Особенно много оказали помощи

крестьяне, постаравшиеся как можно

скорее сдать продналог и ко времени

засева дать Поволжью необходимые

семена. Теперь можно сказать с

уверенностью, что братский порыв

таких крестьян не пропал даром.

Наступила зима 1922 года. Над печными трубами зависал сизоватый дым. Пронзительно скрипел снег под ногами прохожих.

Почти все Мишка успел сделать за осень: вспахал зябь, вывез в поле десять возов навоза, наколол дров. И теперь, зимой, редко когда отлучался из дома. Сплел лапти для Фроськи. Для Марийки и Поли новые обновки справила Кузьмичиха. Жаль, что хлеба не хватило. Продал бы на базаре, а на вырученные деньги можно было бы купить ситчика на кофты девчонкам. Но такого хлеба у Мишки не было. Даже то, что на пропитание оставлял, почти все потрачено — с пуд осталось, а то и того меньше. Ну ничего, главное зиму пережить. Картошка есть да и чечевицы до весны хватит.

Мишка посмотрел на сестер. Улыбнулся: вон как чечевичную похлебку уплетают! Что и говорить, за год подросли, вытянулись.

— А ты что не завтракаешь? — обернулась к брату Фроська. — Иди с нами.

— Ешьте, успею.

Дни тянулись медленно. Управившись по дому, девчонки шли в сарай. Там пахло луговым разнотравьем, земляникой. Ее пучки развешены на пеньковых веревочках под самой крышей. Руками до них не дотянуться, но и с пустыми руками не уходить же из сарая. Сушеной земляники попробовать хотелось.

Как достать землянику из-под крыши? Сестры знали, что приберегалась она на случай их же болезни. А нельзя ли так сделать, чтобы брат не заметил? И о какой болезни толкует брат? Никто не хворает, все здоровы. Марийке даже хотелось похворать, да что-то не хворалось, не шла хворь, хоть плачь.

— Ну, что будет, — решила Фроська. Вскарабкалась-таки на сеновал. Сестры помогли.

Сняла пучок земляники, в хату с ним шмыгнула.

— Зачем сняла? — заругался на нее брат.

— Сам упал.

Глядя на землянику, Мишка недоумевал: вроде бы крепко привязывал. Что же с ним делать, не нести же обратно в сарай. Мишка разделил пучок на три равные части.

— Лопайте, сластены.

Разделались с земляникой быстро.

— Пойду посмотрю, не упал ли еще. — Фроська надела лапти. Подхватились и Марийка с Полей.

Мишка почувствовал: тут что-то не так, и вчера девчонки приносили землянику, не могут же пучки каждый день падать, эдак все за неделю попадают. Остановил сестер, понял: хитрят. Сам пошел в сарай, перенес пучки на новое место, повыше привязал. В хату вернулся.

— Ну что, не упали?

— Теперь не будут падать. — Мишка улыбнулся, и девчонки поняли: хитрость не прошла.

Опять засобирались в сарай девчонки, обобранные былки земляники решили Белке отнести. Правда, Марийка свою долю отдала Ворону, пускай и он отведает, а то все Белке да Белке. Ее сколько ни корми, все равно молока не прибавляет, а последнюю неделю и вовсе по одной кружечке стала давать. И что только случилось с Белкой, почему она жадничает, неужели нельзя побольше молока дать? Вымя у коровы стало совсем маленькое, соски сморщились, обросли шерстью.

Постыдив Белку, сестры принялись рассматривать пучки целебных трав. Чего только тут нет у бабушки! Многие больные жизловцы к ней ходят. Одному от живота даст, другому от кашля. Даже уполномоченному Петру Михайловичу давала. «Кажется, зверобой», — вспомнила Фроська. Все почему-то просят этот самый зверобой. Даже поп Федор. Значит, и батюшки хворают. А ведь на нем сто одежек. Одна ряса до пят, а под ней еще одна. Сколько платьев можно нашить!

Удивляются сестры: целыми днями Федор рядом с ликами святых, вроде бы свой им, а вот поди ж ты, ничем не помогли, отвернулись от него. Он к бабушке и пришел. Все жаловался: и в боку у него колет, и грудь болит так, что не продохнуть. А еще батюшкой называется.

А сколько у бабушки тут крапивы! Листья скрючились, жесткими стали, но тоже крепко за стебли держатся. Потрогала листик Марийка и сразу пальчик отдернула — кусается.

Крапиву бабушка хранила отдельно, словно боялась, что смешаются запахи. Целую стену под нее отвела. Зачем столько, кто ж ее сухую будет есть?

Сколько в сарае разных запахов! А вот пахучей чебреца нет. Весь сарай им пропах. Один пучок сестры захватили с собой, пускай бабушка чай вскипятит.

Кузьмичиха не заругалась на девчонок, самовар поставила. Самовар у нее старенький-престаренький, с двумя заплатками металлическими на боках. Кипяток из него не такой, как из чугунка. Из того мутный, от супа, видно. Но не каждый же день самовар ставить. Распаяться может. Да и сахара где набраться?

Кузьмичиха вставила трубу в самовар, чтоб дым по ней в печку шел.

Заваривать кипяток бабка не спешила, секреты какие-то знала. Раскалится самовар, вдоволь набулькается, и только тогда кладет в него заварку. Прокипеть давала, чтобы духом кипяток пропитался. Дровишки она уже не подкладывала, угольки только ворошила. Значит, так надо.

А сестры уже кружки на столе расставили, ждали, когда бабка в сундук полезет за сахаром.

В сундуке свои запахи. В маленьком ящичке хранились всякие, пуговицы, клубки пряжи, лоскутки ткани, вязальные спицы, старые квитанции. На самом дне Кузьмичиха прятала маленький пожелтевший листок, в котором говорилось о том, что ее сын Аким пропал без вести в войну с германцами.

Как-то раз Кузьмичиха забыла закрыть сундук, в церковь спешила. Вот уж насмотрелись девчонки на бабушкино добро, даже до дна добрались. Нашли иголку, ту самую, что давала бабка мешки чинить. А еще в уголке приметили тоненькую книжечку. Обложка на ней большим крестом перечеркнута. Названия у нее никакого нет. Раскрыли ту самую книжечку, может, что интересное нарисовано. На каждой страничке тоже по крестику, а под ними всего два слова: «за здравие» и «за упокой». И так с первого до последнего листика. Зачем бабушке такая книжечка?

Там, где о здравии говорилось, Фроська прочитала свое имя. Тут были записаны и Марийка с Полей, и Мишка.

На втором листе имен больше. «На-та-лия», — прочитала Фроська. Сестер позвала:

— Гляньте, мама записана. Во, и отец тут.

Дальше шли незнакомые Василий, Сергей, Аким, Серафима, Иван… Имена выведены от руки, буквы в строчках держались нетвердо, падали то вправо, то влево…

Наконец бабка направилась к сундуку. Достала из него узелок с сахаром. Тощий стал узелок, с фунт, а то и меньше в нем осталось.

Сестры чинно уселись за стол. Марийка поближе к самовару, Фроська притулилась с краю скамейки.

Бабка прошла в святой угол. За стол она пока не садилась. Положила узелок, обвела девчонок глазами. Сейчас начнется самое интересное. Бабка расколола кусок на мелкие дольки, и девчонки завороженно смотрели, кому какая достанется. Но Кузьмичиха делила поровну. Правда, Поле кроме кусочка положила еще и довесок. Никто не стал спорить, Поля ведь самая маленькая в семье.

Но вот отбулькал кипяток в самоваре. Бабка наполнила кружки. Запахло летом, солнцем, земляникой. Заваренный чебрецом кипяток был зеленоватым, пускал парок.

Поля заглянула в свою кружку. Непонятно девчонке, откуда такой запах, ведь заварка осталась в самоваре.

Кузьмичиха подносила ко рту кружку осторожно. Сахар она почти не кусала. Девчонки знали, что остаток своего сахара она отдаст кому-то из них. Вот и смотрели ей в рот, удивлялись, как же она может кружку чая выпить и сахар почти весь оставить.

Фроська отколола от своего кусочка ползернышка, отправила в рот. Отправила и сразу потеряла. Стала искать его зубами. Такой маленький, что не найдешь сразу.

Как и Кузьмичиха, Мишка сначала пил без сахара. Пробу снимал, причмокивал губами. Ну и чаек! Умеет все-таки бабушка чай готовить, за уши не оттянешь.

Марийка, глядя на старших, тоже приберегала свой кусочек, одно зернышко на два глотка растягивала. Как ни экономила, всего на полкружки хватило.

У Фроськи сахара уже нет. А без него кипяток все-таки невкусный.

Девчонки поставили на стол кружки, посматривали на бабку, откроет ли она вновь свой заветный сундучок.

— Попили, родимые?

— Ага, ба.

— А я свой ишо нет.

— Так ты ж без зубов.

Все засмеялись.

Бабка встала со скамейки, нехотя поплелась к сундуку. Вытащила кусок побольше, приговаривала:

— Пейте, родимые, чай ить не каждый день, до поста теперь ждите.

Бабка опять уселась на свое место, разделила кусок. Отхлебнув чая, прикрыла глаза.

— Филипп мой, покойник, царство ему небесное, — перекрестилась Кузьмичиха, — один по самовару выпивал.

— Целый самовар? — округлила глаза Фроська.

— Целый, целый, внученька.

— А сахара сколько?

— Один кусочек.

Мишка улыбался, глядя на сестер, как они удивляются.

— Мой Филипп ишо что, — продолжала бабка, отхлебнув из кружки. — А вот Никишка Харламов ведро картошки съедал за один присест.

— А кто это такой?

— Да вы его не помните. Давно помер.

— Ну и живот у него был. Наверное, как бочка.

— Потому Никишка и подковы разгибал.

Слушая бабку, девчонки раскраснелись. Даже про сахар забыли.

Одна Поля не встревала в разговор. Доев свой кусочек, засунула в рот Фроськин сахар и приноравливалась к Мишкиному.

Фроська спохватилась поздно. Стукнув Полю ложкой по лбу, она была готова расплакаться. Но общий смех заставил и ее улыбнуться.

Кузьмичиха отколола от своего кусочка, подала Фроське. Погладила Полю по головке, опять налила кружки.

Долго они сидели за столом. Мишка, прильнув к окну, на улицу посмотрел. Стояла ясная морозная ночь. Все в звездах: сугробы снега, деревья под окном, небо. И ни Мишке, ни сестрам, ни Кузьмичихе было невдомек, что как раз в это время за полверсты от хаты Алымовых — в сельсовете — Макар Васильевич и Николаев сочиняли небывалое доселе прошение в губком.

Долго не было никаких известий из губернии. Всякое думалось. Может, там и не получили письмо? А если и получили, то отложили рассмотрение этого вопроса, не до вас, мол, Петр Михайлович и Макар Васильевич, надо Поволжье спасать от голода.

А зима была уже на исходе. Тлели, дымились по крутоярам в полдень снега, век короткий свой доживали. Обметь напряглась, вот-вот затрещат льды и разгуляется половодье.

Лишь 2 апреля 1922 года председателя сельсовета вызвали в губком. В письме на имя Макара Васильевича было велено представить подробную характеристику на Алымова, другие документы. В самом углу губкомовской бумаги Шорохов прочитал приписку от руки: «Просьба прибыть без опоздания».