Неурожай, постигший Поволжье…

особенно чувствительно отозвался на

подростках из рабочих и крестьян.

Голодная смерть косит молодые ростки

будущего коммунистического общества.

1

Был поздний вечерний час, когда жизловцы, сморенные молотьбой хлеба, ложились спать. Ложились кто где: на гумнах, у стожков сена, в распахнутых настежь сараях. Редко кто оставался в хатах.

А тут, на воле, не жарко. Свежий, остуженный в росистых излучинах Обмети ветерок шастал по садам и огородам, сбивал червивые яблоки, проносился через распахнутые калитки куда-то в поле. Потом снова наведывался. Но к утру и он, наконец угомонившись, исчезал на час-другой. Тихо, благодать.

К Алымовым постучали. Робко, так, чтобы разбудить не всех сразу, а кого-то одного, самого чуткого. Пришедшим, верно, хотелось, чтобы на стук вышла хозяйка, с ней легче договориться.

Десятки раз приходилось им стучаться за эти полтора месяца, пока они брели от Волги до этих мест. По-разному открывали им двери. Обычно хозяин долго возился с дверным засовом, раздумывая, окликал: кто там? Вот и сейчас, стоя у порога, они ожидали оклика. Но не было ни звука.

Постучали еще раз. Теперь стук был громче, требовательнее.

Кузьмичихе подумалось, что ребятишки просятся в дом. Ну конечно же они, кому еще. Озябли теперь на сеновале. Бабка поднялась с лавки.

— Счас, счас, родимые. Иду-у.

Громыхнув задвижкой, открыла дверь, но тут же растерянно отступила в глубину сеней. На пороге стояли незнакомые люди.

— Пустите переночевать, — задребезжал старческий голос.

Кузьмичиха со страхом смотрела на пришельцев.

— Хозяев нетути дома, — замялась бабка.

— Ну, тады извините. — Старик первым направился к калитке. За ним потянулась женщина с ребенком.

— Господи Исусе. — Не выпуская из рук дверную ручку, поборов наполовину робость, Кузьмичиха высунулась наружу, полюбопытствовала: — А вы чьи будете?

— Из Астраханской губернии.

До Кузьмичихи донесся плач ребенка, ласковые уговоры женщины. «Аа-аа-аа», — качала она малыша. Казалось, ребенку не хватало сил, чтобы наплакаться, накричаться вволю.

— Постойте, — остановила Кузьмичиха. — Я хозяина счас позову. — Бабка поспешила в сарай. Тихонько, чтобы не разбудить девчонок, позвала Мишку: — Вставай, внучек. К нам ночевать просятся. Говорят, что из какой-то Астрахани. Наверно, дальние. Может, пустим, а?

Ничего не понимая, Мишка соскочил с сеновала.

— Здравствуй, сынок. — К Мишке подошел старик. Рядом с ним Алымов разглядел женщину с мальцом на руках. Второй ребенок стоял с ней рядом, держался за юбку. — Астраханские мы, с Волги, — повторил старик. — Может, слышали?

Его голос был медлительный, тягучий, с хрипотцой. Изъязвленный кашлем, звучал он глухо и потерянно.

Где же эта Астрахань, попытался припомнить Мишка. Нет, не вспомнил. Да и когда было об этом думать, надо отвечать что-то старику.

И, чтобы заполнить затянувшуюся паузу, старик поинтересовался, где Мишкины отец и мать.

— Померли мамка с папкой. Одни вот остались.

Только сейчас в Мишкином сознании обрело смысл протянутое с хрипотцой стариком «Мы с Волги». Ему вдруг стало стыдно и больно за плач ребенка, неловкое топтание женщины.

Мишка спохватился:

— Да что же мы стоим. Пойдемте в хату.

Старик раздумывал. Видно, пропала охота идти к сиротам, и он, для порядка поблагодарив Мишку за приглашение, сказал, что попросятся переночевать в другом месте.

— Пойдемте, пойдемте, — поддержала Мишку Кузьмичиха. — Да что мы, нелюди, что ли! Найдется место, в тесноте, да не в обиде.

Взяв за руку мальчонку, Мишка повел его в хату. Следом шла женщина с ребенком на руках. Последним вошел старик.

Зажгли коптилку. Бабка рассаживала гостей. Свет выхватывал из темноты изможденные лица старика и женщины. Такими были и ребятишки. Большеголовый мальчик с синими усохшими губами равнодушно глядел на огонь, и глаза его будто были затянуты тусклой занавеской, через которую, казалось, не просачивался внутренний свет. Ребенок, что был на руках у женщины, не переставал хныкать.

Мишка бросился к печке, вытащил из нее чугунок с еще теплым супом, волнуясь, налил в миски. Положил деревянные ложки. Бабка тем временем сходила в погреб за молоком.

— Ешьте, чем богаты, тем и рады. Не прогневайтесь. — Бабке не терпелось поговорить с астраханцами. — Далеко-то отсюда ваша деревня?

— Второй месяц бредем, — рассказывал старик. — Есть было нечего, вот и пошли по Руси-матушке. Засуха все выжгла начисто. Колодцы и те повысыхали.

Кузьмичиха время от времени крестилась, вздыхала.

— Одного мы похоронили, девятый годик шел, — всхлипнула женщина.

— Вы ешьте, ешьте. — Мишка подвинул миску мальчику, но тот вопросительно смотрел на мать. Она ласково погладила его по голове. — Ешь, сынок, смотри только понемножку.

Старик ел неторопливо, не ронял ни капли, подставлял под ложку ладонь.

Женщина дала немного молока малышу. Он расплакался, требуя еще, но мать теперь дала ему пустую кружку, и тот сосал ее края, удивленно заглядывая внутрь.

Мишка налил еще кружку молока, но женщина тут же отодвинула.

— Нельзя ему много. Мы четвертые сутки не евши. И тебе, Костя, хватит.

Мальчик нехотя положил ложку.

— Меня Тихоном Иванычем кличут, — неожиданно сказал старик. — А по фамилии я Чуднов. А это моя невестка, Пелагея Васильевна.

— А как же мальчика зовут? — спросила бабка.

— Константином, — вздохнул старик.

Кузьмичиха тоже печально вздохнула, поправила платок, подсела поближе к астраханцам. Полураскрыв рот, осмысливала услышанное. Надо же, колодцы у них повысыхали.

Что она знала о Поволжье? Впервые о том далеком крае услышала бабка на сходке от Николаева. Кое-что читал и рассказывал ей Мишка. И сейчас бабка пыталась представить раскаленное солнце над выжженной землей, толпы людей, медленно бредущих по пыльным дорогам и просящих подаяние, холмики земли, а под ними наскоро закопанные без гробов покойники.

И Мишке казалось чудом, что они все же дошли сюда, пересилив невзгоды, немощь, боль, потерю близкого им человека. И это чужое горе привело его в трепет. Его вчерашние представления о Поволжье, о людях, там живущих, будто молнией высвечивались страшным рассказом Чуднова и Пелагеи.

Все смешалось в Мишкиной душе: горе и в то же время радость встречи вот с этими изголодавшимися людьми. Но ведь их тысячи, сотни тысяч, которых поджидает смерть на дорогах. Ни с кем она не считается, ни со стариками, ни с детьми, их она валит в первую очередь. И никто пока ее не может остановить.

— А вы, стало быть, вдвоем живете? — Чуднов смотрел то на Мишку, то на Кузьмичиху.

— Да нет, сестры у меня еще есть. На сеновале спят. А бабушка тоже сирота, не с кем ей было жить, вот и забрал к себе.

Кузьмичиха заулыбалась.

— Так и живем. Хоть и никто я ему, а бабку не обижает. Как родные мы. Только бы здоровья дал бог. Девок на ноги помогла бы поднять.

— Хлеб мы уже обмолотили, — рассказывал Мишка астраханцам. — Вот везти собираюсь в счет продналога.

— Много ж намолотил?

— Да пудов шестьдесят.

— Ну, а сколько с тебя причитается?

— Тридцать четыре пуда.

— Порядошно.

— А что ж у вас, землица родит? — спросил у Чуднова Мишка.

— В хорошие годы по двадцать пудов с десятины брали. Богатое село было. Да голод все выкосил, — погрустнел Тихон Иванович.

— А церковь в вашем селе есть? — полюбопытствовала Кузьмичиха.

— Есть, но уже как с полгода закрыта.

— Значит, и помолиться негде?

— А кому молиться? Народу полегло от голода ой-ой сколько. Поп и тот помер.

— И неужели господь бог страданий людских не видит? А как же ребятенка вашего звали, что в дороге помер?

— Олечкой.

Бабка смахнула пальцем слезу.

— За что же такое наказание людям? Детка ты, детка, не успела на свет появиться и уже в земле сырой.

Мишка беспокойно заерзал на скамейке.

— А богатеи у вас есть?

— Кулаки, что ли?

— Да, да, — кивнул Мишка.

— Есть. А где их нет? За кусок хлеба готовы горло перегрызть. Попили нашей кровушки ой-ёй-ёй сколько. А потом и пить не с кого стало. Поразбежались кто куда.

Старик опять закашлял, перевел взгляд на Кузьмичиху.

— Ты вот, бабушка, говоришь, бог. Нету его. Как хошь меня суди. Не-е-ту. Разве это по-божески, когда кулак собаку пускает на голодного?

Кузьмичиха перекрестилась.

— Что жисть с людьми делает!..

— Наши тоже ничуть не лучше, — поддержал разговор Мишка. — Многие на меня тут косятся. Даже хлеб пытались сжечь. Один Бородавка чего стоит. Он не только собаку с цепи спустит. Через семь хат от нас живет. Видели небось, какие у него хоромины?

— Четырнадцать десятин земли имеет, — вставила бабка, воспользовавшись паузой. — И все ему мало, к чужому руки тянет.

— Шишлов не лучше, — добавил Мишка.

— Все они одного поля ягодки. Чуть не сожгли малого. Травами отходила.

— Что ж, кто-нибудь уже отвез хлеб? — поинтересовался Чуднов.

— Не, пока я один собираюсь.

— Чего же они выжидают?

— Опосля, говорят, повезем.

Старик ничего не ответил, о чем-то думал. Молчала и Пелагея. На ее руках тихо посапывал мальчонка. Положив голову на стол, сладко спал Костик.

Мишка принес из сарая охапку сена, расстелил по земляному полу, зипун постелил.

Как на перине будут спать астраханцы. Тут останется Пелагея Васильевна со своими сынками, а Тихон Иванович на сеновал пойдет.

Они пошли в сарай. Мишка растолкал спавшую Белку: корова загородила проход к сеновалу, не перелезать же через нее.

— Значит, корову держишь? — осведомился Чуднов.

— А как же, без нее нельзя. Не выжили б, если бы не она.

— Не колется?

— Не, кто же колоку будет держать. Девок насмерть перепугает.

Наконец встала Белка. Мишка подставил лестницу, сам сначала по ней забрался, чтобы дорогу деду показать, руку ему протянул.

— Тут мои девки. — Алымов кивнул на спящих Фроську, Марийку и Полю. — Ишь разметались.

Девчат Чуднов не увидел. Скрытые темнотой, они угадывались лишь по ровному дыханию да по сладкому посапыванию. Старик и Мишка улеглись рядом с девчонками. Пахло подмаренником, чебрецом, луговой кашкой и земляникой.

— Фу ты, голова закружилась. — Чуднов приложил руку ко лбу, помаленьку привыкая к аромату разнотравья. — Сам косил?

— Сам. Ну и девки маленько подсобили.

— А у нас верблюдов разводят. Видел верблюдов?

— На картинках тока. А так не. Чем же они питаются?

— Колючками всякими, полынью, ветки деревьев любят. На что уж выносливые, — погрустнел Чуднов, — а, как люди, стали падать весной.

Мишку заинтересовал рассказ о верблюдах. Чудно! Как и коровы, верблюды дают молоко. И покататься на них можно. Хорошо бы себе такую скотину завести: тут тебе и лошадь, и корова одновременно. Главное, корма немного требуют. И какого! Вон их сколько колючек растет у дома. А балки взять?

— А верблюды брухаются? — расспрашивал Мишка Чуднова.

Тихон Иванович рассмеялся:

— Да у них рогов нет. А вот плеваться горазды. Нельзя их обижать. Они, как люди, все понимают.

Задремал Чуднов перед рассветом. И, чувствуя спиной неровное дыхание Тихона Ивановича, Мишка думал: пускай недельку поживут астраханцы, как-нибудь прокормимся. А еще он думал о том, что завтра к Макару Васильевичу не пойдет, столько лет обходились без хлеба, обойдутся и теперь. Оно, если не тратить как зря, то эти оставшиеся от сдачи продналога два пуда зерна можно почти до января растянуть. А с чечевицей и вовсе до лета хватит.

2

Мишка сладко потянулся. Через приоткрытую дверь сарая сочился рассвет. Погромыхивая цепью, шумно вздыхала Белка. На Обмети гоготали не ночевавшие дома чьи-то гуси.

Мишка сполз с сеновала. В хате уже горела печь. Кузьмичиха чистила картошку.

— Принеси-ка, Миша, водицы.

Мишка взял ведро и босиком направился к Обмети. Была она сонливая, никуда не спешила. Тихо. Кое-где вскидывалась рыбешка. Парной туманец медленно полз по водной глади.

Мишка напился. Подставил ведро под деревянный желобок. Сколько бы он ни пил из этого ключа, не мог напиться — так была вкусна вода. И бабка признавала, что лучше ее на отвары кореньев нет. Настаивается быстро, долго не портится. Пускай и астраханцы попьют нашенской.

Вскоре на сеновале проснулись девчонки.

— Ой, кто это? — прошептала в ужасе Марийка и юркнула под одеяло. Притаилась. Следом нырнули под него и Фроська с Полей. Затаясь, лежали девчонки, пока под одеялом нечем дышать стало. Марийка приподняла край и тут же опустила.

— Не ушел?

— Туточки.

— Ой, как страшно!

Вскоре на сеновал забрался Мишка.

— Вставайте, сони. — Он сдернул с сестер одеяло.

— Ой, домовой, — завизжали девчонки.

— Где домовой?

— Да вонын, — показала Марийка на Чуднова.

— Ну и дурехи. Да это же у нас гости с Поволжья.

Марийка посмотрела на спящего старика.

— Помните, я вам рассказывал про Поволжье?

— Помним.

— Ну так вот, он оттуда.

Девчонки молча разглядывали незнакомца.

— Голод там у них. Видите, Тихон Иванович какой худой? Идите в хату, — проводил Мишка сестер с сеновала. — А ну, потише, сороки, разбудите человека.

Девчонки остановились на пороге. Когда же эти люди пришли? Вчера их не было. Неужели ночью? Спросили о том бабушку. Но Кузьмичиха не дала даже рот раскрыть, цыкнула, чтоб не шумели.

Фроська, Марийка и Поля на минуту притихли, шептаться стали:

— Чего же это они так долго спят?

Первой встала Пелагея. Губы у нее синие. И под глазами синие круги. А нос длинный и желтый, будто восковой. Если б не бабушка, девчонки ни за что не остались бы в хате.

Кузьмичиха поинтересовалась, как, мол, спалось, не видела ли Пелагея чего во сне.

— Как убитая спала, — тихо ответила Пелагея.

Потом Костик встал, на девчонок уставился. Руки у него длинные, точно неживые. Голова на шее держалась будто на тонюсеньком стебельке.

Девчонки расступились, брата пропустили в хату.

— Это мои сестры, — указал Мишка на Фроську, Марийку и Полю.

— На тебя похожи, — заключила Пелагея.

Алымов улыбнулся. Раньше многие в деревне говорили, что девчонки — вылитая мать, а теперь, выходит, на него похожи.

Завтракали все вместе. На столе дымилась вареная картошка. Дети смотрели друг на друга. Фроська подкатила мальчику пару картофелин. Марийка отдала ему свою, очищенную от шкурок. Одну картофелину Костик незаметно сунул в карман штанишек.

— Не надо прятать, сынок. Картошки всем хватит, — негромко сказала Пелагея.

Костик покраснел, но руку с картофелиной крепко держал в кармане.

Пелагея кормила маленького.

Кузьмичиха горестно смотрела на астраханцев: до чего же худы. Сама она почти ничего не ела, все время угощала гостей: то картофелину очистит, то молока подольет.

После завтрака Мишка с Чудновым вышли во двор. Туда же выбежали девчонки, увлекая за собой Константина. Играть стали. Костик неумело ловил мяч, терялся, часто падал. Движения рук были неловкими и смешными. Девчонки испугались, что сломается у мальчика стебелек шеи, на огород повели, стали угощать его огурцами, морковкой.

Понаблюдав за ребятишками, Мишка провел Тихона Ивановича в глубину подворья. Соху показал. Старик привычно взялся за ее выглаженные до блеска ручки, тряхнул раза два-три, словно прикидывал, чего она стоит, можно ли на ней пахать. Спросил:

— Не тяжеловата?

— Ничего, пахать можно, — поспешил с ответом Мишка.

Потом они зашли в сарай. Там уже не было Белки — на луг ее выпроводила бабушка.

— А это мой Ворон, — познакомил Мишка Чуднова с конем. — Тоже кормилец.

— Настоящий ты хозяин, Михаил. — Тихон Иванович легонько привлек к себе Мишку, полуобнял за плечи. И эта похвала всколыхнула Мишкино сердце, забилось оно благодарно.

Мишка решил покатать поволжцев, а заодно показать людям, что у него за гости. Соломы настелил в телегу, зипун положил сверху.

— Надолго уезжаешь? — спросил Мишку Тихон Иванович.

— Да никуда я не уезжаю. Куда ж от гостей? Вот вас решил покатать.

— Мне не до катанья. И Константина не надо, голова будет кружиться. Не обижай меня, старика, ты говори, чего делать. Я привык отвечать добром на добро.

— Да я думал сегодня солому сложить. Ничего, как-нибудь управлюсь с девками. А вы отдыхайте.

Чуднов и слушать не захотел. Взял вилы и направился за сарай, где была свалена солома. Выбрал местечко для омета. С Мишкой посоветовался.

Солому подавал Мишка, а Тихон Иванович стоял наверху, граблями принимая ее.

Управились быстро. Чуднов походил по омету, раздумчиво посмотрел на гумно, будто чего искал глазами. Остановился. Мишку окликнул. Бревнышко попросил принести, чтоб сверху уложить. Стог под его тяжестью осядет, уплотнится, и тогда ни дождь, ни снег ему не помеха.

Тихон Иванович спустился на землю, стал прихорашивать омет граблями.

— Добрая будет солома Ворону с Белкой, — похвалил старик.

Они присели возле омета. Чуднов привалился спиной к его упругому боку.

— Красивые места у вас. Лесов много…

— А вот там Обметь течет, — махнул рукой Мишка.

— Видели вчера. — Старик задумчиво жевал соломинку. — Да не сравнять ее с нашей Волгой-матушкой. Вот хлебушек у нас уродит, приезжай к нам, все посмотришь.

— А еще что у вас сеют?

— Ты арбузы ел?

— Кого?

— Арбузы. Как ваши тыквы, только полосатые да сладкие. Внутри красные, что твой кумач. И во какие бывают, — развел руками Тихон Иванович. — Но этим летом не выдержали, на корню испеклись.

О многом расспросил Мишка старика, даже про челны, о которых в песне про Стеньку Разина поется.

Чуднов встал.

— Давай еще работу, Михаил.

— Да вот если соху подладить. Пахать скоро. Оглобли выпадают.

Старик и соху отремонтировал. В тот день они еще успели перевеять зерно. Мишка взял у соседа безмен, решил взвесить. Наполнил ведерко. Потянуло двадцать четыре фунта. Остальное зерно взвешивать не стали, а только перемерили. Все-таки Мишка немного ошибся в своих расчетах. Кроме семян и продналога оставалось четыре пуда и двенадцать фунтов. Немного, конечно, но все-таки не два.

Мишка пристально посмотрел на Чуднова:

— Как, Тихон Иваныч, примут мое зерно?

— Примут. Да это же чистое золото.

Чуднов будто хотел продлить удовольствие, пересыпал рожь с ладони на ладонь, дул на нее. Попробовал на зуб: немного сыровата.

— На подворье досушишь, — успокоил мальчишку Чуднов.

Закончив перемерку, Тихон Иванович с Мишкой направились в хату.

Прожили астраханцы у Алымовых пять дней. Жаль было расставаться Мишке с ними — привязался он к Чудновым всей душой. Такое горе пережили люди. Как их приветят в других селах и деревнях?

— Может, останетесь? — заглянул Мишка в глаза старику.

— Нет, Михаил Федорович, куда тебе такую ораву прокормить.

Пелагея всхлипнула. Ласково притянула Мишкину голову к себе. Поцеловала в лоб.

Проводив гостей за деревню, Мишка долго стоял, махая им картузом. Домой Алымову возвращаться не хотелось, он присел на обочину дороги, опустил голову…