Одна Курская губерния, которая еще
полностью не закончила сбор продналога,
собрала 500 тысяч пудов. Я не беру при
этом других сборов, которых проведено
огромное количество… Это в высшей
степени существенная помощь, и, мне
кажется, нам следует эту губернию
отметить, для того, чтобы Курская
губерния послужила примером для
остальных губерний.
— Проходи, проходи, товарищ Николаев. Ну, здравствуй. — Карл Янович пожал руку. — Что там нового в твоих краях, рассказывай.
Карл Янович присел на диван, усадил рядом с собой Николаева. Такое поведение секретаря губкома Петру Михайловичу показалось необычным. Раньше при встречах Бауман ставил вопрос, как говорится, ребром: доложи. А тут мягко, по-домашнему: расскажи.
Шел Николаев в кабинет Карла Яновича с недобрым предчувствием. После совещания в губкоме Петру Михайловичу велели задержаться. На совещании присутствовало не менее трехсот человек, но на прием к секретарю губкома пригласили почему-то его одного. И теперь, сидя в кабинете, Николаев чувствовал себя как-то скованно.
— Ну, что молчишь, товарищ Николаев? — Карл Янович тронул его за плечо, говори, мол, не стесняйся.
— Что нового? Радоваться, Карл Янович, пока нечему. Туго, очень туго идет у нас дело с продналогом. Крестьяне потихоньку начинают прятать хлеб. Зажиточные мужики ведут агитацию за срыв продналоговой кампании.
— Позволь перебить тебя, товарищ Николаев. А сходки граждан вы провели?
— Как же, — удивился такому вопросу Петр Михайлович, — первым делом провели. Крестьяне в массе не против сдачи продналога, только вот никто не хочет первым везти. Что-то мешкают.
— Я вижу, не они, а ты мешкаешь, извини меня, Петр Михайлович. — Бауман повысил голос. — Вот посмотри, по твоей волости рассчитался с продналогом всего один человек. К слову, мне о нем сегодня рассказывали. — Карл Янович стал листать записную книжку. — У тебя в волости проживает Михаил Федорович Алымов?
— Алымов? — переспросил Николаев.
— Да, да, Алымов, — кивнул головой Бауман. — Говорят, мальчишка — сирота. Ты о нем ничего не знаешь?
— Как же не знать, Карл Янович. Он на сходке выступал, дельно говорил. По моим сведениям, неделю назад отвез хлеб.
— И о чем же он говорил?
— Сказал, что, хотя у них тоже дома нет хлеба, но он свой налог отвезет полностью. И семссуду вернет, потому что без хлеба Поволжью никак нельзя.
— Интересно, очень интересно, — оживился Бауман. — А еще чего он сказал?
— Мрут, говорит, там люди, а у нас картошка, молоко есть, как-нибудь перебьемся, не умрем с голоду.
Карл Янович поднялся с дивана, стал прохаживаться по кабинету.
— Ты смотри-ка, ну прямо по-большевистски, по-нашему, — удивился Бауман. — И это в четырнадцать лет! Где же его деревня? — Карл Янович повернулся к карте губернии. Рядом с ним остановился Николаев.
— Вот она, Жизлово называется.
— Наверное, в честь какого-то помещика названа, — предположил Бауман.
— Нет, — возразил Петр Михайлович. — Мне председатель их сельсовета товарищ Шорохов рассказал такую легенду: давным-давно, еще во времена Екатерины, по шляху проезжал обоз какого-то царицынского вельможи. Мужикам надоело платить всякие подати, ну и они на тот самый обоз и напали. Разграбили. Вместе с добром всяким и жезл того вельможи прихватили. Отсюда и пошло: Жезлово. Со временем, то ли неудобно было произносить это слово, то ли еще по какой причине, Жезлово переименовали в Жизлово.
Карл Янович долго смотрел на точку, обозначавшую населенный пункт, на ниточку реки, такую короткую, что под ней даже не уместилась надпись.
— Почти рядом с Курском. Надо как-нибудь проехать, — сказал Карл Янович как бы для себя, но Николаев поверил, что секретарь губкома и в самом деле приедет. Так уж бывало, не раз выезжал он в Курский уезд, бывал и в Чаплыгинской волости. — Почти рядом с Курском, — снова повторил Бауман.
— Всего двадцать верст, — уточнил Николаев.
— Это надо, — не переставал удивляться Бауман, — четырнадцатилетний парнишка первым в губернии понял смысл нашей экономполитики в хлебном вопросе. — Карл Янович шлепнул указкой по хромовому сапогу. — Надо Алымова пригласить в губком. Ты вот что, будешь в Жизлове, поговори с мальчишкой. Хорошо бы тебе, Петр Михайлович, поездить с Михаилом по губернии. Лучшего агитатора за хлеб и не найдешь. Как на это смотришь?
— Постараюсь.
— Будете ехать, непременно загляните ко мне, — попросил Карл Янович.
Сразу же после встречи с Карлом Яновичем Николаев выехал в Жизлово. Мишку он не застал дома. Тот уехал сеять рожь. Петр Михайлович не стал ожидать его приезда, отправился в поле. С ним увязались Фроська с Марийкой.
— Тут недалече, — щебетали девчонки дорогой. Впервые катались они на такой бричке с высоким задком, мягкими рессорами. Вот уж и деревню проехали, начались крестьянские наделы.
— Вонын, — взмахнула рукой Фроська.
В руках у Мишки лукошко с перекинутой через плечо бечевкой.
Мишка сразу же узнал Николаева. Снял с плеча лукошко. Обрадовался.
— Только что из губкома, — начал с главного Николаев. — Очень рад за тебя. Поздравляю. Слово свое ты сдержал. Садись, отдохни. Устал небось?
— Да ничего, немного осталось.
— Давай помогу. — Петр Михайлович повесил через плечо лукошко, опустил в него ладонь. Замельтешили зерна перед глазами, медленно оседая на землю.
— Я, брат, сызмальства привычен пахать и сеять, — отвечал он на расспросы Алымова.
Мишка был удивлен: оказывается, и уполномоченные могут сеять, не каких зря в деревни посылают. Он поближе поднес мешок с зерном, насыпал пол-лукошка.
Алымов был не против поездки. Чего бы и не поехать. Интересно посмотреть, как в других деревнях живут люди. Хлеб у Мишки обмолочен и рожь вот досеяна. Нечего бояться и за сестер — рядом с ними будет Кузьмичиха. Картошку рыть еще рановато, успеется, впятером и дня хватит. Да и не бог весть ее сколько. Куда вот только девать Ворона? Одного пускать в ночное нельзя. Так у Обмети пасти можно. Отава там хорошая, клеверок даже перепадает. За Вороном может присмотреть Кузьмичиха. Да и сестрам особо делать нечего.
— А что с собой в дорогу брать? — спросил Мишка у Николаева.
— Ты, главное, квитанцию не забудь. О еде не беспокойся, не умрем с голоду, — улыбнулся Николаев.
— Надолго уезжаешь, Миш? — расспрашивала Марийка.
— Дней на десять, не больше, — ответил за Мишку Петр Михайлович. — По селам будем ездить с ним, крестьян агитировать, чтоб побыстрее хлеб сдавали.
— Ну и хитры, мы свой отвезли, а они что-то сидят, выжидают, — заметила Фроська.
— А в Поволжье вы не будете заезжать? — осведомилась Марийка.
— Нет, не будем, Марусь. Поволжье далеко отсюда.
— Что ж, с флагом поедете?
— Вот приедем к вам домой, там видно будет.
…Выезжать в дорогу на ночь глядя они не решились.
Петр Михайлович переночевал у Мишки, а наутро они двинулись в Курск. Выполняя просьбу Карла Яновича, Николаев сказал Мишке, что они должны заехать в губком.
— Ну что ж, раз обещали, значит, заедем.
Мишка показал место у Екатерининского шляха, где его останавливал Бородавка, рассказал о деньгах, которые тот ему предлагал.
— Так это ему не пройдет, — пригрозил Николаев.
Вдали показались подводы. Было видно, шли они со стороны Жизлова. Мишка попросил остановить лошадь.
— Наши едут. Хлеб, дядь Петь, везут.
— Откуда ты знаешь?
— А смотрите, с флагом. Я свой флаг где хошь узнаю. — Мишка даже запрыгал от радости. — А я сперва подумал: не на базар ли?
Николаев тоже улыбнулся.
— Вот видишь, пригодился твой флаг. Хорошую службу сослужил Советской власти. Поверили нам с тобой люди.
Николаев и Мишка вышли навстречу подводам. На переднем возке сидел Антон Круглов, на втором — дед Артамон. На нем чистая холщовая рубаха, новая. И картуз другой, не тот, в котором привык видеть Мишка деда, с блестящим, покрытым лаком околышем, ровным, еще не сбитым верхом с синей окантовкой.
На третьем возке, свесив ноги на передок, сидел Мишкин сосед Сидоров со своей Степанидой. Возок сопровождал Шарик. Бежал он впереди телег с высунутым языком, словно показывал дорогу. Завидев бричку и идущих навстречу мужиков, остановился в раздумье, поджидая хозяев, оглянулся назад, какие, мол, будут указания: гавкнуть или же не обращать внимания?
Степанида щелкала семечки, о чем-то переговаривалась с мужем. Тоже приодета, в цветастой кофте, хотя и не новой, но еще свежей, в белом платке, словно в церковь собралась.
Сидоров в новой рубахе, в яловых сапогах, чисто побрит. Мишка давно не видел таким соседа. И конь как конь, в чулках, с белой полоской на лбу.
— Здорово были, — поздоровался дед. Артамон покосился на важного незнакомца, сдвинул на затылок картуз, стал интересоваться, кто такой.
— Николаев, чрезвычайный уполномоченный губкома по вашей волости, — представился Петр Михайлович.
— Тяперь вспомнил. Хлеб агитировал на сходке вязти. Дак вот, товарищ Миколаев, мы подумали: чего тянуть, отвез, и точка. Правильно я говорю, аль нет? — Дед посмотрел на Мишку, потом на Петра Михайловича, что они на это скажут. Некрасноречиво говорил Артамон, но Николаеву понравилось рассуждение деда: отвез, и точка.
— Сознательные вы граждане, вот что я вам скажу. Опираясь на таких, как вы, Советская Россия справится и с разрухой, и с голодом. В этом нет никакого сомнения.
Мишка подошел к переднему возку, потрогал древко флага: не качается, крепко прибил Антон. И сам сегодня, отметил Мишка, нарядный, в кителе, на голове — буденовка со звездой.
— А вон там кто едет? — поинтересовался у Артамона Петр Михайлович.
— Кондрашка Мальцев. Вот тебе и кулак, — продолжал дед. — С нами хлеб везет. Значит, не супротив Советской власти.
Дед взмахнул кнутом.
— Но-о, милай, теперь недалече.
Отдохнувшие лошади пошли веселее. Николаев о чем-то задумался. Может, представил, как по всей республике по проселочным дорогам, понукая лошадей, везут хлеб крестьяне и что этот хлеб — лучшее лекарство для голодающей республики.
Поднялись на второй этаж губкома. На двери, обитой коричневым дерматином, Мишка прочитал: «К. Я. Бауман». Своей строгостью она пугала мальчишку. Впервые в жизни стоял он перед такой дверью. Не перед каждым она открывается. Будь один, Мишка ни за что бы не решился войти в кабинет Баумана. Чудная какая-то фамилия, таких во всем Жизлове нет. И зовут интересно: Карл Янович. Там, дома, Мишка привык называть жизловских мужиков: дядь Вась, дядь Гриш, а вот Баумана не назовешь дядь Карл. «В случае чего, — подумал Мишка, — буду говорить — товарищ Бауман».
С Николаевым, конечно, не так боязно. Тут его все знают. Однако Мишка приметил: Петр Михайлович не сразу направился к двери. Походил по приемной, бросил взгляд на плакаты, висевшие у небольшого столика, на табличку, где были указаны часы приема у Баумана.
Наконец Петр Михайлович взялся за ручку, осторожно потянул на себя дверь.
— Разрешите?
— Петр Михайлович? А я только что о тебе вспоминал. Проходи. С кем это ты? Неужели с товарищем Алымовым?
— Так точно, Карл Янович, — по-военному доложил Николаев. — Это и есть товарищ Алымов.
Мишка мялся у входа, опустил голову, шмыгал носом.
— Ты что это, брат, невеселый? — улыбнулся Карл Янович. — Давай-ка знакомиться. Карл Янович Бауман, секретарь губкома. — Бауман положил руку на Мишкино плечо. — Ну, пойдем к столу. С кем же ты живешь, Михаил Федорович?
— С сестрами. Фрося у меня старшая. Маруся чуток поменьше. А Поля совсем маленькая. С нами еще бабушка живет. Она нам как своя, — рассказывал Мишка.
Бауман улыбнулся:
— Что ж, слушаются тебя?
— Ага, слушаются. Фрося даже молотить цепом хлеб научилась, а Маруся так и корову подоит, и печь, если надо, растопит.
— Ты смотри, какие они у тебя помощницы.
Бауман поднялся с дивана.
— Молодец, Михаил Федорович, геройский поступок ты совершил, братскую солидарность с голодающими Поволжья проявил. И за это тебе революционное спасибо. За тобой теперь обязательно потянутся другие.
— Уже потянулись, — не дал договорить Карлу Яновичу Николаев. — По пути сюда нам встретились обозы с хлебом.
— Вот видишь! Да понимаешь ли ты сам, что сделал?
Бауман прищурил глаза.
— Мы вот зачем пригласили тебя, Михаил Федорович, в губком. В стране трудное положение с хлебом. Очень трудное. А тут еще не хватает угля, плугов, ситца, гвоздей. Стоят заводы, фабрики. Вот подойди сюда. — Карл Янович остановился у карты страны. Была она испещрена какими-то непонятными для Мишки флажками, большими и маленькими овалами, к которым тянулись красные линии.
Николаев догадался, что это была та самая карта, которую Карл Янович приносил на совещание уполномоченных. На ней стало больше овалов, они продвинулись еще ближе к Москве. Овалы, обозначавшие голодающие губернии, появились у Нижнего Новгорода, Сызрани, в Придонье…
Бауман водил указкой по карте, показывал Мишке, где особенно трудно.
— Самое трудное положение вот тут, — указка Баумана остановилась у Астрахани. — А эти вот красные линии — маршруты, откуда поступают пожертвования голодающим.
— Знаю, — выпалил Мишка. — Недавно у нас в деревне были голодающие оттуда. Мы их картошкой, молоком угощали. И на дорогу дали. Говорю им: оставайтесь, как-нибудь прокормимся. Не остались, — вздохнул Мишка.
— Да, тысячи голодающих остановились в Курской губернии. Видно, мы еще плохо разъясняем крестьянам смысл новой экономической политики. Главный хлеб голодающим губерниям еще не поступил.
Бауман взял Мишку за плечи.
— Ты должен, я подчеркиваю, должен помочь нам. Сам ты, вижу, хорошо понял смысл нашей хлебной политики. Надо растолковать крестьянам, что от них и только от них зависит судьба голодающих, судьба Советской власти. Вот как стоит, Михаил Федорович, вопрос.
Бауман смотрел на Мишку и Николаева, словно все сейчас зависело от них, как пойдут дела в губернии с развертыванием продналоговой кампании.
— Рассказывайте обо всем подробно, не бойтесь вопросов. А они обязательно будут. Дело это новое. Словом, действуйте, товарищи, как представители губкома.
Говорил Карл Янович медленно, каждое его слово сразу же ложилось на душу.
— Смотрите, осторожней будьте, — предостерег Петра Михайловича и Мишку Карл Янович. Бауман говорил, что в губернии неспокойно: кое-где кулаки терроризируют население, убивают местных советских и партийных активистов.
«Наши пока помалкивают, — подумал Мишка. — Молчат до поры до времени. Чуть тронь — и они начнут стрельбу».
— Значит, едем, Михаил Федорович? — заканчивал разговор Карл Янович.
Бауман направился к двери.
— Извините, я сейчас.
Секретарь губкома вызвал секретаршу. Из их разговора стало ясно: речь идет о каком-то фотографе.
— Надо тебе, Михаил Федорович, сфотографироваться. Сейчас тут будет фотограф. Да и покушать вам пора, обеденное время уже.
В кабинет постучали.
— Входите.
— Здравствуйте. Вызывали, Карл Янович?
— Проходи, проходи. Тут вот какое дело. Надо бы его портрет сделать. — Карл Янович жестом указал на Мишку.
— Это мы мигом.
Не ожидая дальнейших распоряжений, фотограф приступил к делу.
— Подожди, не суетись, — жестом руки остановил Карл Янович фотографа. — На-ка, причешись, Михаил Федорович. — Бауман вынул из кармана расческу, протянул Мишке. — Нет, лучше я сам.
— Что вы, товарищ Бауман! — заупрямился Мишка. — Да разве я без рук?
— Какой красивый чуб, — будто не слыша возражений, хвалил Карл Янович Мишкины волосы, зачесывая их набок. — Глянь-ка в зеркало. Как, товарищ Николаев, пойдет? — подмигнул он Петру Михайловичу.
— Хлопец что надо.
Фотограф не раз еще подходил к Мишке, поправлял рубаху, просил не вертеться.
— Так, так, смотри вот сюда, — фотограф выставлял в сторону правую руку, оттопыривал указательный палец, просил смотреть на его кончик и никуда больше. Смотреть на палец Мишке надоело, ему было бы гораздо интереснее потрогать блестящие кнопки фотоаппарата, заглянуть под накидку: что там?
Фотографу опять что-то не понравилось, и он перенес треногу на новое место.
— Сейчас, сейчас. Внимание! Снимаю!
Фотограф собрал треногу.
— Как можно больше экземпляров. Во все волости пошлем, в Москву — Ленину, — наказывал фотографу Карл Янович.
Проводив гостей, Карл Янович задумчиво ходил по кабинету: то вдруг останавливался, теребил пуговицу на кителе, что-то припоминая, то к карте страны подходил, будто пытался увидеть Мишкину деревню Жизлово. Улыбнулся, припомнив легенду, рассказанную вчера Петром Михайловичем. Отчаянные, видно, были мужики: даже жезл вельможи прихватили. А ведь и правда, подумал Бауман, деревня совсем недалеко от Курска. Надо бы съездить туда. Обязательно!
Встреча с Алымовым растревожила душу секретаря губкома. Вспомнил о своей недавней молодости. Кажется, ничего особенного в юности не было, а вспомнил ее, и заныло сердце в груди. «Как это ничего не было? — возразил сам себе Карл Янович. — Было, очень даже много хорошего было». Хорошо бы на день-другой уехать на родину в Лимбажи, в тихий древний латвийский городок. С поездами, правда, неладно, ходят не по расписанию, но ведь он секретарь губкома, с ним посчитаются железнодорожники. А из Москвы до Петрограда доехать легче. Но мысли свернули, казалось, с проторенной колеи. На поезде, пожалуй, не с руки, не скоро доберешься. А что если на машине? Два дня туда, день дома, два дня на обратный путь. Пять дней, пожалуй, многовато.
Бауман посмотрел на стол, заваленный телеграммами из Москвы с требованиями немедленно организовать сбор пожертвований в помощь голодающим, и поник головой, словно они упрекали его в медлительности. Никуда не уедешь от этих бумаг, если тут каждый день, каждый час нужен. На то ты и секретарь губкома, за любую неуправку с тебя в первую очередь Москва спрашивает.
…Бауман рано лишился отца. Мать часто болела, и Карлу приходилось вместо нее управляться по хозяйству. По воскресеньям к Бауманам иногда приезжал из Риги дядя — Альберт Михайлович Кламан, привозил книжки и листовки. Карл подолгу засиживался с дядей. Иногда дядя давал задания. Мария Михайловна и не догадывалась, о чем там толковал Альберт с ее сыном.
— Думаю в пастыри его отдать, — говорила она родственнику. — Как считаешь?
Дядя смеялся, подмигивая Карлу:
— Конечно же, будет пастырем, какой разговор.
А вскоре мать узнала страшную весть: ее Карл, ее послушный мальчик за участие в революционной деятельности отчислен из школы. Карлу пришлось уехать в Псков. Оттуда он установил связь с Рижским комитетом РСДРП. Последовал первый арест. После семимесячного заключения псковское жандармское управление вынесло определение: «Карлу Бауману за принадлежность к РСДРП, организации, добивающейся ниспровержения существующего строя, определить меру наказания — ссылку в Вологодскую губернию сроком на два года».
Карлу шел тогда шестнадцатый год…