Крестьянство Курской губернии

обладало известными излишками

хлеба и не так пострадало от засухи.

Губернская партийная организация

широко разъясняла народу особенности

момента, призывала крестьян не

оставить в беде своих собратьев из

других губерний, поддержать страну в

трудный для нее момент.

1

И опять заговорили в деревне об Алымовых. А ведь не так давно вроде бы и не замечали, вроде и забыли про горе, что обрушилось на Мишку и его сестренок со смертью матери. Мало ли жизловцев умерло за год. Да и не один Алымов в деревне сирота.

Теперь же, когда Мишка отвез хлеб, люди смотрели на него как бы другими глазами. Здоровались с ним мужики в ответ на его приветствия не снисходительно, не кивком головы, а по-взрослому, за руку. Часто просили:

— Ну, расскажи, расскажи, как твой Ворон тяпнул Бородавку.

— Было такое, — добрея взглядом, отшучивался Мишка.

— И правильно, нечего лезть…

Были и такие, кто не скрывал злобу, ворчал:

— У, нечистая сила. Обожди, мы ишшо тебе покажем кузькину мать. Башку тебе отвернуть мало.

— Только тронь, контра. Теперь правда на нашей стороне.

Теперь Мишку многие замечали. Кое-кто из жизловцев поругивал своих детишек, вот, мол, посмотрите на Алымовых, день и ночь вертятся, а вы сидьмя сидите, вам и травушка не расти.

И только, быть может, дед Артамон больше, чем другие, знал, чего стоило Мишке заготовить на зиму корм для скотины, скосить и обмолотить рожь, вспахать землю. У них с Артамоном, можно сказать, была одна горькая доля-долюшка, и она как бы, несмотря на разный возраст, роднила их. Сколько раз дед помогал Мишке и там, на покосе, и на жатве, и вот тут, дома, — то косу отбивал, то грабли ладил, то дегтем делился. И Мишка, чем только мог, помогал деду: лошадь давал, хлеб молотить помогал…

Вот так, размышляя об Алымовых, об их нелегкой сиротской доле, Артамон и не заметил, как ступил на подворье к ним. Порадовался: все прибрано, все на месте. Подремонтирована плетневая изгородь, на сохе новая обжа. Подумал: «Неужели сам делал?»

Шел Артамон к Мишке по неотложному делу. Завтра, в крайнем случае послезавтра, дед навострился везти продналог, надо было расспросить, где находится склад, по какой дороге удобнее ехать. Но не это было главным. Тревожило деда другое: на чем хлеб везти? К Бородавке Артамон не пошел, не захотел идти и в сельсовет — всего одна лошадь за ним числится, да и на ту немалая очередь. Тому пахать надо, тому еще по какой надобности требуется, мало ли дел в эту горячую пору. Дед надеялся, что и на этот раз не откажет ему Мишка в коне.

Артамон все же не решился сразу заходить в хату, что-то удерживало его. Присел на завалинке. Косточками полувысохших, скрюченных от работы пальцев, будто в лад своим думкам, стал постукивать по коленкам.

Хоть и были Артамон с Мишкой в хороших отношениях, а вот поди узнай, что там у него в душе, обрадуется ли он его приходу. «Радоваться ему, конечно, нечему, — отметил про себя дед. — И у него хлопот хоть отбавляй. Конечно, лошадь он даст, но ведь от людей стыдно, еще как стыдно: к сиротам, скажут, полез».

Деду не хотелось говорить о деле с Мишкой в присутствии его любопытных сестер, потолковать бы вот тут, во дворе, с глазу на глаз.

Сидеть ему надоело, и он встал, зябко поводя плечами от невеселых дум. Потолкался, потолкался дед по подворью, ожидая, когда кто-либо выйдет из хаты, но, так и не дождавшись, тяжело ступил в приоткрытые сенцы.

Мишка обрадовался:

— Проходи, дедунь.

— А может, во дворе побалакаем?

Мишка потянул деда за рукав зипуна.

— Пойдем, пойдем. Квасом угощу. Вчера делали.

Мишка налил полную кружку молодого кваса, подал Артамону. Дед подул на пену, отгоняй ее к краю кружки, аппетитно стал пить. Мишка предложил еще, квас деду, видно, понравился, он похвалил его, по-детски причмокивал губами, но от второй кружки отказался:

— Хватит, Миша, напился.

Мишка похвалился:

— А я, дедунь, рожь начал сеять.

— Да уж пора. Оно кто раньше сеет, тот и с хлебом. А я вот думаю десятину бросить. Пахать не на чем, да и…

Дед не договорил, тяжело вздыхая.

— Придется все-таки бросить, ня осилю. Да и хватит нам с бабкой двух десятин. Ты вот что скажи, где этот самый склад?

Мишка принялся рассказывать, как лучше ехать:

— Московские ворота знаешь?

— Как ня знать, знаю.

— Как только проедешь их, сворачивай налево, тамочки будет глухой переулок.

— Ну-ну.

— Вот там и склад. Гришаев там кладовщиком. Такой худючий — одни кости. Ну и напугал он меня, дедунь. Говорит, убирайся по-хорошему, иначе милицию вызову. Ребятишки у него склад обворовали, а он и меня принял за вора. А когда узнал, что я хлеб привез, обрадовался. От всей Советской власти, говорит, спасибо, Михаил Федорович. Ты, дедунь, не беспокойся. Антон Круглов тоже собирается ехать, флаг у меня вчера взял. А Ворона хоть сейчас забирай.

— В таком разе я с Антоном. Вот спасибо, вот спасибо тебе, сынок, — обрадовался Артамон. — Завтра начнем с бабкой мяшки засыпать.

2

Кондрашка Мальцев был не так богат, как другие кулаки деревни. В хозяйстве держал лошадь, двух поросят: одного для себя, другого — на продажу, ну и само собой кур и гусей. И земли у Кондрашки поменьше, чем у Бородавки и у Илюхи Шишлова, — десятин одиннадцать. За землей, в отличие от других, он не гнался. Если б захотел, захватил бы и больше, вон ее сколько неиспользованной. Но ту, что имел, держал в порядке, пахал рано, благо есть кому — в семье пять взрослых сыновей. Да и сам силой не обижен, крепкий еще. Потому-то на его десятинах даже в недород был хлеб. Пахал вовремя, сеял пораньше, чтоб зимой не вымерзла рожь.

Молотить рожь Кондрашка в тот год собирался на Бородавкиной машине, но жена отговорила: отрабатывать придется. Словом, не стал связываться с Кузьмой, да и очередь у него на молотилку была. Пришлось Кондрашке молотить рожь вручную.

Косо что-то стал поглядывать Бородавка в последнее время на Кондрашку, даже здороваться перестал.

Кондрашка среди них, троих кулаков, был самым грамотным — три класса земской школы закончил, не было грамотнее его в деревне, кроме учительницы Марии Ивановны Сироткиной да попа Федора.

Новую экономическую политику Кондрашка поначалу встретил, как и все мужики, с недоверием. Долго размышлял: как бы не промахнуться. Сколько раз ходил в сельсовет к Макару Васильевичу, расспрашивал, что да как, даже в волость ездил. Но постепенно Кондрашка успокоился: бояться нечего. В сельсовете подтвердили, что если он сдаст хлеб в сроки, определенные губисполкомом, то может остатком хлеба распоряжаться, как сам пожелает, может даже на базар свезти. Только вот справка, как подтверждение, что ты рассчитался с государством, нужна, без нее туда дорога закрыта.

Оно, конечно, деньжата у Кондрашки есть, и немалые, как зря не тратит — пятый год пошел, как построил кузницу, отбоя от людей нет, тот соху подварить просит, тот борону подремонтировать… Даже Бородавка как-то с неисправной шестеренкой от молотилки заглядывал. Да мало ли по какому делу идут к нему жизловцы. Однако, когда Кондрашка пересчитал деньги, чтобы купить себе молотилку, их не хватило. Значит, частичку хлеба надо продать.

Хорошую машину присмотрел себе Кондрашка в соседнем деревенском обществе. «Не проморгать бы, не дать опередить другим», — подумал Мальцев. Вот и спешил он отправить хлеб в счет продналога. Можно отвезти его, конечно, не по частям, а сразу. Так и Мишка Алымов вон сделал. Без лишней крутни. Кондрашка иногда даже ему завидовал: «Вон как начальство около него вертится».

Мальцеву самому хотелось, чтобы и о нем заговорили. В активисты, правда, идти пока не резон, да и вряд ли возьмут, на это и надеяться нечего, а вот в доверие к председателю сельсовета войти можно, в случае чего словечко замолвит, как-никак, а начальство, Советскую власть представляет. Вообще-то неплохо бы поговорить с ним наедине.

Что и говорить, дальновиднее других кулаков оказался Кондрашка. Он понимал, что думать о возврате старой власти, когда перед ним, почти наравне с Бородавкой и Шишловым, ломили шапки, уже бесполезно. Прошло их время, тут уж ничего не попишешь. Так что остается приспосабливаться, ловчить. Каким-то шестым чувством Кондрашка догадывался, что и там, в Москве, умная голова нашлась: без них, крепких, как и он, мужиков, не построить советчикам новую жизнь. И не такая уж плохая эта власть, как-никак, а землицы у Кондрашки сейчас даже больше, чем до революции. Конечно, обидно немножко, что голытьбе слишком большую волю дали, очень даже большую.

Вот так, предавшись размышлениям, долго сидел Кондрашка на повозке у гумна. В этот счастливый миг увидел он себя хозяином молотилки. С масленкой в руках он будет ходить около нее, каждый день протирать влажной тряпкой, смазывать, чтоб не ржавела. Подумал и о том, что надо бы для нее построить новый навес, приметил место на подворье. Снега тут бывает немного, а если и выпадет или занесет вьюга, почистить можно. Первый год молотить хлеб на своей молотилке он никому не даст, на это и рассчитывать нечего, надо прежде самому хорошенько с ней освоиться, а там видно будет.

Спокойно, неторопливо прохаживался Кондрашка по гумну. Никто ему не мешал: ни петух, прогуливавшийся с курами, ни лошадь, привязанная тут же за оглоблю телеги…

Кондрашка запустил руку в карман штанов, вынул квитанцию на продналог. Без малого пятьдесят пудов хлеба причитается с него. Конечно, многовато, но не настолько, чтобы расстраиваться.

Относился к деревенскому начальству Кондрашка по-разному. Хоть и считал он Макара Васильевича строгим, но все-таки с ним можно ладить. Тот на семена оставлял, когда хлеб в прошлогоднюю зиму забирали. А вот избач напрямик действовал, когда продтройку возглавлял, кого только контрой не обзывал. Терпеть не мог, чтобы кто против него слово сказал. Не успел с фронта прийти, а его уже в начальство выбрали. А он и рад стараться, давай мужиков тормошить. А если хорошо разобраться, сам он контра. У него не дрогнет рука отца родного на тот свет проводить. Детей и тех не пожалеет.

Кондрашка вспомнил, как ходил к Антону Круглову в избу-читальню, чтобы разузнать, что там в газетах о хлебе толкуют. «Так не дал же, не дал, — злился Кондрашка, слоняясь из угла в угол подворья. — Ишь ты, умник. «Тут не для тебя писано», — сказал. А для кого ж? Даже не взглянул, стерва».

Но вскоре Кондрашка успокоился, неприязнь к Антону прошла.

Кондрашка еще раз промерил шагами местечко, отведенное под навес для молотилки. Все верно. Только тут ее ставить, и нигде больше. Снизу пока можно настелить соломы, а там, ближе к весне, когда особо будет нечего делать, можно досок напилить на полок.

С этими мыслями Кондрашка и направился в сарай. Поднял глаза на перемет, где висели мешки. Пощупал их — просохли после стирки, остался доволен.

Хлеб он решил везти послезавтра. Время еще есть, но он не стал ждать, завтра день будет загружен до вечера работой. Кондрашка решил съездить в лес за дровами, устанешь, не до засыпки будет.

Мальцев не стал никому говорить, что послезавтра повезет хлеб. Вот удивится председатель сельсовета, когда узнает. Ну и пусть удивляется себе на здоровье. Так и нужно сделать, чтобы удивился. Глядишь, в какую-нибудь комиссию запишет, чем черт не шутит.