Сокращение посевных площадей

вместе с двухлетней засухой

привело округ в положение,

аналогичное с Поволжьем. Из 200

тысяч населения в округе 70 тысяч

человек лишены пропитания и

нуждаются в немедленной

поддержке.

1

Ночевал Мишка у Петра Михайловича. Постелили ему на диване чистую простыню, положили белоснежную подушку. Мишка долго мялся у постели, стыдно было ему за свои цыпки. Он попросил воды. Петр Михайлович вскипятил чайник, принес тазик, рядом положил брусок мыла. Внимательно разглядывал его Мишка, гладил рукой, даже понюхал украдкой. Кажется, что это вовсе не мыло, а кусок сала. Никогда не было в их доме таких кусков, обмылки только видеть приходилось. Где же его достал Петр Михайлович?

Мишка намылил руки, накапал пены прямо на цыпки. Закусил губу: так больно, словно кипятком ошпарил.

— Ноют? — склонился Петр Михайлович.

— Немного, — соврал Мишка.

— Терпи, браток, в детстве они и меня ой как мучили. Да ты мыль больше, не жалей мыло.

Боль стала глуше, терпимее. Петр Михайлович принес свежей воды, чистое полотенце. Мишка вытер ноги.

— Ложись спать, Михаил; завтра раненько двинем в дорогу.

Заснул он быстро, ничего его не тревожило: ни громыханье подвод по мостовой, ни притихшие цыпки. Он уже не слышал, как Николаев долго возился на кухне, готовя в дорогу припасы.

Выехали, как и договорились, рано. Отъехав версты две от Курска, Николаев передал Мишке вожжи. Бричка слегка покачивалась, мягко пружинили рессоры, и от этих толчков у Мишки замирало сердце, захватывало дух.

Все подтянуто, подлажено на коне. Он, словно солдат, собравшийся на парад, весь в ремнях. Скрипели новые вожжи. Вожжи с большим запасом, их можно и на руку намотать. А вот у него дома намного короче, в узлах, их надо все время держать в вытянутых руках.

Кругом, до самого горизонта, раскинулись поля. Хлеб с них сжат, и оттого казались они просторными под таким же емким, не отягченным тучами, бездонным колпаком неба. Кромка полей и неба сходилась далеко-далеко у размытого далью леска. Но через пять-шесть верст лесок вставал матерым лесом. А за ним снова открывались неохватные глазом дали.

Хорошо ехать Мишке вот так, упершись ногами в подножку брички, отрешившись от всего, глядеть по сторонам, ощущать грудью уже не жаркие, как в середине лета, лучи солнца, теплое дыхание коня, звяканье уздечки, дробь копыт. Да, на такой бричке можно доскакать до Поволжья, весь белый свет объездить.

— Дядь Петь, можно мне стоя? — спросил Мишка.

— Смотри не упади.

— Ладно.

Плавно покачивались поля, уплывая в сторону, уступали место другим.

Мишка пожалел: эх, если бы вот так по своей деревне промчать, показать форс: и мы, мол, не лыком шиты, не из последнего десятка. Вот бы пялил глаза Бородавка.

Мишка вспомнил о Вороне. Хоть и хорош конь, на котором они сейчас едут, ничего не скажешь, по-мальчишески легок в ходьбе, вроде бы не чувствует бричка, Ворон — тяжеловат, медлителен, но вот незаменим в борозде. А запряги Витязя? Это вот тут, по сухой наезженной дороге он ловок. В поле вряд ли на нем много напашешь.

Какой все же интересный день. Мишка вспомнил, как ходили они с Петром Михайловичем на прием к Бауману, о фотографе. Чудной фотограф: то присядет, то нырнет под свое покрывало. Вот бы посмотреть, что он там делал. Мишка тогда заметил, как таращил на него свой большущий стеклянный глаз аппарат, как фотограф нажимал на какую-то кнопку, после чего раздался щелчок. «Готово», — сказал, улыбаясь, фотограф. А что значит готово? Если бы не Карл Янович, обязательно подошел бы, спросил, а при нем неудобно как-то. И почему фотографу не позвать: иди, Миш, покажу тебе всю эту штуковину.

Вот бы себе достать такую машину, всех бы перефотографировал: и Кузьмичиху, и сестер, и Ворона с Белкой. Как все-таки жаль, что мать не оставила после себя ни одной фотокарточки. И отцовой нет. Все хотели к волостному фотографу сходить, да так и не управились. Карл Янович сказал фотографу, чтобы больше печатал. Одну надо подарить на память Петру Михайловичу. Значит, и Ленину Карл Янович думает послать? Не мог предупредить, да он, Мишка, костюм бы у кого-нибудь выпросил, картуз новый надел. Жаль, сапоги не будут видны. И надо же было под стол ноги сунуть. Да кто ж знал, что самому Ленину фотокарточку посылать будут. Посмотрит Владимир Ильич и скажет: «Ну и замазурик ты, Мишка». Хорошо, что хоть товарищ Бауман причесал.

Мишка потрогал волосы. «Хоть бы какую приписку сделал, так, мол, и так, Алымов своевременно рассчитался с продналогом, тогда бы куда ни шло».

Обогнув глубокий овраг, утыканный дырочками нор, облюбованных ласточками-береговушками, Мишка остановился в раздумье. Одна дорога вела в деревню, другая круто поворачивала в поле.

— А теперь куда, дядь Петь? — Мишка глазел по сторонам.

— Давай по полевой. Еще не скоро, — обрадовал Николаев Мишку.

Петр Михайлович погрузился в раздумья. Как пройдет предстоящая сходка, удастся ли уговорить крестьян везти продналог? Конечно, он употребит все свое красноречие, скажет, что и от них, прудковских мужиков и баб, к кому сейчас едут Николаев с Мишкой, зависит судьба голодающей республики, судьба Советской власти. Должны бы понять прудковцы, наверное, сами когда-то голодали.

Николаев потянулся к портфелю, еще раз прочитал про себя бумагу-наказ, выданную ему вчера в губкоме: «Пусть каждый член чрезвычайной группы, член волисполкома и сельсовета поймет, что за его работой следит вся Республика и от успехов его зависит экономическое положение страны…».

Вскоре дорога пошла через лес. Промеж деревьев наискосок летели листья. Пахло грибами, лесными яблоками, опавшим листом. Сразу же за лесом замелькали крестьянские наделы. Мишка прикидывал, сколько у кого десятин земли. «Точь-в-точь как у нас. Вот тот, — обвел он взглядом чей-то надел, — определенно кулацкий. Десятин на тринадцать, не меньше. Родня Бородавкина».

На почтительном расстоянии от этого надела, словно соблюдая дистанцию, жались друг к другу крестьянские полоски. Тут и навозных кучек поменьше, и с пахотой не управились. Да и хлеб не везде обмолочен.

Наконец въехали в деревню. Мишка жадно смотрел по сторонам. Такие же, как и у них в Жизлове, похожие друг на друга хатенки, покосившиеся заборы. Кое-где строения побогаче. Они выделялись то добротной крышей, то резными наличниками.

По улице бродили куры и индюшки. На лугу паслись гуси.

Сельсовет стоял в центре деревни, почти ничем не отличался от других хат, приметный лишь тем, что над ним трепетал большой флаг. Напротив, через дорогу, мужики дружно работали топорами, видно, строили новое здание сельсовета.

Николаев приоткрыл дверь.

— Можно войти?

— Входите. — Навстречу Петру Михайловичу вышел чернобровый старик с плешью на макушке. На нем ладно сидела гимнастерка, аккуратно были сдвинуты ее складки к спине. В его движениях, в подтянутой, не по-стариковски легкой походке угадывалась недюжинная сила. Был он даже чуточку похож на Николаева. И не только внешностью.

— Рад, очень рад видеть тебя, товарищ Николаев, — приветствовал гостя председатель сельсовета. — Ты чего это не пишешь? Забыл, забыл о фронтовой дружбе.

— Давно ли виделись?

Председатель сельсовета подошел к Мишке.

— Будем знакомы. Василий Федорович Мурзин. Вот ты какой. Я, брат, сначала не поверил, когда о тебе рассказывали. Много ж отвез?

— Тридцать два пуда.

— Молодчина. Вы, поди, теперь не обедали. Пойдемте ко мне, — пригласил Мурзин.

— Спасибо. Мы маленько дорогой перекусили.

— Ну, глядите, а то бы пошли, а? Чаю попьем.

— Да нет, не стоит.

Сельсовет располагался в одной комнате. Был он одновременно и кабинетом председателя сельсовета, и местом для проведения сходок. В зале стояли скамейки. Стены и дверь — в разноцветных плакатах.

Мишка приметил, что не все плакаты такие, какие у них были в сельсовете. Надписи на них большими печатными буквами. Были приписки и от руки.

К сельсовету стали подходить люди. Они толпились на скрипучем крылечке, на улице. Нетерпеливые заглядывали в окна: скоро ли начало? Сновали вездесущие ребятишки. Им невтерпеж узнать, кто приехал с Николаевым.

Группа любопытных толпилась у брички.

— Прошу входить, — открыл дверь Мурзин.

Первыми в сельсовет протиснулись ребятишки. Нет бы притулиться в задних рядах — поперли прямо к трибуне. Однако на скамейки садиться побаивались. Они уже знали свои места: расположились прямо на полу.

Мужики и бабы лупили глаза то на Мишку, то на Николаева, пытались найти меж ними сходство: уж не с сыном ли прикатил? Бабы засомневались. Николаев вон какой орел, а этот — аршин с шапкой. У того нос с горбинкой и плечи полсажня. Словом, никакого сходства.

Бабье любопытство еще больше возросло, когда Николаев стал что-то шептать на ухо Мишке. Придвинул к нему табуретку и Мурзин. Председатель в знак согласия кивал головой, улыбался.

Мурзин постучал карандашом о стол, требуя тишины, встал, подошел к трибуне.

— Граждане! — покашлял в кулак Мурзин, ожидая, когда мужики и бабы закончат переговариваться. Облапив трибуну, еще раз кашлянул. Вынул из кармана гимнастерки какой-то листок. — Да скоро ли вы успокоитесь, граждане? — призывал к порядку Мурзин. — Сегодня к нам на сходку прибыли Петр Михайлович Николаев и Михаил Федорович Алымов. Петра Михайловича вы уже знаете, а вот товарищ Алымов у нас впервые. Сам секретарь губкома товарищ Бауман к нам его послал.

В зале установилась тишина. Пацаны перестали шушукаться. Не все они раньше слышали фамилию Карла Яновича, но чувствовали, что большой начальник послал сюда Алымова. Вон как величают, не просто по имени, а почтительно, наравне с товарищем Николаевым.

— А что, товарищ Алымов тоже уполномоченным будя? — послышался голос с места.

— Так точно, уполномоченный. Особоуполномоченный, — повысил на ранг Мурзин Мишку. — Он геройский подвиг совершил.

Мишка засмущался. Сотни глаз смотрели на него с любопытством.

— Давайте поприветствуем товарища Алымова. — Мурзин первым захлопал в ладоши. Зал дружно поддержал Василия Федоровича.

Мурзин заглянул в бумажку, видно, собирался с мыслями.

— Товарищ Алымов первым в губернии сдал свой налог. И с семссудой рассчитался полностью. Первым! — Мурзин поднял над головой карандаш. И это «первым» покатилось по рядам туда, в конец зала.

Николаев знал по опыту, что как раз в задних рядах чаще всего прячутся крикуны, он ждал, что сейчас посыплются реплики. Так оно и вышло. Вместо того чтобы упредить эти реплики, Мурзин стал стыдить прудковцев за несознательность: ах, такие вы, мол, растакие, долго ли вы будете тянуть резину со сдачей хлеба.

— В печенках твоя ругань, товарищ Мурзин.

— Ты толком расскажи, что за герой сидит рядом с тобой.

— Да я же по-людски объяснил, что Михаил Федорович первым сдал продналог.

— А откудова у него хлеб, откудова? Чтой-то ты подзагнул, товарищ Мурзин.

— Расскажи им сам, Михаил Федорович, а то вот не верят, — обратился Мурзин к Алымову.

Мишка вышел из-за стола. Подошел к трибуне, оперся о нее рукой.

— Из Жизлово я родом. А волость наша Чаплыгинская. Это в двадцати верстах от Курска. Матери у меня нет, отца тоже. Померли они. Остался вот с малолетними сестрами.

— А тебе самому-то скока лет? — раздался женский голос.

— Четырнадцать. Меньшой — Поле — седьмой годочек идет. Ну, а Фрося, та уже взрослая — скоро одиннадцать. Со мной просились. Не пустил. Говорю: сидите дома.

— Как же они одни-то? — раздался все тот же женский голос.

Мужики тоже приставали со своими расспросами.

— Хлеб я отвез 20 августа, — продолжал Мишка. — Никак не мог по-другому, мрут ведь от голодухи люди. Сам видел голодных из Поволжья — пять дней жили у меня четыре человека из Астрахани. Вы б посмотрели на них — одни кости. Вот и решил подсобить.

Николаев внимательно слушал выступление Мишки, одобрительно кивал головой.

Теперь реплики раздавались с передних рядов:

— А документы есть у тебя? Мы не верим без документов.

— Нет у меня никаких документов, — огорчился Мишка.

На помощь Алымову поспешил Николаев.

— Есть, есть у него документы. Покажи-ка им, Михаил Федорович, свой главный документ.

Мурзин зачитал содержание Мишкиной квитанции, спустился с ней в зал, стал носить по рядам.

Удостоверившись, что Мишка действительно сдал свой налог, люди потеряли интерес к квитанции, уставились на Николаева: что этот скажет?

Петр Михайлович сначала рассказал о международном положении. Слушали его без особого внимания. И лишь когда Николаев, заканчивая эту часть выступления, сказал, что положение Советской России в мире укрепляется, в зале наступило оживление. Посветлели лица мужиков и баб: значит, войны не предвидится.

А Николаев продолжал:

— Месяц назад, товарищи, я вам рассказывал, какое горе постигло поволжские губернии. С тех пор положение с обеспечением страны хлебом еще более осложнилось. Голодают миллионы людей. Даже в Москве не хватает хлеба, товарищи. Останавливаются заводы, фабрики…

Голос Николаева дрогнул.

— Позавчера в губернскую комиссию по организации помощи голодающим поступила телеграмма. Разрешите ее зачитать.

Подкрепляя каждую фразу резким взмахом руки, как бы упреждая сомнения сидящих в зале, Петр Михайлович читал телеграмму, полученную из второго Донокруга, излишне громко, будто боялся, что ее содержание не расслышат в задних рядах.

— Вот так, товарищи, поставлен вопрос, — стал итожить разговор Николаев. — На вас сейчас с надеждой смотрят Москва, вся наша многострадальная республика. В голодающие губернии, — снова повысил голос Петр Михайлович, — уже начали поступать пожертвования: яйца, сало, хлеб. И из других стран подсобляют люди. Но этого продовольствия все равно недостаточно. Выживут голодающие или нет — зависит от вас. Вопрос о помощи голодающим — это вопрос самого существования республики, Советской власти, — закончил Николаев.

— Поможем, что там говорить, — протянул неуверенно кто-то в зале. Большинство же мужиков и баб пока отмалчивалось. Ох и трудно вот так, сразу, без обдумывания отвечать прудковцам на главный вопрос Николаева.