоже удалось разобрать.

Вверху — фамилия: Gatto.

Ниже — имя: Niccolò.

Остальное Барбери уже не читал.

— Похоже, вы были правы.

— Браво, Маттиас! — с уважением сказал Варотто. — Признаю, у меня были сомнения. Но теперь…

Маттиас почти не слушал. Он смотрел на удостоверение, а мысли его крутились вокруг старика в Риме, чьи худшие опасения только что подтвердились. Он пытался отогнать эту мысль, но она не уходила — цеплялась, жалила.

— Почему он оставил здесь своё удостоверение? — задумчиво произнёс он.

— У него наверняка есть новое. Этому документу полвека — он давно недействителен.

— Это ясно. Но зачем оставлять то, что тебя однозначно идентифицирует?

— Может, потому что он хочет, чтобы его опознали? Чтобы все узнали, кто совершил эти злодеяния?

Маттиас сел на край кровати, опёрся локтями о колени и закрыл лицо руками. Долго сидел так — неподвижный, сгорбленный, — пока Варотто не сел рядом.

— Что с тобой? О чём думаешь?

Медленно Маттиас поднял голову и с болью посмотрел на него.

— Я думал, что благодаря своему прошлому знаю все формы человеческого безумия. Все мотивы. Все искажения. Но за последние дни понял, что подошёл к пределу.

— Что вы имеете в виду? — спросил Барбери. Он взял стул, поставил напротив и сел верхом.

— Я просто не понимаю логики, — объяснил Маттиас.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Группа похищает почти пятьдесят детей за два года. Все мальчики рождены в один день и имеют ещё ряд общих черт. Уже найти их — колоссальный труд. Потом этих детей двадцать лет держат в плену. Снова — огромные организационные и финансовые затраты. И всё ради того, чтобы отомстить Богу или Церкви эффектным массовым убийством?

Он несколько раз глубоко вздохнул.

— А теперь — настолько явный намёк, кто за этим стоит. Зачем? Откуда такая неистовая ненависть? Только потому, что много лет назад Гатто пришлось покинуть Церковь из-за беременности подруги? Этого достаточно для всего, что происходит сейчас? Я просто не могу в это поверить.

Он выпрямился.

— И другие странности. Зачем нанимать частную охрану? Если хотели, чтобы мы нашли сцену в подвале — а это явно так, — зачем тогда охрана? Почему они с помощниками сбежали буквально в последнюю минуту? Почему инсценировали всё это и ждали, пока мы действительно появимся, — и только тогда ушли? Зачем оставили удостоверение? Почему, почему, почему…

— И какой твой вывод? — спросил Варотто.

Прежде чем Маттиас успел ответить, в комнату вошёл один из карабинеров.

— Только что звонили из нашей части. Ваши коллеги из Рима несколько раз пытались до вас дозвониться. Просят немедленно связаться.

— Здесь, наверное, нет связи, — сказал Барбери.

Он достал телефон, взглянул на экран — действительно, ни одного деления. Заодно увидел время: почти полшестого утра. Молча вышел наружу.

Через две минуты вернулся.

Лицо было белым как мел. Не говоря ни слова, он подошёл к кровати и тяжело сел на край.

— Что случилось? — спросил Варотто. — Вы выглядите так, будто встретили привидение.

— Хуже.

Барбери с трудом сглотнул.

— Нам нужно немедленно возвращаться в Рим. Вертолёт уже в пути.

Варотто потребовалась всего секунда, чтобы понять.

— Ещё одна станция?

Барбери посмотрел на карабинера, принёсшего сообщение.

— Оставьте нас, пожалуйста, одних.

Слова давались ему с видимым трудом. Карабинер коротко кивнул, развернулся и вышел.

Маттиас и Варотто смотрели на Барбери. Алисия замерла у стены.

Когда он наконец заговорил, голос был таким тихим, что его едва можно было расслышать.

— Папа. С четырёх часов утра он бесследно исчез.

ГЛАВА 58.

Октябрь 2005. 8 часов 10 минут. Рим. Квестура, Виа Сан-Витале, 15.

Маттиас и Варотто чувствовали себя выжатыми до последней капли, но о сне не могло быть и речи.

Вертолёт приземлился на парковке позади здания квестуры ещё затемно. Барбери настоятельно попросил их пока никому не говорить о пропаже Папы. Алисия взяла такси до редакционного здания «Иль Кортанеро».

Ватикан настаивал на абсолютной секретности — даже в самом городе-государстве лишь несколько членов Курии знали о случившемся. Вероятно, всё ещё надеялись, что произошло недоразумение. Однако Маттиас был уверен: в глубине уже заработала машина, ничем не уступающая спецслужбам крупных держав.

С момента возвращения он неоднократно пытался дозвониться кардиналу Фойгту или Бертону — безуспешно.

Барбери сразу по приезде распорядился доставить копию документа и кожаный фрагмент в экспертную лабораторию. Оба предмета он вручил сотруднику с указанием немедленно привлечь специалиста по древним языкам для перевода.

Уже полтора часа Барбери, Варотто и Маттиас сидели в кабинете комиссарио-капо и по рапортам коллег и собственным рукописным заметкам восстанавливали всё, что произошло за последние часы. Картина складывалась чудовищная.

Варотто с размаху ударил ладонью по стопке папок перед собой — так, что и шеф, и Маттиас вздрогнули.

— Merda! Porco mondo! Мало того что итальянские СМИ оказались на месте преступления раньше наших людей — нет, ещё и телевизионные группы, и радийщики, и газетчики со всего мира, которые уже несколько дней ошиваются в Риме в ожидании грандиозной сенсации, — все они тоже примчались! Всё это вуайеристское стадо! Cazzo!

Он вскочил и заходил по кабинету.

— Мало того что теперь на месте преступления мы ничего не найдём, потому что толпы медийных придурков там всё затоптали. Эта жуткая сцена заснята и сфотографирована до мельчайших деталей, и я уверен — некоторые не постесняются опубликовать снимки. Проклятие, аж тошнит!

Маттиас удивлённо покосился на комиссарио. Он уже привык, что Варотто быстро повышает голос и порой ругается, но таких грубых выражений в его присутствии тот никогда прежде не позволял. Явный признак того, насколько сильно всё это его подкосило.

Впрочем, и сам Маттиас ясно ощущал, что душевные силы на пределе. Страшные события последних дней, чудовищные убийства и, наконец, известие об исчезновении Святого Отца — всё это давило невыносимым грузом.

Кто мог похитить Папу прямо из Ватикана? Посторонний в такое время проникнуть внутрь не мог. Значит, кто-то из ближайшего окружения.

Имя, которое упорно лезло в сознание, заставляло голову кружиться. Ему снова вспомнилось странное полотно, на котором человек в папском облачении был распят рядом с Христом.

Как же звали художника? Лонга… Откуда я вообще знаю это имя?

Маттиас уже был почти уверен, что встречал его не в связи с живописью. Но тогда откуда? И что значили цифры после подписи?

— Не могли бы вы ещё раз дать мне фотографию той картины? — обратился он к Барбери. — Той, где второй распятый одет в папскую сутану?

— Да, сейчас…

Барбери вытащил из стопки фотографию формата А4. Маттиас уже потянулся за ней, когда в кармане джинсов завибрировал мобильный. Он вскочил и нервными движениями выхватил телефон.

Это мог быть только Фойгт. Наконец-то.

— Да?

— Это Сальваторе Бертон, — услышал он усталый и встревоженный голос пожилого мужчины.

— Монсеньор, слава Богу! Я уже много раз пытался дозвониться до вас или до кардинала Фойгта. Есть какие-нибудь новости о Святом Отце?

Пауза, прежде чем Бертон ответил, показалась Маттиасу вечностью.

— Да… Нет. О Святом Отце мы до сих пор ничего не слышали. Но я узнал кое-что, о чём вам, вероятно, ещё не сообщили.

Снова тишина. Маттиас уже хотел поторопить его, когда тот продолжил:

— Сегодня утром около четырёх часов Святому Отцу позвонили. Звонивший попросил его о немедленной встрече.

— В четыре часа ночи? — изумился Маттиас. — Кто вообще может звонить Папе в такое время?

— Звонок принял личный секретарь. В обычных обстоятельствах он никогда бы не стал будить Святого Отца, но звонивший был… кардинал Фойгт. И он сказал, что дело касается Никколо Гатто. И связано с жизнью и смертью.

Грудь Маттиаса сдавило так, что он почти перестал дышать.

— Кардинал Фойгт? — переспросил он.

— Да, — хрипло подтвердил Бертон. — С тех пор оба исчезли.

ГЛАВА 59.

8 часов 25 минут. Рим. Редакционное здание «Иль Кортанеро».

— Это просто невероятно! Даже если сюжет уже крутят по всем каналам — мы завтра выносим это на первую полосу. Уму непостижимо!

Главный редактор откинулся в кресле и раскинул руки, словно обнимая невидимую вселенную.

— Неделями сидишь без приличного материала для обложки, а тут вдруг приходит история, которой хватит на десять номеров. Я хочу, чтобы ты держалась этой темы. Копай глубже. Это абсолютная бомба. Я уже вижу заголовки! Гарантированно удвоим тираж.

Алисия затушила сигарету и серьёзно посмотрел на ровное, слегка загорелое лицо своего шефа.

— Я не собираюсь устраивать из этого цирк, Винченцо.

Аццани, давно махнувший рукой на безуспешные попытки с ней флиртовать, подался вперёд.

— Алисия, только у нас эта история из первых рук — потому что ты была единственной журналисткой в том замке. Это счастливый случай и одновременно твой шанс на серию первых полос. Не порти всё сейчас.

Она закатила глаза и оглядела кабинет, будто ей стало смертельно скучно. Взгляд скользнул по открытым шкафам, в которых царил невообразимый хаос из газет и документов, ненадолго задержался на семейной фотографии в поцарапанном алюминиевом паспарту и вернулся к карим глазам, которые всё это время внимательно её изучали.

— Пока ты не расскажешь, откуда взялась та идиотская статья про комиссарио Варотто, никакой истории ты от меня не получишь. И не начинай опять, что ничего не знаешь. Кто из Ватикана звонил?

Он пожал плечами.

— Почему из Ватикана? Я такого не говорил.

— Да хватит уже. Ты сказал, что звонил влиятельный человек. И ещё сказал, что синьор Маньери удивлялся, что «всё творится во имя Бога».