Кто скрывает посевные площади
от обложения налогом, тот
помогает хозяйственной разрухе.
В конце сентября на землю легли первые осенние заморозки. Заполыхали березы. Давно отгнездились, отгомонили скворцы, сбившись в стаи, отлетели на юг.
Погрузись в раздумья, осень чего-то выжидала, словно давала возможность людям допахать зябь, взвесить и перемерить десятки раз взвешенный и перемеренный хлеб.
Спокойнее и увереннее чувствовал себя тот, кто загодя, без волынки рассчитался с государством. Политика государства в хлебном вопросе помаленьку завоевывала поддержку крестьянина, а кое-где даже и кулака, без которой немыслимы спасение голодающих, работа заводов, фабрик, прочность Советской власти.
У крестьянина были свои планы. Хлебушек, как там ни худо-бедно, у него есть. Оставлено и на черный день, и на семена, а кое у кого и на продажу. Тем, кто своевременно рассчитался с продналогом, сельсовет выдал справки.
Ожили базары: и хлеба на них стало больше, и лошадей, и птицы. Хоть и редко, но все-таки в лавках стали появляться гвозди, керосин и ситец.
В то погожее сентябрьское утро перемерял хлеб и Бородавка.
— Никого ко мне не пускай, — строго-настрого предупредил Кузьма супругу. Громыхнул дверной задвижкой, уединился в амбаре, зажег семилинейную лампу. Даже без того, закопанного в двух ямах, зерна и за вычетом семян выходило, что в закромах у Кузьмы двести пудов с гаком. Потеплело на душе у Бородавки, заиграли в глазах искорки. Надо же, двести пудов! А месяцем раньше набиралось сто семьдесят восемь. Да это же должники вернули хлеб.
Но недолго радовался Кузьма. Куда его девать? Кинулся было в сельсовет за справкой, чтоб на базаре хлеб продать, но Макар Васильевич такой шум поднял, что пришлось уйти несолоно хлебавши. А без справки не повезешь. Кузьма не раз раньше продавал хлеб на базаре, никакой справки не требовалось. Вот еще что эти советчики выдумали: на каждом шагу мужику ставят подножку.
За амбарной дверью послышались торопкие шаги Авдотьихи. Она изо всех сил рванула ручку.
— Милиция!
Милиционеры сами открыли ворота подворья. Тут они и застали бледного и растерянного Кузьму. Бумажку ему показали. В ней значилось, что по решению уездного продсовещания Кузьма подлежит аресту за саботаж.
— Какой еще саботаж? — не понял Бородавка.
Милиционеры рассказали ему, что обвиняется он в укрытии земли, в агитации крестьян против сдачи продналога. Потом произвели обыск.
— А эта штуковина у тебя откуда? — поинтересовались они, когда на чердаке обнаружили обрез.
— Ребятишки где-то нашли.
— Ты бреши, да знай меру.
— Достукался ты, Кузьма. Я же тебя предупреждал, — словно бы оправдывался за свою недоработку перед милиционерами Макар Васильевич. — Вот посидишь, узнаешь, почем фунт лиха. И тебя, Шишлов, то же самое ждет. — Председатель сельсовета заодно пригрозил и Илюхе, присутствовавшему при аресте Бородавки.
Анненков упирался, когда вели его к бричке. К нему бросилась Авдотьиха, вцепилась в подол рубахи, заголосила горько и безутешно.
— Хватит реветь, — осек супругу Бородавка. — Ишь, нюни распустила. Через недельку возвернусь.
Милиционеры делали свое дело спокойно. Они предусмотрительно усадили Кузьму меж собой, и бричка, тяжело пружиня рессорами, покатила по направлению к Курску, сопровождаемая безмолвными взглядами жизловских мужиков и баб да собачьим лаем.
Просидел Кузьма под арестом неделю. Не мог отойти он от злобы, все бранил Макара Васильевича: «Ах, паршивая овца. Ну, погоди, стерва».
Освободили Кузьму из-под ареста с условием, что, приехав домой, он в пятидневный срок отвезет причитавшийся с него продналог.
— Ладно уж, так ентому и быть, — пообещал Бородавка.
Кузьма хитрил. Он еще надеялся, что не все потеряно. В крайнем случае можно отсидеть второй срок, зато хлебушек останется в целости и сохранности. Одного опасался Бородавка, как бы в его отсутствие не выгребли власти зерно из амбара, ведь Макарка со своими голодранцами на все способен.
Бородавка выискивал в характере Макара слабинки, действуя на которые можно как-то по-хорошему договориться, ублажить его. Может, мешка два ржи дать ему задарма? Это с виду Макар такой грозный. А поставь-ка перед ним на стол четверть самогона, сразу разомлеет.
Но и эту затею с зерном и особенно с самогоном пришлось отбросить. Что-то ни разу не замечал его Кузьма пьяным. Дорогой решил: частичку хлеба для отвода глаз начальству все же можно отвезти, скорее отстанут.
Анненков спешил домой. И все же, как ни торопился, Кузьма решил завернуть на Осокоревский хутор к своей дальней родственнице. Места там глухие, что хочешь спрятать можно. У бабки Поликарповны с полдесятины земли, никакого налога с нее не причитается по новому закону. Значит, и сельсоветскому начальству нечего у нее делать. Так что хлеб можно отвезти к ней.
Десять верст для Кречета пустяк. Ночи теперь длинные, так что все можно сделать затемно.
Давно тут не был Кузьма. Какой лес рядом! А земля? Целик! Паши сколько твоей душеньке угодно. Вот где надо было строиться.
— Здорово, ба. — Бородавка перешагнул через порог дома. — Жива ты тут?
— Никак ты, Кузьма! — обрадовалась Поликарповна. — Давненько не заглядывал к бабке, давненько. Помянуть троюродного брата даже не приехал.
— Хворал я, не ругай.
Бородавка растолковал Поликарповне, зачем припожаловал. Обследовал старые ямы, чердак, даже в колодец зачем-то заглянул.
— Погреб вот завалился, не знаю, что и делать, — пожаловалась бабка с тайной надеждой, а вдруг подсобит родственничек. Но Бородавка будто не слышал ее болячки, был занят своим делом. В ямы прятать хлеб, пожалуй, не резон — место низкое, вода затечет. Лучше всего хлеб разместить на чердаке в мешках.
И так, и этак прикинул Бородавка. Не такое и хорошее, как сначала показалось, место чердак. Сундук бы сюда, да не какой-нибудь, а железный. Засыпал — и на замок.
Бородавка обследовал дымоход: не дай бог пожар, без хлеба можно остаться. В дом вернулся — руки по самые плечи в саже. Упрекнул Поликарповну:
— Что енто ты дымоход не чистишь, сгореть можешь. — Бородавка стряхивал сажу с локтей, поругивал хозяйку. — Дай-ка мне какой-нибудь тазик, трубу почистить надо.
Когда Кузьма принес полный таз черной прилипчивой сажи, Поликарповпа ахнула:
— И откуда столько? В прошлом году перед самой пасхой один тут мне чистил трубу. Последние деньги за работу ему отдала. Да еще бутылку поставила. Три года, сказал, не заглядывай.
Кузьма ехидно ухмыльнулся:
— Почистил, енто называется. Харю б намазать ему ентой сажей.
Никаких сундуков, ни железных, ни деревянных, у бабки не было. Оставалось одно: хлеб Кузьма поставит в мешках на чердаке.
Бородавка снова забрался на чердак, потопал, походил по нему — не хрястнут ли доски. Но потолок отозвался звонким гулом крепкого дерева. «Сто лет будет стоять. Ничего, не пропадет хлебушек, — успокоил сам себя Кузьма. — Сам наведываться буду. Не подохла бы вот только Поликарповна».
Бородавка высунулся из чердачного оконца.
— А мышей у тебя тут нетути?
— Откуда они. Были б, разя кот бы сдох?
И все-таки мышиный вопрос насторожил Бородавку. Может, ей своего кота привезти? Об этом и сказал бабке Кузьма. Та запротестовала:
— И твой сдохнет. Чем же я его кормить буду? Самой жрать нечего.
— Ладно уж, целый мешок хлеба тебе выделяю, — расщедрился родственник. — Молотить все-таки помогала.
— Привози, Кузя, так уж и быть, свои же. Не забыл все ж бабку. Спасибочко тебе, кормилец. Да хранит тебя господь бог. Как там Авдотья, не хворает?
— Слава богу, здоровьем не обижена.
— Ты хоть бы ребят прислал, груш в лесу — пропасть.
— Пока не до груш, вот управимся…
— Ну, иди, иди с богом. Кланяйся там Авдотье с детками.
— Авдоть, а Авдоть, — позвал Анненков жену.
— Ну, что тебе?
— Спина что-та болит, мочи нетути.
— С устали все это, Кузя. Полежи еще чуток, авось пройдет. Может, чаю скипятить?
Кузьма промолчал, опять заохал. Авдотьиха укрыла Бородавку стеганым одеялом, вышла во двор. Ее сразу же взяли в кольцо индюшки, повскакали с насеста куры.
— Кыш, ненажорные, — отогнала она птицу.
Заслышав голос хозяйки, захрюкали в сарае свиньи, протяжно заржали лошади. Время кормить и поить скотину.
Наконец встал и Кузьма. Ходил по двору, держался за поясницу, охал.
— Да полежал бы еще, — советовала ему Авдотьиха. — Авось пройдет.
— Тебе все авось да авось, — огрызнулся Бородавка.
Если бы только поясница! К этой болячке можно притерпеться. Сердце ныло у Кузьмы, не давало ему покоя. Казалось бы, все до мелочей продумано: Кузьма свезет первые десять процентов налога, а остальной — видно будет. Основное — спрятать главный хлеб у Поликарповны на хуторе. И надо же, опять вчера заявился Макарка с угрозами.
— В последний раз предупреждаю, — сказал он. — Не свезешь хлеб — пеняй на себя.
И на Мишку пыхтел Бородавка. Ах этот распроклятый Алымов, под корень рубит. Свез бы, паршивец, свой хлеб, и ладно. Нет же, мутит парод, разводит свою агитацию. Тут напакостил да еще по губернии ездит. И никто не может его окоротить. Как же, жалеют — сирота. А этот сирота вон что вытворяет. Всего-то тридцать пудов свез, а шуму на всю губернию.
Хлеб решил везти Кузьма в последний день отведенного ему срока. К этому времени надо было отправить на Осокоревский хутор хотя бы подводы две-три хлеба.
Кузьма осмотрел телегу, ткнул сапогом в ступицу: «Придется на этой, что ли». Хлеб решил везти без лишнего шума, тайком. Повези днем, досужие начнут судить да рядить: куда это он?
Во второй половине дня, закрыв наглухо ворота, в затишке двора Кузьма начал ссыпать зерно. Авдотьиха держала мешки. Засучив по локоть рукава, Бородавка с силой запускал в рожь блюдо, вычерпывая ее из закрома.
— Держи шире, что, ослепла? — орал Кузьма. — Глянь, сыпется.
— Да ты не шуми, куры подберут.
Как ни старалась Авдотьиха угодить ерепенистому Кузьме, края мешка оседали, загораживали горловину.
— Погоди, стерва — пригрозил он кулаком Авдотьихе. — И с тобой разберусь.
Авдотьиха предусмотрительно юркнула за дверь. Кузьма принялся один засыпать мешки, но, как ни приноравливался, в две руки неловко. Рожь ручейком стекала за край, никак не сыпалась внутрь.
Авдотьиха притаилась.
— Ну, где ты там?
Управились только к вечеру. Кузьма пересчитал мешки. «Кажись, тридцать три».
— Пересчитай еще раз, Авдотья.
Авдотьиха тыкала пальцами, шевелила губами:
— Ровно тридцать три.
Всю ночь Кузьме снились кошмарные сны. Привиделся Артамон. Дед, крадучись, подползает к его амбару, хватает самый большой мешок. Один бы куда ни шло. Но Артамон пришел за вторым, потом за третьим. И тут перед глазами Бородавки проплыли Алымов с Кузьмичихой. И они по мешку взяли. Что же это творится? Бородавка все это видит, пытается крикнуть, да не может.
Проснулся он весь в поту. Натянул впопыхах на босые ноги сапоги и в подштанниках выбежал на улицу. Бросился к амбару.
Заслышав хозяина, затопал ногами Кречет, дали о себе знать гуси.
Кузьма разбудил Авдотьиху, а сам занялся упряжью. Вынес из сарая хомут с седелкой, вожжи. Бородавка попытался один загрузить мешки, но что-то опять кольнуло в пояснице.
— Скоро ты там спросонья очухаешься? — поторапливал Кузьма Авдотьиху. — Побыстрей, а то светать скоро начнет.
— Бегу-у.
Погрузили двадцать мешков, больше не влезло.
— Хватит, Кузя, дорога-то дальняя.
— Я сам енто вижу, что хватит. Не слепой.
Авдотьиха проводила мужа за ворота.
— С богом, Кузя.
Вернувшись на подворье, она спустила с цепи кобеля: пускай проводит, с Полканом Кузе будет веселее. Полкан обрадованно завилял хвостом, дал о себе знать: и я, мол, тут.
— А, стерва, — выругался Кузьма. — Спустила.
По скулам заходили желваки. Авдотьиха вконец испортила настроение Кузьме. С кобелем вряд ли удастся незаметно выбраться из деревни, поднимет брех, и тогда…
Кузьма остановил коня. Поймал Полкана, привел домой, привязал на цепь. Зашел в дом.
— Докудова ты будешь выматывать мою душу, стерва? — очумело набросился Бородавка на супругу. — Ты зачем енто кобеля спустила?
— Да я думала…
Кузьма не дал договорить, двинул ее в дверной проём, и она медленно осела на пол…
Кузьма выехал на глухую дорогу. Конь шел шагом и осмотрительно, без натуги. Сейчас важно тихо, незаметно проскользнуть за деревню, а там можно и побыстрей.
Кузьма стал спускаться в балку. По ее днищу протекал ручей. Бородавка решил, что проедет, дно не топкое. На всякий случай слез с телеги, взял Кречета под уздцы. Спуск не такой уж и крутой, даже пустячный, однако в потемках почти ничего не видно. Кузьма на ощупь определял, где дорога, притопывал сапогом. Кречет сдерживал телегу, помаленьку тормозил.
Вдруг, словно на что-то натолкнувшись, телега остановилась, осела в грязь. Кречет старался вызволить ее из трясины, но копыта скользили и телега не трогалась.
— Засели, — громко сплюнул Кузьма. — Ах, растудыт твою туды.
Обидно Кузьме: передок телеги на сухом месте, а вот задние колеса засосала грязь по самые ступицы. Что делать? Можно, конечно, распрячь мерина, подождать рассвет, а там видно будет. Но Кузьма боялся, соберутся люди — сраму не оберешься.
Больше всего боялся Кузьма всяких подковырок: рот людям не закроешь. Обязательно припрется Артамон, медом его не корми, чтобы не позубоскалить. Когда ж только сдохнет! А там и Макарка нагрянет. Может, все-таки попытаться разгрузить телегу? Если снести мешки на сухое место, то на разгрузку уйдет не меньше получаса. Но ведь и с телегой придется повозиться, вон как колеса засосало. И на загрузку уйдет полчаса. Как ни жилься, одному все равно не управиться до рассвета.
Бородавка подцепил было на спину мешок, но поскользнулся, плюхнулся в лужу. Чертыхаясь, выволок мешок на сухое место и задохнулся.
Может, сходить за Авдотьихой? Спит небось. «Как возвернусь, проучу подлюку», — подумал Бородавка.
На востоке зарозовела полоска неба. Скоро начнет светать. Первый раз Кузьма попал в такой просак. Были у него неприятности и раньше, да не такие: колесо соскакивало в дороге, супонь развязывалась, но чтоб засесть вот так, по самую ступицу, такого еще не было.
Что же придумать? Кузьма уселся на корточки у злополучного колеса. Задок повозки засосало еще больше, уже и ступиц не видно. Повозка накренилась набок, того и гляди посыплются мешки. Три мешка Кузьма снес на сухое место, часть перебросил на левый бок повозки, утяжелил передок.
Упершись плечом, Кузьма попытался приподнять задок, стал покачивать. Повозка заскрипела, показались спицы, потом ступицы. Зачавкала грязь. Кузьма с полминуты подержал груз на плече, медленно опустил на место. Тяжело. Промокшая от пота рубаха прилипла к спине, выбилась из-под ремня. Кузьма рванул ее за воротник: жарко.
Бородавка стал ощупывать берег, выискивая, что бы подложить под колесо. Но ничего подходящего не нашел.
Еще раз попробовать, что ли? «Давай, Кречет». Кузьма взял вожжи, легонько взмахнул кнутом. Кречет напряг силы, стараясь вытолкнуть телегу. Кузьма подскочил сзади, стал подсоблять плечом. «Слава богу, кажись, пошла», — обрадовался Бородавка. Но колеса, как-то разом крутнувшись, застыли на месте. Не удержав повозку в новом положении, Кречет сдал назад. Эх ты, черт! Все надо начинать сначала.
Кузьма не выдержал, огрел мерина по ляжкам. Кречет вздрогнул, рванул в сторону.
— Поломал оглоблю, сволочь. Да что же ты натворил? — выходил из себя Кузьма. Но Кречет стоял не шелохнувшись. Это вконец озлило Кузьму. В сердцах он перевернул кнут и огрел коня увесистым комлем. Мерин рванул из последних сил. Захрустела вторая оглобля. Почуяв свободу, Кречет всхрапнул, ошалело рванул прочь от телеги.
Кузьма потерянно опустился на землю, обхватив голову руками. Вконец расстроенный, он сбросил с себя телогрейку, опять рванул к повозке, стал перетаскивать мешки на сухое место. Вот уже три снес, четыре… десять. Одиннадцатый оказался неподъемным. Шила его Авдотьиха из матраца, оставшегося от старых перин.
Придвинув к краю, Кузьма вцепился одной рукой в чехол, другой попытался дотянуться до задка, но не достал, потерял равновесие, упал в грязь. Что-то хрустнуло в позвоночнике, острая боль пронзила все тело.
Нашел его утром дед Артамон, встречи с которым так не желал Кузьма. Придавленный мешком, Кузьма лежал вниз лицом. Дед попытался снять со спины груз, но ничего не вышло — руки словно приросли к мешку. Артамону все же удалось перевернуть мертвого Бородавку вместе с мешком. Непонятно деду: почему телега с поломанными оглоблями, где лошадь, куда ехал Кузьма? Может, продналог вез? Тогда почему оказался в Стешкиной балке?
Ребята не слышали, когда уезжал отец. Они еще долго лежали на сеновале: никто не будил их сегодня. И на подворье было тихо. Не слышно обычного покрикивания матери на поросят, тяжелого громыхания отцовских сапог. Только лошади беспокойно стучали копытами да противно кегекали гуси в сарае.
Петька прошел к лошадям. Странно, а где же Кречет? У Пчелки в яслях лежала вчерашняя солома. Надо пойти посмотреть, что там отец с матерью делают.
Петька и Степка поспешили в дом.
В прихожке, прямо на полу, лежала мать. Тихо постанывала. Услышав стук, повернула разбитое в кровь лицо. Ребята бросились к матери.
— За Кузьмичихой надо бы, — разлепила ссохшиеся губы Авдотьиха.
Петька тут же помчался к Алымовым, а Степка, смочив холодной водой рушник, вытирал лицо матери, опасливо посматривая на дверь, не заявится ли отец.
— Убил, проклятый, — простонала Авдотьиха.
Степка заплакал.
Кузьмичиха пришла быстро. К этому времени Степка подложил под спину матери подушки, укрыл ее одеялом.
Кузьмичиха наклонилась, прислушиваясь к хриплому дыханию Авдотьихи. Ощупала распухшую ногу, беспомощно развела руками:
— В больницу надобно.
Петька съежился, словно от собственной боли.
— Запрягать Пчелку, ма?
— Никуда я не поеду, лучше умру в своей хате.
— Что ты, что ты! — встревожилась Кузьмичиха. — В такие-то лета умирать? Михаил отвезет. — Бабка указала на дверь Степке. — Беги за ним, да поживее. Нехай Ворона запрягает.
Через полчаса они вчетвером с трудом донесли грузное тело Авдотьихи до телеги.
— Гони шибче, — приказала Кузьмичиха. — Да там докторов упроси, чтоб догляд был. И вы садитесь, — подтолкнула бабка Петьку со Степкой.
Ворон, почувствовав нетерпеливое подергивание вожжами, сразу взял рысцой.
Петька и Степка всю дорогу плакали.
— Ну хватит вам, сейчас в больницу привезем, тетке Авдотье легче станет, — успокаивал Мишка ребят. — Там лекарства всякие, доктора городские.
Он привлек к себе Петьку, и тот затих у него на груди, будто маленький ребенок.
— Отец и нас может убить, — всхлипывал Степка. — У него еще один обрез есть. Он и тебя хотел убить, Миш.
— Ну, ладно, ладно, потом расскажете. — Мишка натянул вожжи.
Обратно они возвращались вечером.
У Петьки блестели на глазах слезы.
— Миш, мы домой не пойдем.
Мишке было жаль ребят, и он предложил:
— Не бойтесь, ко мне пойдемте.
— Он и к тебе может прийти.
— Пускай только сунется. Так что пойдемте ко мне, — твердо сказал Мишка.
Следствие установило, что Бородавка надорвался хлебом. Необычная смерть кулака собрала на похороны большую толпу любопытных. Теперь уже никому не страшный, Кузьма лежал в гробу. И даже бородавка на лбу покойника опала и поблекла.
Маленький, словно осиротевший, шагал рядом с гробом Фома-объездчик. Макариха шла молча со своими священными книгами. Дело она свое сделала, всю ночь усердно читала псалтырь по покойнику и теперь облизывала ссохшиеся губы, думая о предстоящих обильных поминках.
Голосили бабы, понурив обнаженные головы, в раздумье стояли мужики. О смерти Кузьмы они поговорили еще с неделю, но новые дела требовали новых хлопот и дум. Стало им не до Бородавки.
Авдотьиха вернулась из больницы через месяц бледной и похудевшей. Она теперь никуда не выходила. Петька и Степка стали примечать: мать будто подменили. Она баловала их то коржами со сметаной, то пирогами с гороховой начинкой. Сшила им по новым штанам, не заказывала ходить в избу-читальню к Антону Круглову. По вечерам Петька и Степка читали матери книги и газеты.
Авдотьихе думалось, что чем-то oнa прогневила бога, жила как-то не так. «Прости меня, господи, — молилась она перед иконой, став на колени, — дай светлую жизнь моим сыновьям».
Крепко встала она на ноги лишь в середине ноября. Как-то вечером, усадив рядом с собой Петьку и Степку, советоваться стала:
— Как жить дальше будем?
— Проживем, ма, помогать будем, — уверял Степка.
— И слушаться во всем, — добавил Петька.
Авдотьиха покачала головой, о чем-то раздумывая.
Как ни жаль ребятам отца, все же свободнее им стало, вольготнее. Да и мать помягчела, отошла душой. А когда Авдотьиха засобиралась в Курск везти продналог, упрашивать стали, чтоб и их взяла.
— Да куда ж я без вас, сиротинушки…
Как-то к Авдотьихе пришел Илюха Шишлов. Долго хвалил покойника, вздыхал, крестился.
— Какой мужик был, а? Во всем Жизлове такого хозяина не было.
Наконец Илюха перешел к сути:
— Ты вот что, Авдотья, молотилку мне продай. На что она теперь тебе? Только ржаветь будет. А я деньги хорошие заплачу.
— Какую молотилку? Ты что, сдурел? Ишь, чего надумал. Ничего я тебе не продам, — дала от ворот поворот Авдотьиха.
— То есть как не продашь? — опешил Шишлов. — А кто ж теперь управлять хозяйством будет?
— Как-нибудь управимся. Вон сынки подрастают. Да и время сейчас такое, может, придется подсобить людям.
— Уж не собираешься ли ты голытьбе хлеб молотить?
— Это мое дело, — отрезала Авдотьиха.
Илюха, неловко потоптавшись, молча вышел из дома.