Нелегко тогда было работать.

Лютая ненависть классовых

врагов выливалась в открытые

выступления с оружием в руках.

1

Почти пять дней, будто невесту на смотрины, готовил Мишка телегу. Одно смущало: больно старовата «невеста». За лето телега рассохлась, на все голоса выли давно не мазанные колеса, рассыпался на части ее дощатый передок, ерзали скособоченные боковинки. Глаза бы не смотрели на эту колымагу, стыдно ездить на ней по деревне.

Выкатил ее Мишка на середину двора, стал обхаживать, соображая, к какому боку подступиться. Только сейчас он заприметил, что в заднем колесе не хватает двух спиц, а правая оглобля рассохлась, стала невыносимо скрипучей. Да на такой телеге не только до Курска, до поля не доплетешься. Не дай бог рухнет где-нибудь посреди деревни. Засмеют.

«Срамотища. Глаза бы не глядели. И чего бы, дурачку, не попросить Чуднова подремонтировать ее. Нет же, уперся: сам сделаю».

Мишка корил свою телегу. Старое колесо выбрасывать не стал, но и не решился закатывать в сарай: а вдруг еще пригодится.

Мишка выкатил из сарая запасное, не раз езженное, но вполне приличное колесо.

— Марийка, — позвал он сестру. — Принеси-ка деготь.

— А где он, Миш?

— Где, где, да под сарайной дверью. Вроде бы не знаешь. Да поживее мне.

Марийка видела: брат чем-то расстроен, старалась побыстрее сделать то, что от нее требовалось. Но и после этого не ушла с подворья: а вдруг еще что-нибудь понадобится?

Смазав колеса, Мишка взял телегу за оглобли, стал ее катать взад-вперед.

Мишка позаботился и о Вороне, свел его к речке, достал щетку, стал мылить. Мерин скосил глаза на мальчишку.

Алымов выбрал из его холки репьи, причесал.

— Сейчас мы аккуратненько подрежем. — Мишка заклацал ножницами. — Вот такычки. Что глядишь? Боишься, что не узнают тебя твои друзья? Не велика беда. Гляди у меня, чтобы всегда таким был. Понятно? В репейник не ходи, нечего там тебе делать. — Мишка погрозил мерину пальцем, будто конь и впрямь понимал, что ему говорит хозяин.

Потом Мишка опять возился с телегой. Фроська достала из печки чугунок с кипятком, ошпарила кузовок, долго скребла его ножом. Воды не хватило, и она вскипятила еще один чугунок.

К полудню телега была готова. Мишка посадил в нее сестер. Запряг Ворона. Телегу надо было опробовать.

Выехали на полевую дорогу, быстро домчали до Екатерининского шляха. Смазанные дегтем колеса не вихлялись, крутились ровно.

Повернули обратно. Мишка решил показать телегу Макару Васильевичу, а заодно взять с собой Кузьмичиху — бабка как раз надумала собрать последние огурцы на своем огороде.

Когда Алымовы подъехали к своей хате, бабка сидела на завалинке, ждала ребят. Кузьмичиху решили посадить на самое почетное место — в передке телеги. Мишка уступил ей свой мешок, набитый травой, чтобы не растрясти бабку. Сам он сел сбоку, свесив ноги, стукнул вожжами по спине Ворона.

Кузьмичиху завезли прямо на ее подворье, а сами поехали дальше.

Кроме Макара Васильевича, в сельсовете никого не было. Но и Шорохов куда-то собирался.

— Ты ко мне, Михаил?

— Ага, к вам. Телегу пойдемте посмотрим. Хлеб думаю завтра везти.

Они вышли на улицу.

— А что, неплохо. Сам чинил?

— Сам, — заулыбался Мишка.

Макар Васильевич еще раз с хозяйской основательностью осмотрел телегу, заключил:

— Надо б тебе флаг достать, потому как ты первым хлеб повезешь. Пущай все смотрят.

Макар Васильевич подмигнул Мишке, мол, следуй за мной.

Они прошли в кабинет Шорохова. Макар Васильевич долго рылся в своем столе, несколько раз заглядывал в тумбочку, перебрасывал с места на место какие-то папки с бумагами.

— Ага, вот она скатерть. — Шорохов вытащил красный материал.

— Ух ты, какая большая! Да туточки на два флага хватит.

Мишка разостлал на коленях скатерть, бережно водил по ней пальцем, словно боялся замарать.

— Давайте, Макар Васильевич, отрежем половину, может, другим понадобится.

— Да ты бери. И для других найдем.

Бережно свернув скатерть, Мишка помчался домой.

— Что это тебе, Миш, Макар Васильич дал? — расспрашивали брата девчонки.

— Это скатерть, — пояснил Мишка. — Флаг из нее будем делать. Хлеб же скоро везти. Понимать надо, дурехи.

— Вот хорошо, — обрадовалась Поля. — Может, Миш, останется чуток на ленты?

— Не выдумывай, ишь, чего захотела.

Древко Мишка выпилил из ольхи. Гвоздей в доме не было, и он с клещами в руках направился в сарай. Еще весной в одном из его отсеков Мишка набил гвоздей для упряжи. Когда она была развешана, три гвоздя остались свободными. Их-то и приспособил Мишка для нового дела.

Марийка посмотрела на флаг, расстеленный братом на столе.

— Ух ты, как на сельсовете, — удивилась Марийка, глядя на полотнище.

— Наш больше, — не согласилась Фроська.

Стали прикидывать, что бы на нем написать.

— Может, напишем так: голодающим Поволжья — от Алымовых? — предложила Фроська.

Мишка засомневался:

— Голодают не только в Поволжье. В Москве тоже недоедают.

— А скольких человек можно прокормить нашим хлебом? — спросила Фроська.

— Да человекам ста на месяц хватит.

— А народу там много?

— Очень много. Миллионы.

— Ого! А как же они наш хлеб будут делить? Так и Чудновым не достанется.

— Ну и чудачки. Вы видели, как наш сосед Василий Петрович позавчера качал мед?

— Ну, видели. Он даже попробовать давал.

— Могла ли принести столько меда одна пчелка?

— Конечно, не могла, — разом ответили сестры.

— Вот видите, не могла. Пчелка принесла в улей, может быть, капельку меда да другая капельку. А из капелек вон сколько получается. А теперь посчитайте: если мы немного дадим голодающим хлеба, да сосед наш выделит. Кумекаете? А если со всего Жизлова собрать хлеб, с других деревенских обществ, со всей Курской губернии, с других губерний? Много-премного хлеба получится. Вот и делить тогда легче будет. Ну, теперь понятно?

— Понятно, — оживились сестры.

В хату вошла бабка Кузьмичиха. Положив мешок с огурцами на скамейку, заторопилась собирать ужин. Девчонки, да и Мишка, проголодались. Но ребятишки не обращали внимания на бабкины приготовления, были заняты своим делом.

Мишка уставился на сестер:

— Так что же на флаге напишем?

Стали опять думать. Поля, сунув в рот палец, глубоко вздохнула. Фроська тоже морщила лоб.

— Давай, Миш, попросим, чтобы детишки там не умирали. — Поля поглядела на сестер, перевела взгляд на Мишку.

— Не то, Поль, не подойдет. Давайте лучше как Фрося сказала: «Голодающим Поволжья — от Алымовых».

— Ложился бы ты спать, — уговаривала Мишку Кузьмичиха. — Дорога-то дальняя.

Фроська вынула из сундука новые отцовские сапоги.

— Примерь-ка, Миш.

Сапоги оказались великоваты, да где же их по ноге возьмешь. Мишка погладил голенища, смахнул с сапог сундучную пыль.

Стала возиться в своем сундуке и Кузьмичиха. И у нее оказалась для Мишки обновка. Не вернулся с гражданской войны, пропал без вести на фронте ее единственный сын Аким, и остались как память о нем штаны да сатиновая рубаха.

У бабки повлажнели глаза.

— Может, подойдут? На-ка примерь.

Штаны тоже не по росту. Они сползли, путались в ногах. Бабка укоротила штанины, снова попросила примерить.

Мишка оглядел себя, обследовал карманы и, довольный тем, что так хорошо все складывается, важно прошелся по хате.

— Сними-ка, — потребовала Кузьмичиха.

Мишка неохотно снял штаны, протянул бабке. «Неужели пожалела?»

— Великоваты. В таком виде ехать нельзя, — сделала вывод Кузьмичиха.

По всей длине пояса бабка наделала сборок, перешила пуговицы.

— Вот теперича должно быть ладно.

— Спасибо, бабушка.

2

Наконец Мишка улегся спать. Все у него готово к отъезду: хлеб насыпан в мешки, повозка отлажена. Он сразу же ощутил приятную легкость в теле.

Кажется, все предусмотрел, а вот что-то не спится. Мишка вскочил с постели, направился в сенцы.

— Куда ты? — забеспокоилась Кузьмичиха, отодвигая дежу с тестом.

— Да мешки забыл завязать. Я сейчас.

— Лежал бы, завтра завяжем. Одному несподручно.

Всю ночь Мишка прислушивался к неясным звукам на улице, несколько раз выбегал в сенцы, проверял, на месте ли мешки. Уже глубокой ночью он было сомкнул глаза, но тут же поднял голову: кто-то топтался во дворе. Не может быть, чтобы отвязался Ворон, сарай он запер на щеколду. Может, Кузьмичиха вышла по нужде? Прислушался. Бабка храпела на лавке у двери. Спали и сестры. И тут Мишке почудилось, что во дворе метнулась тень.

— Бабушка! — не своим голосом закричал Мишка.

Перепуганная бабка вскочила без обычного оханья, подбежала к мальчишке.

— Господи, что случилось? И что тебе не спится?

Сестры тоже повскакивали с кровати, спрятались за Мишкину спину. Поля заплакала.

Наконец Мишка пришел в себя.

— Там, за окном, воры.

— Какие воры? — насторожилась бабка.

— Только что заглядывали в окно. Крест святой, видел, — побожился Мишка.

Вместе с Кузьмичихой вышли во двор.

— Слышишь? — махнул Мишка в сторону балки.

— А не показалось тебе?

— Да ты что, бабушка.

Мишке хорошо был слышен топот чьих-то сапог. Он становился все тише и тише, потом и вовсе растворился в темноте.

Кузьмичиха и Мишка присели на порожный камень, стали прикидывать, кто это потревожил их сон и что ему нужно.

На пороге показалась Фроська, следом за ней семенили Марийка с Полей. Они уселись рядом, прижались к теплым бабкиным коленкам. Так все и просидели до утра.

Утром, осматривая телегу, Мишка обнаружил на ней бумажку. Торопливо развернул, стал читать: «Берегись, Мишка, завтра будет тебе хана».

Вот оно что, угрожают. Кузьмичихе он не стал показывать записку, бабка могла отговорить его от поездки. Ничего не сказал и сестрам.

— Может, мне с тобой поехать, Миш? Боюсь что-то я за тебя. — Бабка подняла на Мишку глаза. В них зрела тревога.

— Чай, не маленький. Да и утро на дворе, — успокаивал ее Мишка. — День-то базарный.

Он успокаивал не столько бабку, сколько себя, не представлял, как это белым днем могут напасть на человека, такого в жизни еще не бывало. Правда, как-то избили Егорку Маслюка, так по его же дурости, сам затеял драку.

— Ну что, будем грузить? — Мишка открыл сенечную дверь, подложил под нее кирпичик, чтобы удобнее было носить мешки.

Грузить их несподручно и тяжело. Какие там силенки у Мишки! Ветха и бабка. Хотели покликать на помощь соседа, но Сидорова не оказалось дома.

Мишка притащил две жердины, под их концы подставил кирпичики, чтобы крепче держались, опробовал руками: все нормально. По этим жердинам и стали вкатывать мешки в телегу.

— А мы-то, дурачки, нянчились. — Бабка перестала охать. Она лишь изредка покашливала.

Последний мешок был пузат, трудно поддавался. Ему не хватило места, неуклюже топырился сверху, выставляя напоказ свои заплатки.

— Не годится. — Мишка решил снять мешок. — И как эт мы проглядели.

Кузьмичиха отдала свой мешок. В него и пересыпали рожь.

Флаг Мишка закрепил на передке телеги. Вчера Макар Васильевич дал ему четыре гвоздя, чтобы у Алымова все было чин-чином.

И ожил флаг, зашевелился, потекла по нему мелкая рябь. И от этого стало как-то светлее на душе у Мишки. Он заулыбался, глядя на флаг, на Кузьмичиху, которая, раскрыв рот, тоже щурилась от света.

— Ну, с богом. — Взявшись за недоуздок, Кузьмичиха свела мерина на дорогу. Мишка придержал коня вожжами, не спешил садиться на телегу. Он важно шагал рядом с повозкой, одной рукой держал вожжи, другой опирался на грядку телеги, закрывая латку на мешке. Поля скакала вприпрыжку рядом с Кузьмичихой. Фроська с Марийкой наказывали брату побыстрее возвращаться домой.

До большака удобнее ехать полем, там дорога не ухабистая, накатана до глади. Не поехал по ней Мишка. «Чего стесняться? Поеду деревней, пущай все смотрят».

Зная, что Мишка утром повезет хлеб, Макар Васильевич вышел на дорогу.

— Всей семьей, значит, направляетесь? — Шорохов тепло поздоровался с Мишкой за руку.

— Да нет, они проводить вышли, — указал тот на сестер.

Макар Васильевич зашагал рядом с Мишкой.

— Ты коня не гони. Приедешь в Курск, дай ему овсеца. Ты взял мешок с овсом?

— Там вон, в задку телеги, — указал Мишка глазами на мешок.

Почти у самого дома Алымовых за возком пристроились деревенские пацаны. Примчались даже Бородавкины Петька и Степка.

Возок приближался к дому деда Артамона. Сорвавшийся с привязи чей-то теленок, по-детски взмыкнув, мчал по деревне, от него в панике разбегались по подворотням куры.

— Глянь-ка, Миш, хуторские идут. — Кузьмичиха указала крючковатым пальцем на левый берег Обмети.

Ребятишки гнали впереди себя железные обручи. Иные, представляя себя наездниками, скакали на палках. Позади шли мужики и бабы.

Мишкину телегу хуторские встретили посреди деревни. Ребятишки забегали вперед, пытаясь прочесть надпись на флаге, предлагали свои услуги повести коня.

Мужики и бабы не решались отвлекать Мишку от дороги расспросами, разговаривали с Кузьмичихой. Растроганная таким вниманием к себе, бабка всю дорогу не закрывала рта, рассказывала, сколько с Алымовых причитается продналога, где они раздобыли флаг.

— А Алымовы-то всем нос утерли!

— В отца характером, — слышалось в толпе.

Раздавались и другие реплики:

— Ишь, богач выискался!

— Сатанинское племя!

Большинство же деревенских жителей, выйдя на улицу, не подходили к возку, молча сопровождали его глазами. Но и по этим долгим взглядам, насмешливым или завистливым, осуждающим или радостным, по вскинутым на лбы куртинкам бровей можно было читать потаенные мысли жизловцев.

«Что это за народище там?» — недоумевал Артамон, выглядывая из окна своей хаты. Дед вышел на улицу, остановил скакавшего на лошади Фому-объездчика.

— Что это там?

— Да Мишка Алымов хлеб везет. Видали, а? Флаг нацепил. Посмотрим, что будет зимой жрать.

Фома слез с лошади, не стесняясь деда, стал материться, размахивать руками.

— Говорю ему, ворочайся, не строй из себя умника, не мути народ. Как же, в Поволжье у него родственнички. Слышал, побирушки у него ночевали?

— Зря ты так на него, Фома, зря, зря, — повторил Артамон.

— Дак он отвезет хлеб, и нас всех заставят. Башку оторвать паршивцу не жалко.

— И чего ты, Фома, шипишь, он же не твое повез. Свое.

— Тоже мне защитник, — сплюнул Фома, садясь на коня.

— Здорово, Михаил Федорыч, — издали приветствовал Артамон Мишку. Он подошел к возку, по-хозяйски оглядел его, заглянул в подвешенное ведерко с дегтем. — Молодец, — хлопнул он Мишку по плечу.

Теперь дорога упиралась в глубокую лощину. Артамон взял Ворона под уздцы, с другой стороны встал Макар Васильевич.

Когда выехали на ровное место, Шорохов остановил коня.

— Ну, Михаил Федорович, счастливой тебе дороги.

Мишка сел на возок и, оглядываясь на отставших мужиков, помахал им рукой.

Алымов особенно не торопился — время в запасе еще есть, только утро, день большой. Километра два Мишка ехал Екатерининским шляхом. Сопровождая возок, высоко в небе парил ястреб. Он лениво время от времени помахивал крыльями, пикировал к ближнему леску, снова возвращался, опускался ниже, так, что даже был виден хищный закорюченный клюв. Ястреб словно пытался разглядеть, кто там на мешках. «Что-то неспроста он тут летает. Неспроста», — подумал Мишка.

Впереди на дороге показалась встречная подвода. Мишка с хозяйской озабоченностью осмотрел мешки: все ли в порядке, пересел на тот, что с заплаткой, посмотрел на флаг. Слабый ветерок играл с полотнищем, разгонял складки, будто подравнивал надпись «Голодающим Поволжья — от Алымовых».

Мишка облегченно вздохнул: все в порядке.

А подвода приближалась. На ней мерно покачивался человек. Пока трудно было разглядеть, кто там. Но Алымов уловил что-то знакомое и в вознице, и в коне. Вглядевшись пристальнее, вздрогнул: на встречной подводе сидел Бородавка.

Мишка испуганно поджал ноги, придвинул поближе кнут. Очень уж не хотелось встречаться с Кузьмой здесь, на большаке. Мишка тревожно смотрел то на дорогу, то по сторонам: нигде ни души. Если бы знал, загодя свернул бы со шляха, переждал у леска. Вспомнились Кузьмичихины слова: «Может, мне с тобой, Миш, боюсь чтой-то я за тебя».

Кузьма тоже привстал на подводе, рассматривая возок под флагом. Стеганул лошадь.

Мишка попытался успокоить себя: чего бояться, ведь не ворованное везет, а свое, кровное, можно сказать, от сердца отрывает.

Подводы поравнялись.

— Тпрру, — остановил Бородавка мерина. И в том, как было брошено это «тпрру» — хлестко, отрывисто, как в ответ всхрапнул Кречет, было что-то пугающее и зловещее.

Кузьма тяжело бухнул сапогами о землю, зло бросил вожжи на дорогу, вышел вперед.

— А ну, слазь, щенок, погово-р-р-им. — Бородавка сгреб Мишку за шиворот, стащил с мешков на землю. — Ишь, тряпку красную навесил. Ты что народ баламутишь, жить тебе надоело? Ворочайся, ну! — Бородавка толкнул Мишку к телеге. — Ворочайся, а в деревне скажешь, что не принимают пока продналог.

От Бородавкиного тычка Мишка больно ударился спиной о грядку

телеги и, чтобы не упасть, ухватился за угол мешка.

— Нет! — крикнул Мишка. — Не возвернусь! Не возвернусь, хоть убей! — Крик был таким отчаянно-смелым, что Бородавка отшатнулся.

— Заткни глотку. — Бородавка попытался оторвать его от мешка, но Мишка словно клещами впился в него, ногами бил по сапогам Кузьмы.

Бородавка все же оторвал Мишку от мешка, поволок к своей повозке.

— Гляди суды, гляди. — Кузьма ткнул мальчишку лицом в мешок, лежавший на телеге. — Здесь деньги за хлеб, что я сегодня в Курске на базаре продал. За них я все могу купить, даже твой возок с мешками и этой красной тряпкой.

Бородавка достал из мешка пачку денег.

— На вот, на. Ну, возвернешься теперь? Не доводи меня до греха. На эти деньги и лошадь купишь, не то что твоя дохлятина, и хомуты, и девкам новые справы.

Мишка слизнул кровь с разбитой губы. Эх, силенок маловато, ткнуть бы этого Бородавку под дых.

Мишка молча повернулся к своей повозке. Ворон стоял смирно на дороге, косил глазами на хозяина.

Бородавка преградил дорогу мальчишке.

— Ну что енто ты зыркаешь, садись и поехали обратно. — Бородавка сплюнул в сторону, ехидно усмехнулся. — От меня не уйдешь.

Мишка скрипнул зубами.

— Все равно не вернусь.

Бородавка побагровел. Он стебанул Мишку кнутом по плечу, стебанул размашисто, хлестко. В порыве ярости схватил под уздцы Ворона, пытаясь повернуть назад.

У Мишки закапали слезы.

— Не трожь лошадь, контра! — Мальчишка коршуном бросился к Ворону. Бородавка отпихнул Мишку от мерина, полоснул Ворона кнутом. Конь вскинулся на дыбы, оскалив зубы, завис над Анненковым. Кузьма дико взвизгнул, скатился в канаву. Воспользовавшись минутой замешательства, Мишка схватил вожжи, на ходу вскочил на мешки.

— Ну, Вороночек, миленький, выручай.

Мелькнула мысль: «Догонит — конец». Всем своим существом Мишка чувствовал за спиной, как стучат колеса Бородавкиной телеги. Придя в себя, Кузьма решил догнать его, с пеной у рта сыпал маты.

И вдруг у того края леса, что виделся молодняковой порослью у самого оврага, выехали подводы. Слезы мешали Мишке смотреть, но все-таки он заметил на них мужиков, везших хворост. Он слышал, как осадил коня Бородавка, спрыгивая на землю.

Мишкина телега мчалась прямо на мужиков.

— Что случилось, сынок? — Незнакомый мужик в рубахе с заплаткой на рукаве подошел к Мишке.

Мишка рассказал о стычке на большаке, о том, что везет хлеб.

— Ничего, ты поезжай. — Мужик подправил подпругу на Вороне, помог поудобнее уложить мешки. — Езжай с богом, — продолжал он. — Бородавка твой эвон уж из глаз скрылся. Шею ему бы намылить, да догонять недосуг, свои дела, как видишь…

Мужики повернули в сторону соседней деревни. Дорога по-прежнему была пустынной. Легкий ветерок летел Мишке навстречу, сушил слезы, снимал боль.

3

Проводив Мишку, Кузьмичиха с девчонками вернулась домой. Пора хлеб ставить в печь. Фроська направилась к деже. Осторожно сняла с нее полотенце.

— Бабушка! Тесто через край ползет, — всполошилась Фроська.

— Правда, ба, — подтвердили сестры.

За ночь тесто подошло и теперь, словно живое, дышало всеми порами, наполняя кисловатым хлебным духом всю хату.

Кузьмичиха неспешно вымыла руки и, осенив дежу перстом, слегка надавила на тесто ладонями. И оно запышкало, на глазах уменьшаясь в размере. На его ноздреватой поверхности появилось еще больше маленьких дырочек.

Сестры неотрывно наблюдали, как бабка сеяла муку над дежой и как потом ловко и сноровисто работала руками, попеременно тыкая ими в парное тесто.

Вскоре бабка вспотела. Фроська подала Кузьмичихе полотенце. Марийка с Полей тоже вертелись рядом с бабкой, услужливо напоминая: может быть, подсобить надо? И когда Кузьмичиха попросила Фроську принести капустных листьев, за ними помчались все трое.

Наконец бабка перевела дух. Очистила руки от теста. Из трех капустных листьев, принесенных девчонками, выбрала два самых лопушистых.

Фроська вспомнила, как весной ходила она с братом занимать муку к Бородавке. Кузьма взвешивал муку на безмене, процеживал ее через пальцы, боясь, что попадет лишку, приговаривал:

— Для хороших людей не жалко.

Долго тогда спорили девчонки, кому печь хлебы.

— Пускай Фроська, — прошелестела обескровленными губами мать.

Мишка боялся: Фроська не знала, как ставить тесто, вдруг не получится, только зря переведет муку. У матери, бывало, семь потов сойдет, прежде чем она вынет из печки ароматную ковригу хлеба. Но раз мать сказала, пускай печет.

Фроська долго бегала по деревне в поисках закваски.

— Что ты, доченька, — удивлялись хозяйки. — И не помним, когда в последний раз хлебы ставили.

Закваской можно было разжиться только у кулаков да у попа Федора. К Бородавке идти не резон, скажет: и муку им дай, и закваску. У Шишловых зимой снега не выпросишь.

Наталья Евсеевна послала Фроську к попу Федору. Его дом под железом стоял у самой церкви. Был он с просторным подворьем, добротными сараями.

Фроська долго стучала в калитку. Она хотела уже уходить, как на крыльце появился попов работник. Провел девчонку на кухню. Вскоре из своих покоев появился святой отец. Был он красномордый, беспрерывно трогал большой крест на груди.

— Чья будешь? — Поп остановился напротив Фроськи.

— Это Натальи Алымовой, — сказал работник, стоявший тут же.

— Мать не померла еще?

— Нет, — испуганно уставилась в пол Фроська. — Вот прислала закваски занять.

— Ну-ну, — прокашлялся поп. — Богато живете, раз тесто ставить вздумали.

— Да мы у Анненковых муку заняли. Мать хворая, хлеба просит.

Поп долго стоял в раздумье, потер пятерней за ухом, снова принялся теребить крест. Не уходил и работник.

— Дай ей. — Поп кивнул в сторону печки. — Ох-хо-хо, жизнь наша, все суета, все в долг просят, а отдавать не спешат.

Фроська уже не слышала этих слов. «Дал, дал, дал, — пело у нее в груди, — теперь и мамке, может быть, чуток полегчает».

А когда выпорхнула за поповские ворота, пальцем попробовала тесто на язык: кислое. Она еще раз хотела макнуть палец, но закваски в кружке было немного, вдруг не хватит на замес.

Фроська пришла домой быстро, с порога объявила, чтоб все слышали:

— Дал!

Девчонки окружили Фроську, заглядывая в кружку, принюхивались к кисловатому запаху теста. Марийке самой захотелось подержать кружку, она потянулась к Фроське, но та цепко держала кружку в руках.

Наталья Евсеевна попыталась сесть на кровати, но тут же зашлась кашлем. Пришлось опять лечь.

В сопровождении сестер Фроська важно ходила по хате, не решаясь ставить на стол кружку. Мать заругалась на дочек: нельзя, мол, так.

Фроська взяла сито и стала просевать муку прямо в дежу. Девчонка ловко толкала его от ладони к ладони, боясь хоть капельку просыпать на пол.

Дежу укрыли чистой тряпкой, поставили на хоры. В теплом местечке тесто скорее подойдет. Ребятишки сели возле.

— Идите спать, — кивнула головой им мать. — Тесто только к утру подойдет.

— Не, мы караулить будем, а то выползет.

…И вот на деревянной лопате, оправленное бабушкиными руками и умытое водой, тесто на капустных листьях медленно поплыло в печь. Бабка заранее отгребла угли в стороны, приготовила местечко. Потом она сожжет у входа в устье печки два-три пучка соломы, чтобы тесто покрылось корочкой, закроет печь заслонкой и уже не будет никуда надолго отлучаться из хаты, нетерпеливо поджидая время, когда вынимать хлебы.

— Как, бабушка, Мишуня наш теперь доехал до Курска? — спросила Марийка.

— Теперь там, — кивнула Кузьмичиха.