Политический момент сегодняшнего дня

заключается в том, чтобы ослабить кризис

голода до максимальных пределов,

исключить совершенно возможности

внутреннего осложнения в России на почве

голода, в особенности в весенний

продовольственный кризис 1922 года.

1

Вдали показался Курск. Блестели на солнце купола церквей, по-над Тускарью вереницами взбирались на гору домики. В стороне, размытый маревом жары, синел лес.

Мишка остановил коня. Надо было привести себя в порядок, чуточку размяться. Да и коню пора передохнуть — двадцать верст отмахали.

Алымов осмотрел мешки — они были в порядке, поправил флаг.

Ворон скосил глаза на хозяина: пора и попить.

— Что же нам теперь делать? Потерпи до Курска, — попросил Мишка коня.

Вскоре тронулись дальше. Мишка забыл привести сапоги в порядок и теперь, сидя на возке, протирал их картузом, потом и его отряхнул, крепко насадил на голову.

А Курск все ближе. Уже хорошо видны отдельные дома, опоясанные палисадниками. Никитинская церковь стояла хозяйкой, сверкая куполами. Звенел колокол, приглашая богомольцев к обедне. Рядом с церковью двигались, громко стуча колесами о булыжник мостовой, повозки с поклажей, брички на мягких рессорах, проезжали верховые.

Мишка остановился у Московских ворот. По рассказам Макара Васильевича, где-то тут принимают хлеб. Спросил у стоявшей на крылечке старушки, но она не знала.

Проходившие мимо вокзала люди останавливались, переговариваясь:

— Что там у него?

— Хлеб везет.

— Хлеб? Не может быть. Кто ж мальчонке доверит? Да и откуда хлебу столько взяться? Ты бы, Митрич, своему Кольке доверил?

— Нет, конечно.

— А говоришь.

— А может, он на мельницу везет зерно?

— Не похоже. Если на мельницу, то почему с флагом?

Мишка не решился расспрашивать у них дорогу к складу: поди узнай, что у них на уме. «А вдруг Бородавка подослал, вдруг воротился…»

Мишка повеселел, когда увидел на большом кирпичном здании с решетками на окнах вывеску с надписью «Прием продналога».

У склада никого не было. Он подошел к массивным дверям, окованным железом. Двери были сплошь оклеены разноцветными плакатами.

— Ты что тут делаешь? А ну, марш отсюда, — загудел на мальчишку кладовщик, выходя из склада.

— Да я хлеб привез, дядя.

Кладовщик подозрительно посмотрел на Алымова.

— Знаю я вас. Уходи подобру отсюда, а то милицию вызову. Вчера кусок сала украли… Ошиваются тут.

Мишка с удивлением раскрыл глаза.

— Какое сало? Хлеб я привез. Там вон повозка, за углом.

Кладовщик помягчел. Он вышел на ступеньки подъезда, осматриваясь по сторонам, нерешительно шагнул за мальчишкой.

— Вон она, телега.

— Та, что с флагом?

— Моя, — с облегчением выдохнул Мишка.

— Так бы сразу и сказал.

Они направились к возку.

— А зовут тебя как?

— Алымовым Михаилом.

— А по батюшке?

— Федоровичем.

— Сколько же тебе лет?

— Скоро четырнадцать.

— А меня зовут Гришаевым Арнольдом Евлампиевичем. Молодец, Михаил Федорович, продналог еще никто не привозил. Ты первый. — Гришаев похлопывал Мишку по плечу, повторяя: «Молодец! Молодец!». — Как там у вас, Михаил Федорович, с хлебом, уродило?

— Да как вам сказать? У кого получше, у кого хуже.

— Это где ж твоя деревня, далеко отсюда? — Гришаев снова мягко опустил руку на Мишкино плечо.

— Жизлово знаете? Это двадцать верст отсюдова.

— Жизлово, Жизлово, — повторил кладовщик, о чем-то раздумывая. — Нет, не слышал. Чего ж ты один приехал, почему другие не везут хлеб?

— Собираются. А я не стал ждать, ведь в Поволжье голод, чего там раздумывать. Подсобить вот решил. Своими глазами видел голодных оттуда.

— Ты прав, — согласился Гришаев. — Если сейчас не помочь, много погибнет людей.

Гришаев еще долго расспрашивал Мишку о том, с кем он живет, сколько у него земли, есть ли в их деревне кулаки.

Гришаев развязал мешок, взял из него горсточку зерна, тетешкнул на ладони, просыпал через пальцы. Зерно было такое же, как и у него в складе, но кладовщик почему-то долго присматривался к нему, как к какой-нибудь диковинке.

— Один молотил, или кто помогал?

— Кузьмичиха подсобляла, ну и Антон Круглов с председателем сельсовета Макаром Васильевичем.

— А кем тебе доводится Кузьмичиха, родственница, видно, какая?

— Бабушка нам не родная, но очень хорошая. Наказывала спросить, принимаете ли вы картошку.

— Все, Михаил Федорович, принимаем: картошку и сало, яйца и масло.

Гришаев присел на мешок, но, что-то припомнив, а может быть, застыдившись, виновато спрыгнул на землю.

— Коня надо бы попоить, — намекнул Мишка.

— Сейчас и коня попоим. Ты тут присмотри, я сейчас мигом.

— Я с вами, Арнольд Евлампиевич.

— Тогда давай закроем склад. Вчера пацаны обворовали меня. И я о тебе, ты уж извини, недоброе подумал.

Водокачка была недалеко. Мишка с изумлением смотрел, как из нее ручейком текла вода.

Конь пил жадно, но аккуратно. Утолив жажду, стоял тихо, помахивал хвостом.

Арнольд Евлампиевич и Мишка вернулись в склад. Гришаев взял из уголка зерноштангу.

— Сейчас на анализ отправим твою рожь.

Они вышли из склада. Гришаев развязал мешок, запустил в него зерноштангу. Потом кладовщик опустил эту самую зерноштангу во второй, в третий мешок. Отобранные пробы он высыпал в небольшой металлический ящичек.

«Что эт он делает? — пожал Мишка плечами. — На какой анализ собирается кладовщик отправлять зерно? Брешет, наверно».

Если с каждого будет брать по фунту кладовщик, озолотеть можно. А Гришаеву вроде бы так и надо. Даже не покраснел нисколечко, делал свое дело молча. Заполнив ящичек, в лабораторию с ним пошел. Опять Мишке непонятно, в какую лабораторию? «А еще вором меня обозвал. Сам вор этот Гришаев. А с виду такой обходительный».

Вернулся Гришаев из лаборатории с пустыми руками.

— Придется, Михаил Федорович, немного обождать.

Гришаев пригласил Мишку в склад. На него дохнуло прохладой и съестным. Прямо на полу на брезенте лежали куски сала, в сторонке стояло несколько бочонков с медом и маслом, вдоль стены — штабель мешков с зерном.

При виде сала у Мишки потекли слюнки. Аккуратные, словно по их боковинкам ходил рубанок, куски были с бледно-розовыми прожилками мяса. Иные толщиной в четыре пальца, иные, совсем тощие, но заботливо оправленные ножом, были не хуже — прожилки мяса на них были потолще. Да и сама корочка сохраняла шоколадный цвет. Мишке хотелось потрогать куски сала, прикинуть, сколько фунтов в куске. Неплохо бы попробовать вон от того, что лежит сверху, будто специально отложенный для угощения.

— Вот жертвуют люди чем могут: кто кусок сала принесет, кто бутылку масла, кто фунт ржи, — рассказывал Гришаев. — Готовим к отправке голодающим. Ждем вагоны.

Все это обилие съестного никак не вязалось с сухопарой костистой фигурой кладовщика. Был он чем-то похож на старика, скорбно смотревшего с плаката и просившего подаяние. Гришаев долго и надрывно кашлял. Порой Мишке казалось, что грудь кладовщика не выдержит и он упадет.

Тут как раз в склад вошла женщина в белоснежном халате. И шапочка на женщине тоже белая.

— Анализы готовы, Арнольд Евлампиевич, — протянула она Гришаеву бумажку. На Мишку покосилась, вроде бы спросить чего хотела.

— Сейчас посмотрим. — Кладовщик надел очки, глянул в бумажку и тут же отложил в сторону. И очки снял. — Влажность четырнадцать процентов. Сорность — два. Заражения амбарными клещами не обнаружено. Семенная у тебя рожь. Жаль отправлять в Поволжье, да что поделаешь, — вздохнул Гришаев, — мрут там люди.

Мишка и не предполагал, что такие строгие требования предъявляются к сдаваемому зерну. Оказывается, кладовщик и вовсе может не принять хлеб, если его влажность будет выше двадцати процентов.

А еще Мишка узнал, что на складе работает не только один Гришаев. Есть тут младшие и старшие налоговые инспекторы, лаборанты, браковщики, грузчики, конюхи, ночные сторожа. И подчиняются они только уисполкому и губисполкому. Мишка еще больше удивился, узнав, что самое высокое начальство, которому подчиняются все склады с их обслугой, налоговыми инспекторами, находится в самой Москве. Вот, оказывается, через сколько рук проходит хлеб, прежде чем попадет к голодающим. Но и без этой обслуги тоже нельзя: хлеб может сгнить, загореться. И клещи на него зуб имеют. Посмотреть бы, что это за твари.

Там, где у Арнольда Евлампиевича стоят весы, длинные, исписанные от руки листы бумаги висят. Да это же списки крестьян деревенских обществ на продналог. Мишка нашел список жизловского общества, а в нем свою фамилию. Рядом с ней цифры — что и сколько с него причитается. Даже на мед графа есть.

— Эт что же, и мне мед сдавать? В сельсовете вроде бы не говорили, — опешил Мишка. — У меня же пчел нет.

— Сейчас посмотрим. — Арнольд Евлампиевич приложил линейку к списку, чтоб графу не пропустить. Очки надел.

— Нет, мед с тебя не причитается. Видишь, вот тут прочерк. А с вашего Анненкова Кузьмы — двадцать, с Сидорова — четыре фунта. У нас все, Михаил Федорович, на учет взято. На это и налоговые инспекторы приставлены. За каждый день перед губпродкомиссаром товарищем Чухритой отчитываемся: сколько пожертвований поступило, сколько продналога. А товарищ Чухрита уже Москве докладывает. Вот так-то. Ну что, будем сгружать?

Мишка кивнул. Теперь ему казалось, что они давно знакомы с Гришаевым, словно кладовщик был из их деревни.

Они вдвоем подтягивали мешки к краю телеги, скатывали их на ступеньки склада. «Интересно, скока же потянет?» — думал Мишка.

Гришаев протер деления, нажал на какой-то рычажок, потолкал туда-сюда на штативе весов гирю. В доме Алымовых зерно обычно взвешивали на безмене. Мишка думал, что и тут будут так взвешивать. Он с удивлением рассматривал гири, присматривался к делениям, старался постичь смысл непонятных для него цифр. И это сразу же заметил Гришаев.

— Вот смотри, каждое деление соответствует фунту. А теперь мы поставим эту гирю. Видишь, мало. Значит, еще одну гирю надо добавить.

Весы показали тридцать два пуда двадцать пять фунтов. Фунты Гришаев сбросил на мешки, остальное зачислил чистым весом. Кладовщик заполнил квитанцию:

— Поздравляю, Михаил Федорович. О твоем поступке непременно доложу начальству.

С виду квитанция неприметная и невзрачная, брось — никто не поднимет, разве сгодится для самокрутки какому-нибудь курящему мужику, да и то вряд ли, больно бумага груба. Квитанция сухо удостоверяла, что 20 августа 1921 года Алымов Михаил Федорович сдал продналог. Взволнованно билось Мишкино сердце, не было с ним никакого слада.

И раньше Алымовы получали разные квитанции. Приходили они из сельсовета, волисполкома. Уверовавшая в силу печатей, мать с доверием относилась к этим бумажкам. Всякую новую бумажку она прикладывала, к старым, еще николаевским, сворачивала их трубочкой, перевязывала тесемкой и клала за божницу. В редких случаях мать звала Мишку, просила отыскать нужную бумажку.

— Нема тут ее, нетути. — Перерыв бумажки, Мишка виновато хлопал глазами. Мать доставала новую трубочку, такую же, как эта, только перевязанную крест-накрест красной ленточкой. Но чаще всего нужную бумагу Наталья Евсеевна отыскивала сама. Их она различала по цвету, размеру, печатям и другим только ей одной известным признакам.

Теперь такая бумажка была у него в руках. После, возвратясь домой, он, как и мать, положит ее за божницу, будет пошумливать на сестренок, чтобы не трогали.

Теперь можно и домой ехать. Арнольд Евлампиевич проводил Мишку до Московских ворот. Там они попрощались.

— Непременно доложу о тебе начальству, — еще раз повторил кладовщик, долго тряся Мишкину руку. — Спасибо тебе за хлеб. От всей Советской власти спасибо.

Гулко застучали о мостовую колеса. Мишка свернул за угол, ему не терпелось получше разглядеть квитанцию. Сердце переполняла радость. «От всей Советской власти спасибо», — повторял Мишка слова Гришаева. Не каждому говорят такие слова.

Алымов бережно развернул квитанцию и, будто не веря написанному в ней, в вытянутой руке посмотрел ее на солнце и даже взглянул на обратную сторону.

— Гражданину Алымову… — дрожащим от волнения голосом читал Мишка. И от этого было радостно на душе, как в большой праздник. — Заедем-ка мы в хозяйственный магазин, — Мишка натянул левую вожжу, указывая мерину, куда идти. Ворон неохотно свернул в переулок. Его надежды поскорее попасть домой, выходит, откладывались. И, поняв недовольство коня, Мишка стал его успокаивать: — Мы ненадолго. У меня, сам знаешь, денег — кот наплакал. А посмотреть дюжа охота. Ну, не обижайся, браток, может, уздечку тебе присмотрю.

А в магазине чего только не было! На больших гвоздях на самом видном месте висели хомуты с коричневой оторочкой, сыромятными из чистой кожи гужами, выкрашенные лаком дуги с колокольчиками, седла с блескучими стременами.

Особенно много было хомутов. Они лежали в два ряда на прилавке, на полу, ими была забита кладовка. Все Жизлово можно обеспечить этими хомутами. И для Ворона нетрудно подобрать. Неужели в деревне не знают об этом богатстве?

— Почем у вас хомуты? — обратился Алымов к продавцу. Тот удивленно вскинул брови, подозрительно стал рассматривать паренька, будто зная о нем что-то нехорошее.

— А зачем тебе они?

— Ясно дело зачем, для коня.

— А деньги у тебя есть?

— Вот они.

Продавец даже не стал считать — так их мало было.

— Тоже мне купец нашелся. Да там у тебя не только на хомут, на уздечку не хватит.

Из магазина Мишка вышел в глубокой печали. Ворон повернул к нему голову, будто спрашивал: ну, что?

— Маловато у нас с тобой, Ворон, денег. У меня, сам знаешь, их нет, вот бабушка мелочишки дала, — будто оправдывался перед конем Мишка. — Продавец сказал, что даже на уздечку не хватает. Знаешь что, браток, ты потерпи еще маленько, а я вон в тот магазин сбегаю, надо хоть девкам конфет купить.

2

Вот и закончились Мишкины первые самостоятельные хлопоты с хлебом. И государству выделил, и себе немного осталось. Главное, семссуду не нужно будет брать — своих семян должно хватить. Легко у Мишки на душе. Даже боль, оставшаяся от Бородавкиного кнута, вроде бы не чувствовалась. А попробовал рукой плечо — нет, тут она.

До Екатерининского шляха доехали быстро. Теперь Ворон не унывал, бежал рысцой.

— Постой-ка, Ворон. — Мишка остановил коня на том самом месте, где встретился утром с Кузьмой. Слез с повозки, осмотрелся. Несколько раз стебанул кнутом, где барахтался Бородавка. Мишка усмехнулся: ну и дешево хотел купить хлеб Бородавка. Ишь, куда хватил: «Покупаю вместе с флагом». Мордень бы набить этому Кузьме.

Мишка поудобнее устроился в телеге. Поехали дальше. На краю деревни Алымов заприметил ребятишек. Завидев флаг на телеге, вприпрыжку помчались навстречу.

Мишка снисходительно смотрел на пацанов, его щеки распирала улыбка. Он было хотел показать им квитанцию, но передумал: малы еще.

— А ну давай садись, — скомандовал Мишка. — Прокачу под флагом.

Ребятишки, толпясь и спеша, облепили телегу.

На дорогу вышел дед Артамон. Чувствовалось, что и он поджидал Мишку.

— Как съездил?

— Во! — Мишка поднял большой палец. — Там хомутов в магазине!

— Я у тебя про хлеб спрашиваю, а ты про хомуты. Скока жа потянуло?

— Да тридцать два пуда двадцать пять фунтов. Двадцать пять фунтов на мешки сбросили.

— Что ж, и за семссуду рассчитался? — Дед все время поправлял картуз, болтавшийся на сухонькой голове, теребил бороду.

Подошла бабка Агафья, потом и хуторские. Алымов вынул из кармана квитанцию.

— Бумажка. До ветру с ней сходи, — заключил Фома-объездчик, повертев квитанцию в руках. — И это за тридцать два пудика?

— Да ты постой, постой, — обиделся Мишка. — Смотри-кось, что тут написано: «Вы-да-но гражда-ни-ну Алымову». Во, гражданину! Понял?

— Глянь-ка, да тут и печать есть, — удивился Артамон.

— Ну и что? Да у меня этих бумажек хоть пруд пруди. Тоже мне нашел чем хвастаться. — Фома оглядел толпу, ища поддержки.

— А вот с такой печатью есть?

Фома еще раз оглядел квитанцию.

— Не, такой нетути.

— Бумажка бумажке рознь, — подытожил Артамон. — Держи, Миш, документ нашей властью даден.

К повозке подходили все новые и новые люди, прислушивались, о чем толкуют мужики с Мишкой. Среди них был и Илюха Шишлов. Его заволосевшие скулы, маленькие с желтоватыми ободками глаза, мясистая, раздвоенная, как у зайца, губа чуть заметно вздрагивали от нервного напряжения.

— Чего собрались? — зашипел он, багровея. — Чего рты пораскрывали, как сороки бестолковые? Экая невидаль: дурень под красной тряпицей! Квитком размахивает.

Мишка заметил, как быстро шел к телеге Антон Круглов. Заметив избача, Шишлов осекся, отошел в сторону.

Антон радостно обнял Мишку.

— Ну, герой, герой.

У Мишки навернулись на глаза слезы.

— Меня Бородавка отстегал кнутом на шляху, когда с базара ехал. Деньги давал, чтоб я воротился. Флаг пытался сорвать, а потом на меня набросился.

— А, контрра, — вскинул кулаки Антон. — Надо Макару Васильевичу сказать, чтоб в сельсовет вызвали.

Дольше, чем из Курска, ехал Мишка по деревне. Нетерпеливый мерин вертел головой, ничего не понимая, по какой надобности такая задержка. И пока хозяин разговаривал с мужиками и бабами, он выбирал из-под своих ног подорожник, тянулся к изгороди Артамоновой избы.

Домой Мишка приехал вечером, когда дымчатая наволочь уже загасила прощальные лучи зашедшего солнца, оседала холодными росами на луговую отаву.

— Мишуня приехал! — Обрадованные сестры повисли на его шее.

— Ну, слава богу, что возвернулся, — перекрестилась бабка. Она стала распрягать коня, неспешно расспрашивала Мишку о поездке. Кузьмичиха была какая-то легкая и светлая. На ней был новый платок, ни разу еще не надеванный даже в церковь.

Мишка оглядел двор: ни соринки, ни соломинки, подметен, присыпан чистым песком. Казалось, песок еще хранил тепло босых сестриных ног. Следы вели в сарай, к погребу и на улицу. Рядом с ними следы покрупнее. Мишка улыбнулся: бабулины.

Сестры сосали привезенные конфеты.

— Миш, а Миш, — спрашивала Марийка, — что ж, в городе много конфет?

— Да мешков пятнадцать будет.

— Ого, вот бы нам один.

Бабка распрягла мерина, в раздумье остановилась перед флагом.

— Что будем, Миш, с ним делать? Не век же ему на телеге висеть.

— Отдай нам на ленты, — заегозили сестры.

— Как бы не так. Это вам не что-нибудь.

— Может, в сельсовет отнесешь? — обернулась бабка.

— Пускай у нас побудет, — не согласился Мишка.

— Ну что, пойдемте в хату, — пригласила Кузьмичиха. — Пора и ужинать. Небось проголодался.

И хату было не узнать. К Мишкиному приезду Кузьмичиха и Фроська выгнали мух. Отмыли от копоти и остатков варева чугунки. В святом углу на выскобленном до желтизны столе под полой рушника восседала круглая коврига хлеба.

И даже пресвятая богородица с ее постным отсутствующим взглядом сегодня не казалась такой бесприютной и сиротливой, как раньше.

Сестры уселись за стол. Они с благоговением посматривали на хлеб. Перед тем как выставить в святой угол, Кузьмичиха охолонила ковригу водой, сняла излишний жар, и теперь хлеб умягчился, наполняя хату ароматным духом.

На столе было немало такого, отчего у Фроськи, Марийки и Поли текли слюнки. Обжаренная в конопляном масле в блюде томилась курица. Тут же лежал ее потрошок. На другом блюде — малосольные огурчики и помидоры.

— Садись, Миш. — Кузьмичиха протянула ему ковригу хлеба.

Мишка робко взял хлеб.

Потрусил на ладонях, будто взвешивал.

— Ну, что смотришь, режь.

— Вы уж лучше сами, бабушка.

Кузьмичиха стала отнекиваться. Она пожала плечами, по какому, мол, праву: испекла, да и только.

«И что, правда, церемонится», — подумала Марийка.

Мишке было как-то неудобно вот так, сразу, вонзать нож в ковригу, будто перед ним был не хлеб, а живое беззащитное существо. Он прижал ковригу к груди, примериваясь, прочертил ножом линию, по которой резать. Легонько постучал по донцу, повторявшему форму капустного листа. От главной жилки по сторонам разбегались жилки поменьше, они мельчились по закрайкам, выбегали на бока ковриги, чем-то напоминали материнскую ладонь.

У Мишки дрогнула рука.

— Нет, бабушка, уж вы сами режьте. — Он уверенно протянул хлеб Кузьмичихе, приговаривая: — Вы пекли, вам и резать.

Бабка в который раз осенила ковригу крестом, потом положила на стол, неспешно надавила на нож. Аппетитно хрустнула корочка.

Марийка, Фроська и Поля подались вперед. Все наблюдали за Кузьмичихой, глотали слюнки, шумно втягивая в себя ароматный дух.

Она разрезала ковригу на две равные части, одну половинку положила под полу рушника, вторую разделила на скибки.

Сестры удивленно смотрели на хлеб, испеченный из новой муки, трогали руками хрусткую корочку, не решаясь отведать, ждали, пока это сделают старшие.

Мишка взял ломоть, экономно отломил от него кусочек. Закручиваясь в колечко, над ним вился парок. Такие же стебельки пара тянулись и от других хлебных скибок. Мишка перерезал их пальцем, но стебельки, качнувшись в сторону, поднимались к потолку.

Фроська долго рассматривала свою скибку. Приятно было ощущать ее тяжесть. Ноздреватая корочка, умытая холодной водой, мягко прогибалась под пальцами. Фроська отщипнула кусочек, медленно сопроводила его обеими руками ко рту, на секунду зажмурила глаза, выдохнув:

— Вкусно!

— Дух-то какой! — не смолчал Мишка.

— Ешьте, чего на него смотреть, не для этого пекла, — уговаривала ребят старуха.

Но и сама Кузьмичиха чего-то выжидала. Она мелко перебирала губами, словно шептала молитву, примеряясь, с какой же стороны отщипнуть мякиш.

Мишка радовался: теперь и у него, как и у людей, есть хлеб на столе. До зимы, наверное, все-таки хватит, а если в муку подмешивать чечевицу, то и до самой весны можно протянуть.

«Эх, — вздохнул мальчишка, — жаль, что поволжцы не остались. Есть чем угостить, вон какая коврига. Знать бы, где они сейчас, так отвез бы на Вороне. Вряд ли они далеко ушли».

Мишке стало не по себе. Даже хлеб выпал у него из рук.

— Как же мы о Вороне забыли?

Всполошились и сестры. Нехорошо получилось, кормилец же, а они…

— Отрежь-ка, Миш, — махнула рукой в сторону хлеба Кузьмичиха. — А как же, долг велит пополам делить.

Сестры ничуть не удивились, что брат отрезал мерину добрый ломоть.

— Надо б и Белке, — напомнили сестры.

Отрезали и ей.

Вместе с Мишкой сестры выпорхнули на подворье.

— Давай я, Миш, Ворона покормлю.

— Нет уж, лучше я сам. Ну-ка, Поль, принеси соли.

Услышав ребячий разговор, Ворон всхрапнул, звякнул удилами, принимая из Мишкиной ладони хлеб. Поднял голову: как вкусно.

— На-ка тебе еще.

— Милый наш, хороший, — гладила Поля морду мерина, прикасаясь к ней щекой.

— Завтра в ночное тебя отведу, — пообещал Мишка.

Белка тоже быстро умяла свою долю.

Ребятишки долго еще сидели с бабкой за столом. Мишка достал из сундука гармонь. Вид у нее был далёко не праздничный, мехи вытерлись. Гармошка взвизгнула, со свистом вырвался из ее старческого нутра воздух. Ее, конечно, в соседнюю деревню отвезти можно, там мастер по гармошкам живет. Уж он точно определит, что с ней делать.

Мишке гармошка досталась от отца. Ох и любил на ней Федор Матвеевич наигрывать, много-премного знал песен. Пел он почему-то чаще тягучие и грустные песни. Особенно любил петь про Стеньку-казака.

Как попала гармошка в дом, где научился играть отец, Мишка не знал. Доставал ее Федор Матвеевич на праздники или когда затевалась деревенская свадьба. Сколько женихов и невест свела она под венец!

Мишка растянул мехи, положил голову на левое плечо. Опять басы тронул. Ничего, вроде что-то получается, не так уж и хрипит гармошка.

Стал напевать:

Пел тихо, вполголоса, как бы приноравливаясь и к песне, и к гармошке. Непослушные, давно отвыкшие от гармошки пальцы соскакивали с пуговок-басов, терялся ритм. Приходилось начинать все сначала. Но вот найден нужный ход, Мишкин голос крепчал, становился напевней:

Это место Мишка проиграл во второй раз. Сестры, сгуртившись на лавке, слушали, как пел брат. Какая интересная песня! Только вот не все понятно девчонкам: почему Стенька бросает за борт княжну? И вообще, кто такой Стенька? Они пока не перебивали, может, дальше по ходу песни что-нибудь прояснится.

Мишка снова растянул гармонь.

Фроська не утерпела, решила спросить:

— Это оттудова, Миш, гости у нас были?

— Ну да, оттуда, — подтвердил брат.

Попробовали петь и сестры. Сначала самостоятельно, отдельно от Мишки, чтобы не испортить песню.

пела Фроська. Ей подпевали Поля с Марийкой.

Кузьмичиха, убрав со стола, присела на лавку. Одобрительно кивала головой, улыбалась. Девчонки попросили:

— Давай с нами, бабушка.

— Уж больно грустная песня, не вытяну.

— Попробуй, бабушка, — умоляли ее девчонки. — Вот увидишь — получится.

— А мы сейчас плясовую споем. — Мишка поднажал на мехи:

У Мишки заискрились глаза.

— Ну как, пойдет, бабушка?

— Это по мне. — Бабка притопнула ногой, приглашая девчонок в круг. И вот сорвалась с места Фроська.

Шлепая ладошка о ладошку, за ней вышли Марийка с Полей.

Мишка поддал в мехи жару, и гармошка стала задыхаться от нахлынувшего веселья. С гармошкой в руках Мишка подошел к сестрам, стал подзадоривать их кивком головы, гулко притопывая сапогом.