Слушали:
Вопрос о чествовании Героя Труда
14-летнего крестьянина Чаплыгинской
волости Алымова, награжденного
орденом Красного Знамени.
Постановили:
оказывать т. Алымову постоянную
поддержку в сельском хозяйстве;
поместить фотографию Алымова в
сельсовете, волисполкоме, Доме
крестьянина и губземуправлении;
поручить губотделу Управления в
срочном порядке войти с ходатайством в
НКВД о переименовании Чаплыгинской
волости в Красно-Алымовскую и дер.
Жизлово в Красно-Алымовскую.
Осенью 1922 года Михаил Иванович Калинин подписал Указ о награждении группы Героев Труда первым гражданским орденом Советской Республики — орденом Трудового Красного Знамени. В числе награжденных был и Михаил Федорович Алымов.
— Гляди-ка, наш, — обрадовался Антон Круглов, вертя газету в руках.
Все совпадало в точности: и фамилия, и имя, и отчество.
Антон решил сходить к Макару Васильевичу. Не может быть, чтобы председатель сельсовета не читал об этом в газетах. По пути в сельсовет он перебирал в памяти Мишкиных однофамильцев. Михаилов среди них не было.
— Вот, читайте, — с гордостью протянул Круглов Макару Васильевичу газету с текстом Указа. — Кажись, нашего Михаила касается.
Шорохов впился глазами в газетные строчки.
— Никакого сумления не может быть, Антон, — подтвердил председатель сельсовета. — Надо бы оповестить народ, плакат неплохо бы написать.
На лице Антона вспыхнула улыбка.
— Все сделаем чин-чином, Макар Васильевич.
Из сельсовета избач поспешил к Мишке.
— Читал? — помахал он перед его носом газетой.
— Об чем вы?
— Не притворяйся, давай пляши.
Антон принялся читать вслух текст Указа.
— Теперь понял?
— Вот эт да! — удивился Мишка. — Гли-кось, сам Калинин подписал.
Заглядывала в газету и Фроська. Она позвала сестер:
— Мишуню нашего орденом наградили.
— Миш, а за что орден? — наседали на него девчонки.
— Да я и сам не знаю. — Он еще раз задумчиво посмотрел в газету.
— Не скромничай, — опять улыбнулся избач. — Вы видели у деда Артамона Георгиевский крест? А у Михаила Федоровича, — уважительно, по имени-отчеству назвал его Антон, — будет орден с Красным знаменем.
— Значит, с флагом?
— Вот вручат, полюбуемся.
— А что, всем ордена дают?
— Что ты, Фрося. Орденами за выдающиеся дела награждают, героям дают.
— Значит, наш Миша — герой?
— Еще какой! Единственный в стране. Тут вот написано, — указал избач на газету.
Девчонки уставились на Антона: вроде не шутит. Где же Мишка мог отличиться, ведь дальше Курска никуда не ездил.
— А я тоже хочу быть героем. — Поля сосредоточенно крутила косички.
— Обязательно героем станешь. Ты вот только подрасти. — Антон поднял девчонку на руки.
— А что ж бабушку нашу орденом не наградили?
— Наградят и бабушку.
Опьянев от радости, Мишка выскочил на улицу, подставил ветру разгоряченное лицо. Ему хотелось кричать на всю деревню, прыгать от радости. Он бросился навстречу Кузьмичихе. Бабка возвращалась из церкви, о газете ничего не знала.
— Бабушка, а меня орденом наградили.
— Господи! Исусе Христе, — остановилась та в раздумье, не зная, радоваться или горевать.
Из сеней выпорхнули сестры, тоже поскакали навстречу бабке. Перебивая друг друга, стали рассказывать про газету. Кузьмичиха присела на завалинку, осмысливая услышанное.
— За что орден-то? Расскажите толком.
— За хлеб, бабушка. — Антон тыкал пальцем в газету.
Кузьмичиха взяла ее в руки, развернула, не зная, что с ней делать.
— Так я грамоте, милок, плохо обучена, — посожалела бабка. — Почитай-ка сам.
Слушая, она шевелила губами, будто повторяла за Антоном слова Указа.
— Сиротинушка ты моя! — Бабка неожиданно заплакала. — А все говорите: бога нет, бога нет. А он и послал милость за добрые дела.
После опубликования Указа прошел уже месяц, Мишке вручили награду от губернии — плуг, а самого ордена все нет и нет. Всякие дурные мысли лезли в голову Мишке. Может, награда затерялась в пути или ошибка какая вышла?
Мишка каждый день заходил в сельсовет: может, там чего слышно. Но Макар Васильевич только разводил руками.
— Покажи, Миш, орден, — приставал к нему дед Артамон.
— Пока нетути, дедунь.
— Стало быть, еще ня сделали. Ты бы к Макару сходил.
— Уже был, дедунь. Говорит, жди. А я уж думаю, не затерялся ли?
Прошел еще месяц. Разные слухи по деревне ходили. Кое-кто даже подшучивал над Мишкой, мол, в волости прикарманили твой орден. И верилось, и не верилось. Может, написать письмо в губком или губисполком, в известность поставить, что до сих пор нет ордена?
Вечером к Алымовым постучал Макар Васильевич. Спросил, нет ли каких вестей из губернии.
— Не, дядь Макар, — огорченно вздохнул Мишка.
Пригорюнившись, на лавке сидели сестры, прислушивались, о чем толковал брат с председателем сельсовета.
Макар Васильевич положил картуз на край стола, сцепил большие узловатые руки,
— Я так думаю, Михаил Федорович, надо тебе письмо в губисполком написать.
— Неудобно как-то самому, — пожал Мишка плечами.
— Чего уж тут неудобного! Время, сам знаешь, беспокойное, мог и затеряться орден. Вот бумага тебе. Садись-ка, писать будем.
Мишка послюнявил карандаш, задумался: с чего начинать?
Макар Васильевич встал со скамейки, закинув за спину руки, стал отмеривать шаги от окна к двери и обратно.
— Начнем так: «По представлению уполномоченного по продналогу Чаплыгинской волости товарища Петра Михайловича Николаева…» — написал под диктовку Мишка. Написал и остановился.
— Слова какие-то непонятные.
— Зато по-грамотному, — возразил Шорохов. — Пиши дальше: «…я, как четырнадцатилетний домохозяин, единолично управляющий моим хозяйством, за сдачу причитавшегося с меня продналога и семссуды в 1921 году в срок и полностью был представлен к награждению меня плугом и орденом…».
— Дядь Макар, тут надо бы и про Артамона написать, ведь и он тогда сдал хлеб. И про Антона Круглова с Сидоровым надо бы, а то нехорошо как-то получается.
— Сдали, да не первыми. Эдак всю деревню надо будет переписывать. Так что продолжай. — Макар Васильевич остановился около Мишки. — Тут обязательно уточнить надо, что орден Трудового Красного Знамени РСФСР.
— А что, другой могут прислать?
— Не, другой не могут. Он такой один во всей нашей республике. А уточнение все ж таки требуется.
— Давай, дядь Макар, напишем, что плуг давно получен. Поблагодарить губком и губисполком надо.
Макар Васильевич, немного подумав, продиктовал: «Плуг мною получен своевременно, но до моего сведения дошло, что и награждение орденом по утверждению ВЦИК тоже состоялось, о чем было опубликовано как в центральной, так и в местной печати…».
— Подождите, дядь Макар. — Мишка положил карандаш. — Я тут многих слов не понимаю. А что такое ВЦИК?
— Да как же ты не знаешь, голова? Это ж Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет. Понятно? Все-россий-ский!
Мишка засопел. Почувствовал, что большую промашку допустил.
Макар Васильевич подошел к Мишке.
— Ну, давай дальше. Напишем, что ты орден не получил. «…Тем не менее и до настоящего времени ни ордена, ни соответствующей грамоты на награждение я не получил. Прошу дать соответствующее распоряжение о немедленном вручении мне неотъемлемой от меня трудовой награды…».
Мишка опять остановился:
— Неудобно так писать за себя. Может, не надо, а, дядь Макар?
— Ты брось свои неудобствия. На чем мы там остановились?
— «Прошу дать соответствующее распоряжение», — повторил Мишка.
— Ага, ага, вот теперь пиши: «…а также дать соответствующее распоряжение о немедленном вручении мне неотъемлемой от меня трудовой награды к моменту созыва губернского съезда Советов, а также дать мне разрешение прибыть на этот съезд в качестве гостя-делегата для демонстрации перед лицом съезда высшей трудовой награды, полученной мной от своего рабоче-крестьянского правительства». Ну как, пойдет? — Макар Васильевич посмотрел на Мишку.
— Страшно мне на съезд. Может, вычеркнем?
— Да ты что! Обязательно оставим. Ведь ты во всей губернии один такой герой.
Макар Васильевич бережно сложил письмо, четко вывел адрес.
— Чью фамилию будем ставить? — Шорохов почесал за ухом карандашом. — А чего там раздумывать, подпишем самому председателю губисполкома.
— А может, Карлу Яновичу Бауману? — заколебался Мишка.
— Давай так оставим. Если ответ через недельку не придет, тогда и напишем секретарю губкома.
Ни Мишка, ни Макар Васильевич, ни даже губком и губисполком не знали, почему Москва не торопится с вручением ордена. В начале декабря 1922 года губисполком послал в адрес Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета телеграмму. А через три недели полетела новая телеграмма:
«Секретарю ВЦИК тов. Енукидзе!
Президиум губисполкома вторично просит указать
порядок вручения ордена Трудового Красного
Знамени гражданину Алымову согласно
постановления ВЦИК».
Вскоре из губисполкома на имя Алымова пришло письмо. Почтальон без стука открыл дверь. Опережая почтальона, в хату Алымовых ворвался стылый морозный воздух.
— Тебе письмо из губернии. Распишись вот тут-с. — Почтальон разложил на столе перед Мишкой замусоленную почтовую книжку, указал, где надо расписаться. — Ну-с, распечатывай, почитаем, что за весть.
Мишка осторожно разрезал ножом конверт, извлек из него бумагу с печатью.
— Читай вслух.
К Мишке подошли сестры. Рядом с ними на скамейку присела Кузьмичиха.
Мишка молча водил глазами по строчкам, улыбался. Заулыбались и сестры. Повеселела и Кузьмичиха.
— Пишут, что сам Ленин будет орден вручать.
— Не мели чепуху-с, — удивленно выдохнул почтальон. Он взял из Мишкиных рук письмо, стал читать.
— Гляди-ка, и вправду написано, что Ленин будет вручать.
Кузьмичиха застыла в немом удивлении. Она пощупала бумагу, потрогала печать, взяла конверт, повертела его в руках.
— Внучек ты мой! — всплеснула бабка руками. — Как же Ленина мы будем встречать? И печка небеленая, и стены обмахнуть бы надо.
Медленным изучающим взглядом она обвела иконы, долго смотрела на заросшие копотью чугунки, потрогала избяные подпорки, снова перевела взгляд на чугунки, головой покачала.
Фроська с Марийкой наперегонки бросились к венику, хату решили подмести. Девчонкам казалось, что Ленин приедет сегодня, на худой конец завтра, нельзя же как зря встречать Ильича.
— Что вы делаете, — закашляла бабка. — Глянь, пылищу подняли. Полить же надо, а потом мести.
Поля, забравшись на скамейку, выглядывала в продутый глазок в окно: не едет ли Ленин? Она увидела, как со стороны сельсовета показались сани. Кто был в санях — трудно разобрать. Поля подумала, что это как раз сани Ленина.
— Бабушка, едут, — обернулась она к Кузьмичихе, хлопая в ладошки.
Бросив веник, к Поле поспешила Фроська. Марийка, отпихивая от глазка сестру, торопилась выглянуть на улицу.
— Правда, ба, едут, — подтвердила Марийка.
У Кузьмичихи выпал нож из рук, которым она собиралась скоблить стол: не успели получить письмо, а Ильич тут как тут. Неужели в самом деле приехал?
Девчонки уступили свое место бабушке: пускай сама поглядит, убедится.
Бабка засуетилась, не зная, что делать. Чем угощать Ленина, где положить спать? Простой человек с дороги и печке был бы рад. А это ж Ленин.
Мишка шмыгнул в сенцы, прислушиваясь к скрипу полозьев, приоткрыв дверь. По улице гнал коня Антон Круглов, в волость, видно, спешил.
— Ну, кто там? — подняла глаза бабка.
Мишка усмехнулся.
— Да это ж Антон Круглов.
Поля отошла от окна, недовольно поджала губы. Фроська опять принялась подметать пол. Марийка брызгала по нему водой.
Мишка снова взял в руки письмо. Задумался. И почему губисполком не сообщил дату приезда Ильича? Ведь ему обязательно известно, когда Ленина ожидать. Где он сойдет с поезда: в Будановке или в Курске? Жаль, что зима на дворе, метель может подняться, дороги заметет. Надо бы ему в дорогу тулуп надеть, в вагоне теперь холодно. Неужели не догадается?
Эх, если бы летом! И за земляникой можно сходить, и на Обметь. И молока не то что сейчас, пей сколько твоей душе угодно.
Мишка засобирался в сельсовет. Надо в известность поставить Макара Васильевича, посоветоваться, сани попросить. Может, полушубок свой даст?
И вот Мишка сидит у Макара. Ярко горит лампа на столе, тепло в хате.
— О чем задумался? — наклонился Шорохов к Мишке.
Мишка поднял глаза.
— Как нам быть, дядь Макар? Из губисполкома пришло письмо, пишут, что сам Ленин будет орден вручать. А у меня саней нет. На чем Ильича встречать?
— Вот видишь! Не зря мы с тобой письмо писали.
Макар Васильевич внимательно прочитал письмо.
Обрадовался. На Мишку посмотрел.
— Да разя жаль мне сани? Вряд ли суды приедет Ленин. Говорят, болен наш Ильич. Очень болен. Потому и не разрешат ему врачи в дальнюю дорогу отправляться. Скорее тебе самому в Москву придется ехать. — Макар Васильевич хитро улыбнулся. — Ну и заварил ты кашу, Мишуха.
Переживал за Мишку Макар Васильевич. Не пошлешь же мальчонку в таком виде. Ни костюма подходящего нет, ни валенок. Да и заблудиться может в Москве, боязно одного отпускать. В губисполком надо съездить…
Тепло в натопленной хате. Потрескивают в печке березовые поленья. Время от времени подбрасывает в нее Кузьмичиха дрова. Язычки пламени в сопровождении дымка стараются лизнуть печное нёбо, мягко расплываются по своду.
Фроська поднесла к печке скамейку, и Марийка с Полей уселись на нее, как галчата, руки протянули к огню. Греются.
Рядом с сестрами присел и Мишка. Начали обсуждать, когда брату отправляться в Москву. Сестры намекнули: нельзя ли и им поехать в столицу?
— Куда вам, отстанете. Москва вам не деревня.
— Не, не отстанем, честное слово, — уверяли сестры.
— Как же я с вами к Ленину пойду? Где вам платьев набраться? Самому надеть нечего.
— Так постираем платья.
— Перестаньте, дурехи, — насупилась бабка, — ишь чего захотели. До вас ли Ильичу? Человек он занятой, понимать надобно.
Мишка стал советоваться с бабкой:
— Может, пуда три ржи в подарок Ленину взять? Займу у кого-нибудь.
— Это б неплохо, — с готовностью отозвалась бабка. — Да как жа ты довезешь, милай? Уж лучше ковригу хлеба испеку.
Вот бы узнать бабке, какая хворь у Ленина. Может, и пригодились бы ее травы, вон их сколько под крышей в пучках поразвешано. Если кашель у него, так зверобой бы сгодился. И от ожогов кое-что есть. Скольких отходила, на ноги поставила, от смерти лютой уберегла.
— Ты там дознайся, какая хворь у Ленина, — попросила бабка. — А то бы я ему травки всякой, кореньев послала.
Макар Васильевич решил ехать в губисполком. Костюм малому нужен. И ботинки было б неплохо. Словом, надо посоветоваться. Может, и самому придется ехать в Москву. Что и говорить, первый раз в жизни такое у Шорохова.
Многое он раньше слышал о Москве, на картинках ее видел. А какая она в действительности, вот бы посмотреть.
…Принял его секретарь губисполкома. Всякие хорошие слова говорил о Мишке, расспрашивал о здоровье.
Шорохов рассказал, зачем приехал,
— Да, в лаптях в Москву ехать негоже, — согласился секретарь губисполкома. — Что-нибудь придумаем, — пообещал он. — Есть у меня знакомый портной. Ему и закажем пошить костюм. Деньги на это дело по указанию товарища Баумана отпустил губкомпрод. И на ботинки выделены средства.
Только на третий день Макар Васильевич возвратился из Курска. Он сразу же вызвал Мишку в сельсовет. Вынул из стола большой сверток, перевязанный шелковой ленточкой.
— Костюм тебе привез. Давай-ка примерим. К Ленину в нем поедешь. — Шорохов весь светился от радости, был торжественен и важен, словно ему самому предстояло ехать в Москву.
У Мишки перехватило дух.
— Костюм? Мне?
— Бери, бери, кому ж еще. Это тебе, Михаил Федорович, от Советской власти.
Макар Васильевич так же неспешно развязал второй сверток:
— И это тебе.
Ботинки были хромовые, с кожаными подметками, с точечками блестящих шляпок от гвоздей, со шнурками фабричной работы. Дырочки для них тоже металлические, по шесть с каждой стороны.
И костюм Мишке понравился: черный, с тремя карманами.
Макар Васильевич обошел Мишку вокруг, заставил поднять кверху руки, наклониться, присесть на корточки, что было сделано с большой охотой.
— Будешь в кабинете Ленина — руки в карманах не держи, — учил Шорохов. — Так не принято, нехорошо.
— Может, буденовку надеть в дорогу, дядь Макар? А то ведь шапка износилась.
— Конечно, конечно, поезжай в буденовке.
Шорохов еще долго ходил вокруг Мишки, оглаживая плечи, в который раз щупая материал.
15 марта 1923 года, получив свежую почту, Антон Круглов обнаружил в газете «Курская правда» правительственное сообщение о состоянии здоровья Ильича. В нем говорилось:
«После продолжительного недомогания, начавшегося в конце мая прошлого года, т. Ленин 3 октября вернулся к своей обычной исключительно напряженной деятельности. После 2-месячной работы у него вновь стали обнаруживаться признаки переутомления. По указанию врачей и по настоянию ближайших друзей Владимир Ильич вынужден был в ½ декабря снова временно отойти от руководства делами Советской республики. Врачи считали необходимым полный безусловный отдых и даже отказ от чтения газет, так как новые политические факты, естественно, служат для Ильича толчком к напряженной работе мысли».
У Антона дрогнуло сердце, словно он лично был виноват в болезни Ленина. Бледный и растерянный, он вновь и вновь перечитывал правительственное сообщение. Ему не хотелось верить, да и все его существо не принимало, не могло свыкнуться, что Ильич, хотя и временно, но все же отошел от дел, что не может он ни читать, ни писать.
Об этом говорилось чуть ниже, под правительственным сообщением, в бюллетене: «За последние дни в состоянии здоровья Владимира Ильича произошло значительное ухудшение. Вновь появились признаки расстройства кровообращения, что повлекло за собой некоторое ослабление двигательных функций правой руки и правой ноги…».
Антон во второй, в третий раз прочитал правительственное сообщение и медицинский бюллетень. Под бюллетенем стояли подписи лечащих врачей Ленина: Маяковский, Форстер, Крамер, Кожевников. Манковский, Форстер, Крамер — профессора, Кожевников — приват-доцент. Значит, даже они ничего не смогли сделать, чтобы помочь больному Ильичу.
И все же Антону верилось, что Ленин справится с тяжелой болезнью. Да как она посмела поднять свою черную руку на вождя революции и мирового пролетариата? Нет, не может быть, чтобы организм Ильича не справился с нею. И врачи вон обнадеживают: «Общее состояние Владимира Ильича — удовлетворительное. Температура — 37,1, пульс — 96, хорошего наполнения, без перебоев, сердце работает хорошо».
Правительственное сообщение Антон Круглов аккуратно вырезал ножницами, подчеркнул карандашом то место, где говорилось об общем состоянии здоровья Ленина, повесил на дверях сельсовета.
…Кузьмичиха согласилась с заключением врачей: Ильичу необходим полный покой, и Мишке пока нельзя ехать за орденом. Успеется. Главное, чтобы побыстрее выздоровел Ленин. А вот травки целебной можно послать. Только какую? Раньше бабка не имела дела с такой болезнью, как нарушение кровообращения, ревматизмы всякие лечила, рожу заговаривала, вывихи в суставах выправляла, а тут совсем непонятная болезнь.
«Пошлю-ка я каждой травки по пучку, — решила бабка. — Пускай прохвессора разбираются».
Поездка в Москву не состоялась. В ответ на телеграмму-запрос Курского губисполкома управление делами ВЦИК сообщило, что «…одновременно с сим вам высылается орден Трудового Красного Знамени и грамота на орден на имя гражданина Курского уезда Чаплыгинской волости Алымова — для вручения по принадлежности. О получении и вручении их гражданину Алымову просьба срочно сообщить ВЦИКу».
Расширенный пленум губисполкома был назначен на 24 марта, и секретариат спешил оформить нужные бумаги. Послал уведомление во ВЦИК о получении награды, разослал в сельсоветы, волисполкомы, уисполкомы телеграммы-приглашения на «чествование Героя Труда Алымова Михаила Федоровича».
Перед вечером к Мишке пришел Макар Васильевич. Показал телеграмму губисполкома.
— Мне тоже прислали, дядь Макар.
— Как, готов ехать?
— Собираюсь.
Макар Васильевич выложил на стол нехитрый инструмент: ножницы, расческу, усадил Мишку на скамейку. Пощелкал около уха, потом ловко взялся за волосы.
— Вот так, — приговаривал Шорохов, орудуя ножницами.
— Смотрите, дядь Макар, не наголо стригите.
— Не бойся, чубчик оставлю.
Мишка потрогал колючий затылок, стряхнул с плеч колечки волос.
Они еще раз примерили костюм и ботинки. Мишка надел буденовку.
— Дядь Макар! Михаил Федорович Алымов в Курск ехать готов.
Макар Васильевич приложил руку к треуху, заулыбался.
На другой день в 11 часов дня они выехали в Курск.
Весна! Почернели крутояры Обмети. Пригретые полдневным солнцем и уже освободившиеся из-под снега, они парили, выманивая из садов и перелесков крикливых грачей. На проталины поглядывала и жизловская детвора, радуясь тому, как потихоньку весна отвоевывает у зимы одну за другой высотки, чтобы потом двинуть по всему фронту.
Снег осел, умягчился, стал будто изжеванный. Дорога до самого Курска расслякотилась, раскиселилась. Однако конь шел весело, гукая копытами, и от этих шлепков во все стороны разлетались брызги.
Мишка, сидя на корточках (боялся замарать костюм), щурился от яркого солнечного света, глазел по сторонам. Думалось о том, что вот и еще одна зима позади, что сев, должно быть, нынче начнется рано. Но Мишка не беспокоился, семена у него свои, не надо семссуду брать, в прошлом году урожай был неплохим.
Мишка тронул за плечо Макара Васильевича.
— Хочу еще десятину взять, — раздумчиво проговорил он. — Может, снова придется голодающим помогать.
— Это ты правильно надумал. И в прошлом году во многих губерниях не уродило, — одобрил Мишкины намерения Макар Васильевич.
— Дядь Макар, — не унимался Мишка. — А мы посылку вчерась Ленину отправили.
— И что же вы послали?
— Да травки целебной. Бабушка говорит, что должна бы помочь. Она и лепешку в посылку положила.
Макар Васильевич ничего не сказал, только улыбнулся да одобрительно кивнул головой.
В Курск они приехали во второй половине дня. Макара Васильевича и Мишку поселили в доме крестьянина. Тут же отвели номера и для волисполкомовского начальства. Вечером для гостей был показан концерт художественной самодеятельности.
Пленум губисполкома открылся в 12 часов дня. Макар Васильевич и Мншка сели поближе к трибуне. Алымов потихоньку ерзал на стуле, разглядывал зал заседаний, наполнявшийся шорканьем сапог, скрипом ремней, кисловатым запахом полушубков. На трибуну поднимались какие-то люди с портфелями и папками.
Мишка обрадовался, увидев в проходе между рядами стульев Карла Яновича. Был он, как и в тот раз, в синей гимнастерке и таких же синих галифе с кожаными наколенниками.
В зале внимательно наблюдали за Карлом Яновичем, вставали перед ним, когда он останавливался перед кем-нибудь из участников пленума. Было видно, секретарь губкома хорошо знаком с этими людьми.
Мишке показалось, что Бауман ищет кого-то в зале. Увидев Макара Васильевича и Алымова, подошел к ним. Скрипнули сапоги.
— А я смотрю, где же вы есть? Здравствуйте, товарищи. — Бауман протянул руку сначала Макару Васильевичу, потом Мишке. — Как доехали?
— Мы еще учора прибыли, — повеселел Шорохов, тронутый таким вниманием секретаря губкома.
— Концерт смотрели, — добавил Мишка.
— Ну, вот и прекрасно. Сейчас будем начинать. — Карл Янович подмигнул Мишке, мол, не теряйся, все будет хорошо. — Пойдемте на сцену, товарищи, — пригласил Бауман Шорохова и Мишку. По левую руку от себя Карл Янович посадил Алымова, по правую — Макара Васильевича, перед каждым положил по чистому листу бумаги.
Мишка засмущался. Казалось, что все сидящие в зале смотрели на него одного. Только сейчас до него дошло, что эти люди, бросив срочные дела, прибыли из волостей и уездов, чтобы чествовать его, Алымова.
А зал гудел. Томительно долгими показались Мишке минуты, пока люди усаживались в зале.
— Начинайте, — шепнул Карл Янович председателю губисполкома.
Председатель губисполкома объявил повестку дня, предоставил слово Карлу Яновичу.
Бауман остановился около трибуны. Постоял с полминуты, посмотрел в зал. Утих говорок, все устремили взоры на Карла Яновича.
— Товарищи, — начал секретарь губкома. Начал и опять помолчал с полминуты, продлевая торжественность и значимость момента. Голос у Баумана звучный, командирский. — Товарищи, — опять повторил Карл Янович, — мне выпала великая честь от имени Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, от имени рабоче-крестьянского правительства, от имени нашего дорогого Владимира Ильича Ленина вручить орден Трудового Красного Знамени самому юному из присутствующих в этом зале, самому юному герою страны — Михаилу Федоровичу Алымову. Товарищ Алымов первым в губернии награжден таким орденом. Михаил Федорович первый, кто глубоко осознал смысл нашей новой экономполитики.
Зал взорвался аплодисментами. Встали члены президиума губисполкома, участники пленума.
— Товарищ Алымов является образцом для каждого крестьянина, — продолжал Бауман. — Среди нас растет сознательный борец за интересы рабоче-крестьянского дела.
Карл Янович положил перед собой бумажку.
— В адрес губкома, товарищи, недавно поступило письмо. Разрешите его зачитать. «Товарищи начальники губернии! Примите от меня и от членов моей семьи большой привет. А еще примите пожелание крепкого здоровья.
Беда свела с вашей губернией летом 1921 года. Пригнал нас голод в деревню Жизлово Чаплыгинской волости Курского уезда. Почти неделю жили мы у Михаила Федоровича Алымова. Передайте ему от нашего имени низкий поклон и самые наилучшие пожелания. Верим, что он вырастет настоящим большевиком. Сейчас у нас полегче. Хлеб поступил. Спасибо, что в беде не оставили. С приветом, Чуднов».
Мишка покраснел. «Вот дедуля, вспомнил-таки. Да еще губернскому начальству написал. А что же он про ребятишек ничего не сообщил? Живы ли? Надо у Карла Яновича адрес попросить».
— Слыхал, Михаил? — толкнул его легонько в бок Макар Васильевич. — Не забыл тебя дед. Полегше у них, пишет.
— Я ему тоже напишу, — кивнул Мишка.
Тем временем Бауман поднял высоко над головой орден.
— Пусть эта награда не будет последней в нашей губернии. Верю, очень, товарищи, верю, что будут у нас новые герои труда. На этом ордене, — указал Карл Янович, — Красное знамя. А Красное знамя — символ нашей республики, символ Советской власти, ее святыня…
…И опять расходилась Обметь, тяжело забухала в крутояры сестринского поворота льдинами, вылизывая шершавым языком из береговых затишков изъеденные каплями сугробы, перемалывала косточки плетневой рухляди. И не было такой силы, чтобы остановить эту мешанину льда, снега и шуги, подпертую еще не растраченной силой Обмети.
И чудилось в полусне Мишке, что не льдины таранят, подминая под себя ивняковую поросль, а тугие ржаные волны бухают о стены его хаты, обдавая ее до самой крыши теплыми хлебными струями.