Именно здесь Лена впервые заметила, что дом наводнен подобиями морских существ. Когда она накидывала на ведро тряпку, чтобы та просохла после уборки, получалась медуза. Мокрая ворсистая тряпка шевелила полами как щупальцами. По ним сползали и разбивались о паркет капельки воды или яда. Даже больше похожие на яд, чем на воду, из-за неземного бирюзового цвета стенок ведра и кислотной розовости тряпки. Ядовитую медузу Лена оставляла просыхать и, получается, умирать на балконе под жжением солнца. Здесь оно грело пространство как бы всполохами, будто воздух все время горел и местами невидимо взрывался. На балконе образовывалась граница между горячей сухостью снаружи и аквариумной сыростью внутри.

Лена редко покидала свой аквариум, сама ощущая себя чем-то подводным. Не повелительницей, а сожительницей всех этих тряпичных медуз, штор-водорослей, кружек-ракушек, дельфина из гладильной доски, многочисленных хаотично перемещающихся мелких рыбешек: его неуловимых носков, трусов, наручных часов, электронных сигарет, пульта от телевизора. Она чувствовала себя на равных с вещами и часто, когда ложилась отдохнуть на диван посреди дня, ощущала, что лежит не одна, а с проводами от ноутбука и что их пластиковые мышцы тянутся от усталости подобно ее собственным, а одеяло испытывает ту же страсть к согреванию, что и она, когда обнимает его, отвернувшегося во сне к стене.

Здесь, в этой однушке, в этой хрущевке, в этом краю, где все было чужестранным, она иногда замечала прозрачных мокриц, ползущих по кафелю. Они проползали у края ее босой ступни, пока она сидела на унитазе и разглядывала пол, вылезали из-под кружки на кухне или пробегали под тяжелой шторой, возносящейся к потолку на ветру. Мокрицы были прозрачными и тонкими, бледными до несуществования. Поэтому, когда она их замечала, ей казалось, что она видит и не видит одновременно, что они есть и как бы их нет. Она чувствовала себя на них похожей, когда спокойно и отчетливо произносила «здравствуйте», но соседи поднимались или спускались, не поворачивая головы. Словно в этом подъезде и в этом доме все были глухими. Или словно Лены здесь просто не было.

Они с Сашей переехали пять, или четыре, или уже даже шесть месяцев назад. Потому что она была его женой и «вопрос о переезде не стоял». Так он отвечал своим сослуживцам, когда они заглядывали в гости. Им, холостякам, очень было интересно, сложно ли уговорить жену переехать в местность со столь сложным климатом, да еще в такой глуши. Летом жара невыносимая, а зимой убийственная холодрыга, такая, что надевать надо всего по двое – трусы в два слоя, колготки в два слоя, две кофты и две пары штанов, и еще чего-нибудь по два. И кто-нибудь во время застолья обязательно добавлял, что рождаемость здесь такая, что «и на член надо по два презерватива натягивать, а то залететь как нехуй делать». После этой шутки разговор уходил в сторону, Лена из его смыслового центра смещалась куда-то на периферию. Обсуждение предсказуемо двигалось сначала в зону дискуссий о низкой и высокой рождаемости, потом перескакивало на выплаты и материнский капитал, и в конце концов мужчины решали, что почему бы и не родить одного или даже двух. Особенно если все равно придется съездить кое-куда, ну и там можно будет немножко подкопить. Вон, знакомый уже вернулся, шесть месяцев там послужил и сейчас дом строит.

В такие вечера Лена предпочитала выставить на стол все, что было, и тихо ускользнуть в спальню согласно кодексу мокриц. Они с мужем пока не купили стол, поэтому она ставила табуретку у подоконника, залезала на нее с ногами и раскладывала рукоделие на белой пластиковой панели. Она уже нарисовала пять картин по номерам, вышила три платочка с птицами и цветами, выложила одного котика стразами и мечтала поехать в город на мастер-класс по керамике. Однако мечта ее была слабее мужней воли по выходным никуда на машине не ездить, а на автобусе она передвигаться почему-то не решалась.

Ей вообще было тяжело выходить из дома. Каждый день она преодолевала себя, вставая с кровати, одеваясь, обуваясь, двигаясь. Полоса густого сухого леса окружала поселок, как бы замыкала его в силок. То, как потрескивал и щипался этот лес, ей было слышно из кухонного окна. Она все ждала, холодея в своем аквариуме, что лесополоса обязательно вспыхнет, огонь перекинется на битумные крыши, дым почернеет, все оплавится, и загорятся деревянные перекрытия. А она этого не застанет – потому что будет в магазине, например. Или засмотрится на жирного медленного слизняка на тротуаре. Вернется, а в ее доме ни стекол, ни рам, и копоть по периметру окон. Влажная аквариумная нутрь вся вещевая, живая, бульк – и выкипела. Ей не хотелось бы пропустить такого. Может быть, она не могла дождаться, когда же это наконец случится.

Она ощущала тяжелящую влагу и в теле. Опухали теплые глаза, она толком не понимала, от чего. Наверное, на что-то в этом воздухе у нее была аллергия. Лена капала специальным раствором, который должен был снимать зуд и жжение. Ей нравилось ощущение, как растекается по слизистой глаза холодная капля, принося успокоение. Опухали ноги, и она не могла втиснуть их в кроссовки. Даже обувь с мягким корпусом сильно давила на увеличивающиеся щиколотки. Опухал живот, вся кожа ее как бы наводнялась, превращалась в плавучий матрас для бассейна. Замечая это, она даже радовалась, что у них в квартире нет напольного зеркала, и она не может разглядеть себя с головы до пят – меньше разочарований. Вся эта никуда не уходящая вода в ее теле заставляла ее чувствовать себя рыбой. Рыба приспособилась жить в аквариуме. Когда ее выбросят на горячий песок, она будет пытаться закричать, но не сумеет, потому что у нее нет голосовых связок. Рыба умрет, а должна бы эволюционировать – в идеальном мире, где время такое же плавное, как вода.

Иногда к Лене заходила в гости Аня, жена одного из Сашиных сослуживцев. Аня была похожа на молодой фикус бенджамина – тонкая и густая, с волосами-перышками, торчащими во все стороны, Аня тянулась вверх. Они с мужем тоже приехали сюда недавно, но она водила машину, крепко и уверенно держа руль молодыми руками, часто ездила в город. И Лена, и Аня знали, что этот богом забытый город представлял собой три одинаковых поселка, соединенных вместе, и из развлечений там была только большая «Пятерочка» с автоматом игрушек на входе и старый заросший парк со зловещими ржавыми аттракционами. Ну и парочка студий йоги, в которых по воскресеньям как раз и проводили мастер-классы по керамике и коллажу. Аня ездила туда на занятия по утрам: сорок минут ехала по трассе через лес на машине, парковалась, задевала бордюр, ругалась, опаздывала, переодевалась, стягивая кофту, торопливо завязывала волосы в пучок, который все равно разваливался, и входила в зал, где еще шесть или семь женщин умиротворенно вдыхали смесь бетона и дешевого диффузора с «Вайлдберриз»: нероли, пачули и еще какие-нибудь «ли».

Аня разминала шею и плечи, работала над своей гибкостью и разгружала, как говорила тренер, зону паха, «чтобы порадовать вашего мужчину». Прокатывала массажным мячом, похожим на неспелый каштан, мышцы бедер и ягодицы. Она училась дышать то животом, то грудью, то маткой, совершенно не понимая притом, куда на самом деле девается воздух, который она вдыхает, и что у нее там сжимается. В конце тренировки Аня и еще шесть или семь женщин ложились в шавасану или позу трупа. Тренер медитативно повторяла, что им нужно расслабить: пальцы ног, икры, колени, пах, живот, пальцы рук, локти, плечи, челюсть, язык, глаза, щеки, уши. Она называла часть тела, и Аня только сильнее напрягала ее, осознавая ее наличие. «Надо же, – думала она, – у меня есть пальцы ног. Как их вообще расслабить? Какими они должны быть, когда расслаблены?» Она пыталась если не возвратить былую, то хотя бы не потерять оставшуюся в ее теле после переезда энергию. Ей всегда казалось, что она растет быстро, но сейчас, в плену сухих таежных деревьев, она все больше ощущала, что ее рост прекратился и она не знает, чем себя удобрить, чтобы ожить.

После тренировки в тесной раздевалке шесть или семь женщин обменивались впечатлениями.

– Я сейчас, знаете, чувствую в теле такой покой… Вероника, я так благодарна за ваш труд!..

– Да, Вероника, медитация – просто пушка. Вот я сейчас восстанавливаюсь после родов и прихожу сюда, наконец-то какая-то тишина…

– О, у вас сколько малышу?

– Девочки, вот помню, когда еще на Ленина сдавали помещения на старой парковке, я там снимала себе зал! Только для себя. Приходила и медитировала, тоже уже трое детей было… Шум гам.

– Моему сейчас вот годик исполнится.

– Мои уже в школу все ходят, слава богу, хотя тоже, знаете, такой возраст…

– Ну вот признаюсь, девочки, что уже месяц делаю йогу и интимная жизнь стала как-то налаживаться, прям оживление какое-то…

– Блин, снять зал только для себя – звучит шикарно.

Аня переодевалась молча, она не умела сближаться с людьми в раздевалках. Иногда ей все же было что сказать, тогда она пыталась вклиниться в диалог, но всегда невпопад. То реплика оказывалась слишком веселой ровно в тот момент, когда все начинали друг другу сочувствовать, то слишком жалобной, когда все уже расходились широким смехом. После медитаций ей хотелось побыть в одиночестве. Она садилась в машину и ехала домой, стараясь думать только о движении и наблюдать, как дорога бесконечно рассекает лес. Через пару часов молчания ей уже хотелось обратно. И все-таки что-нибудь сказать в раздевалке. Хотя бы похвалить Веронику за тренировку и получить в ответ улыбку. Она работала удаленно, а муж был на службе большую часть дня. Под вечер он приходил уставший и ждал от нее ужина. Она наспех засовывала что-нибудь в духовку, наспех стругала салат, наспех закрывала остатки дел на компьютере и тараторила на ходу, рассказывая о всяких мелочах, встретившихся ей на пути дня. Муж лишь утомленно вздыхал и кивал в ответ.

Ане не очень нравилась Лена. Как ни зайдешь к ней, она всегда в каком-то полуобморочном состоянии, подтаявшая медуза, выброшенная на берег. Сидит в своей мрачной халупе, готовит, вяжет что-нибудь. Обложится нитками, бумажками и тряпками и ковыряется. Дверь откроет и сразу обратно на диван ныряет – устала, бедняжка. Но Аня никого здесь больше не знала, а с Леной можно было поговорить. Она принимала все сказанное смиренными кивками и угуканьями. Появлялось ощущение, что, даже совсем не понимая Аню, Лена ее уважала, как уважала все на свете, кроме себя.

Так, в очередной раз возвращаясь с тренировки, Аня решила завернуть к Лене и немного поболтать. Припарковавшись у нужного подъезда, она написала Лене в телеграме, мол, хочешь, заскочу в гости, может, чего надо в магазине? В магазине ничего оказалось не надо.

Лена открыла дверь медленно, вглядываясь в постепенно увеличивающийся проем, словно боялась, что ее обманут и зайдет не Аня, а коварная темная сущность, морской царь, маньяк или соседка. Но в проеме стояла девушка лет двадцати пяти и улыбалась, как улыбаются худые, высокие и энергичные люди. Губы ее так широко растягивались, что обнажались десны и она становилась похожа на какого-нибудь добряка из диснеевского мультфильма.

– Привееееет! – радостно тянула Аня, толкаясь с Леной боками в узкой прихожей и пытаясь побыстрее развязать шнурки на ботинках, дабы избежать неловкости долгого стояния на одном колене. Интересно, думала Аня, делал ли Лене ее муж вот так предложение, вставая на колено, протягивая бархатную коробочку с кольцом, или он просто сказал «теперь ты моя жена», а она кивнула или угукнула. Но спрашивать Аня ничего не собиралась, тем более что, если Лена смутится, она будет молчать, и пауза заволочет этот дом жижей, Аня начнет захлебываться, всплывать к потолку, скрестись в окна и в конце концов утонет, а у Лены наверняка где-то под пижамой жабры.

– Привет! – улыбнулась Лена. – Проходи, садись на кухне.

Девушки засуетились. Аня уселась на диван, сложив руки на колени. Через секунду поняла, что ей неудобно, и опустила одну руку на спинку дивана, а вторую на подлокотник. Так стало еще хуже, но двигаться было уже отчего-то неловко. Она посидела несколько секунд бездвижно и все-таки решилась снова изменить положение, закинув ноги в позу увядающего лотоса и ссутулившись. Лена поставила чайник и села рядом.

– Ну, рассказывай! Как дела твои? – спросила Аня.

– Ох… – Лена задумалась. – Дела… Да как обычно всё… Я вот вчера Саше шурпу готовила. Два часа вываривала говядину и так устала, если честно. Ему понравилось, но я прям замучилась.

– Два часа?! Ну ты даешь, а!

– Ну, я сама вот не стала ее есть, не люблю такое. Но Саша хочет, он говорит, ему надоела курица эта постоянно. Да и мне все равно нечего делать как будто… Вот сегодня борщ сварила. Хочешь?

– Да нет, нет спасибо… А…

– У тебя что новенького? Как твой вообще поживает?

– Да он-то нормально, – Аня рассмеялась. – Я вот в город ездила, хожу там на йогу теперь.

– …в город…

– Да, вот сегодня была тренировка с медитацией, например, а вчера я ездила, и пилатес был, а до этого еще тренировка для здоровой спины, в общем… – Аня затараторила. Она, как вода, несомая сильным течением, вошла в нужное русло, и ее было не остановить. Она рассказывала о тренере, студии, какой-то бездомной собаке и о том, как ей надоело сидеть дома в одиночестве и как нравится ездить на машине, и что у нее вечно ощущение, что лес вот-вот загорится: так здесь жарко, и что ей хочется на море, она скучает по родителям, по большому городу, она ничего не успевает, хотя кажется, что она ничего и не делает, что вечерами она торчит на «Вайлдберриз» и тратит кучу денег на странные покупки, нужные только наполовину, а на вторую половину абсолютно бесполезные, вот зачем она купила те баночки для сыпучих продуктов в форме клубничек, если они все равно не подходят к интерьеру, а еще, как оказалось, у нее аллергия на местный сорняк, поэтому она постоянно чихает…

Лена слушала и кивала. Когда Аня немного замедлилась, в тесную паузу ее речи Лена аккуратно, как при игре в дженгу, поместила тот самый кусочек:

– Я тебя понимаю, – сказала она. – У меня то же самое. Не аллергия, в смысле, а просто. То же самое. Хотя аллергия тоже.

Они проговорили пару часов, выпили по три кружки чая из пакетиков, и Аня засобиралась домой. Она рассказала обо всем, о чем могла вспомнить.

– Пойду я, да… А ты не хочешь завтра со мной в город скататься?

– В город?

– Ну да, на йогу вместе сходим. Тебе понравится!

– А сколько…

– Триста рублей тренировка, недорого совсем, пошли!

– Я спрошу у Саши и напишу тебе вечером, ладно?

– Да! Все, я побежала! Спасибо за чай! – и Аня выпорхнула, облегченная, но со странным ощущением незавершенности. Она решила, что дело в Лене и в том, что они друг другу все-таки не подходят.

Вечером Саша нахмурился и сказал, что триста рублей – это блажь, что йогой можно заниматься и дома, вон пусть кувыркается на ковре, и что если она уедет, то не успеет ему ничего приготовить к ужину.

– Саш, я успею! Ну правда, я успею!

Саша пожал плечами и сказал, что деньги оставит на полке у входа. Там же и на продукты. Утром, когда он уходил на работу, а она убирала посуду после завтрака, он уже забыл, что должен был что-то куда-то положить.

Когда Аня постучала в Ленину дверь, та открыла ей в пижаме.

– Я не поеду, Ань…

– Чего так?

– Саша забыл оставить деньги, а у меня своих нет.

– Ну и пофиг. Я за тебя заплачу, потом скинешь.

– Мне неудобно, – поежилась Лена.

– Да перестань! – Аня встала на пороге и нахохлилась, показывая, что ждет. – Давай собирайся!

Лена, отяжеленная неловкостью, стала собираться. Снимая пижаму и натягивая лифчик, а затем футболку, она еле заметно пригибалась.

В спортзале Аня наспех сменила одежду, а Лена несколько минут переодевалась в туалете, постоянно задевая унитаз или дверцу, отчего внутри все ненадежно и шумно колотилось. На тренировке обеим девушкам было неловко – они чувствовали на себе взгляды друг друга. Что подумает Аня о том, что Лена не может сделать складочку? Что подумает Лена о том, что у Ани такая кривая спина? Некрасивая шея, нелепое раскрасневшееся отражение в зеркале, слишком натужное дыхание, слишком острый запах тела, слишком неправильное все… Что она подумает? Они были рады, когда тренер Вероника сложила руки на груди и сказала: «Намасте!»

После тренировки они решили зайти в гигантскую мифическую «Пятерочку». Магазин их разочаровал. Он был точно таким же, как любой другой: бежевая кафельная плитка, серые алюминиевые полки, красно-зеленые значки с цифрой пять, крутящиеся на потолке, и замызганная кофемашина. При этом выбор продуктов не был разнообразнее, просто расстояние между полками и холодильниками было больше, и можно было дать продуктовой тележке неплохой разгон. Лена вспомнила, что подростком любила с девочками вечером, когда солнце в их поселке заваливалось за супермаркет, кататься в тележке по пустой парковке. Она залезала внутрь, сгибала ноги в коленях, упиралась спиной в одну решетчатую стенку, а ступнями в другую, и девочки мчали ее, а потом крутили, и иногда неустойчивая тележка переворачивалась под тяжестью тела и падала на бок. Тогда Лена, хохоча, вылезала из-под нее. Странное дело. Неужели было время, когда она не испытывала страха?

Аня сняла с полки шоколадный ликер и подмигнула Лене.

– Ты же за рулем.

– Да мы по чуть-чуть, ну. Такой день, выбрались в город!

Лена пожала плечами.

– Ну я вообще не пью обычно. Ну чуть-чуть – ладно.

На выходе из магазина, когда Аня тоже почувствовала себя школьницей, запихивая в спортивную сумку бутылку ликера, они заметили автомат с игрушками. Большая пластиковая коробка, аквариум для плюшевых зверей. Кидаешь в отверстие для монетки десять рублей и, двигая специальный рычажок, пытаешься захватить игрушку клешней и сбросить в желобок, по которому она спустится наружу.

– О! Смотри, там миньон есть угарный! Давай сыграем! – потянула она Лену, но та уперлась.

– Да это все фигня, обман. Там не выиграешь никогда, только зря деньги потратишь.

– Ну даваааай!

– Нет. – отрезала Лена. – Пойдем уже выпьем.

Они нашли лавочку в куцем скверике и чинно на нее уселись. Им было неудобно, но азартно. Они чувствовали, что совершают великую и непростительную шалость непорядочных жен – они пьют на лавочке в будний день. Мать всегда говорила Лене, что ждать мужа с работы – высшая награда. Если муж не пьянчуга, каким был Ленин отец, то это уже полсчастья. Вторая половина счастья в умении хорошо готовить. Аня налила Лене ликера в крышку, скрученную с бутылки, та отхлебнула и засмеялась. «Я теперь совсем как папа», – подумала она, и стало еще смешнее.

– Давай, давай чокнемся. Я бутылкой, ты прям пробкой!

– А за что?

– За… знакомство?

– Ну мы не сегодня ж познакомились.

– За… мужей?

– Ну нет уж, – встрепенулась Лена. – Давай за дружбу. Выпьем за дружбу, вот!

– Отличноооо! За дружбу!

И они чокнулись – крышка с бутылкой, – и немного пролили на лавку, и выпили каждая по птичьему глотку, и разулыбались хитро, и сами не знали, чему улыбаются.

Они пили еще и еще. По аллее мимо лавочки бегали дети, спотыкались о торчащие плитки, разбивали коленки и плакали. К ним подбегали мамочки и бабушки, шлепали их по задницам в довесок, а потом сюсюкали, поднимали, промывали ранки водой из пластиковых бутылочек. Дети постарше побивали палками разнотравье неухоженного парка. Женщины с колясками сновали туда-сюда и, Лене с Аней казалось, поглядывали на них с завистью. Они, видимо, сидели в таком месте, куда от тоски и скуки сбредались в полдень женщины всех возрастов и статусов. На соседней лавочке спал, сбившись в ком, мужчина в гнилом тряпье. Им было ужасно весело.

– А что ты будешь делать, когда забеременеешь? – спросила захмелевшая Аня, отхлебывая каждые полминуты из горла. Лена засмеялась, забрала у Ани бутылку и сделала сильный глоток.

– Если.

– Что если?

– Если забеременею.

– В смысле?

– У меня уже было два выкидыша. Я думаю, что, может, никогда и не рожу.

Они помолчали.

– А ты что будешь делать?

– Не знаю.

И они еще выпили.

Они успели обсудить все, что мучило их, без стеснения. Лена на половине бутылки вдруг поняла, как устала быть женой, и предположила, что, возможно, никогда не любила Сашу, а просто мама всегда говорила ей, что Саша очень положительный человек, к тому же офицер, и за ним она будет как за каменной стеной, а одной женщине лучше не оставаться. С другой стороны, что вообще такое любовь? Аня призналась, что ее муж почти с ней не разговаривает и она сходит с ума от вечерней тишины, потому что там, где они жили раньше, в ее родном городе, у нее было много подруг и она часто гостила у них, или они вместе ходили в кафе или в клубы, веселились, и она не задумывалась о том, как человеку может быть одиноко.

Спустя часа полтора они допили бутылку и достигли того странного состояния, когда горечь выступает пьяным потом на лбу, но и она уже смешна. Они прошлись, поддерживая друг друга под руки, по аллее, чтобы чуть сбить хмель, и двинулись вглубь незнакомого скучного города. Все казалось им красивым.

– Сфоткай меня у этой стены! – попросила Аня, открывая камеру на телефоне. – Я счас вот так встану, ага, а ты по пояс сфоткай, ага, да, только не сверху камеру держи, а прямо, вот.

– А вон смотри какая прикольная труба – розовая! Видела когда-нибудь, чтобы дождевой слив красили розовым цветом?

– Офигеть, это памятник фламинге!

– Это не памятник, а просто птица из покрышек.

– А, блин, не разглядела издалека.

Так они шли, терялись в улицах и находили странные детали на фасадах обыкновенных рабочих хрущевок, замысловатые палисадники и чудаковатые решетки на окнах первых этажей.

– Я тебя так люблю! – восклицала Аня. – Такая ты хорошая!

– Знаешь чего? – отвечала Лена, приобнимая Аню.

– Чего?

– Я игрушку хочу выиграть.

– Какую еще игрушку?

– Ну ту, в автомате.

– Аааа! Так пойдем!

– А вдруг я не выиграю?

– Ну попробуем!

– У меня денег только на две игры.

– Да перестань, я тебе добавлю! А ты какую-то определенную игрушку хочешь? Миньона?

– Нет, я просто хочу. Выиграть.

Они вернулись к магазину и встали у автомата, разглядывая, какую из игрушек лучше подцепить. В таких автоматах железная лапа, хватавшая игрушку, отпускала ее в последний момент перед тем, как скинуть в желоб. Это и было самым обидным. Игроку казалось, что ему уже повезло, но это было не так.

Аня предложила целиться в миньона. Он ей нравился, его улыбка была похожа на ее собственную, и он удобно лежал. Лена согласилась. Она бросила десятирублевую монетку и стала аккуратно вести железяку к миньону. Нацелившись, она нажала кнопку, и лапа стала опускаться, захватывая округлую желтую голову, но в последний момент соскользнула и вернулась обратно пустая.

– Черт! Он слишком круглый. Надо что-то другое. Давай вон ту зеленую фигню! – Аня указала на зеленую собачку, торчащую мордой кверху. Лена бросила вторую монетку и снова нажала кнопку, но железная лапа опять разжалась не вовремя.

– На еще десять рублей! – протянула ей Аня.

– Спасибо, только я теперь сама выберу. – Лена кинула монетку и пригляделась. У задней стенки автомата торчала какая-то серая штуковина с лапками, кажется, милая. Было не понятно, что это за существо, но оно по размеру подходило железной лапе и лежало близко к желобу. Лена нажала кнопку и выпучила глаза, стараясь напряжением взгляда заставить железную лапу принести ей победу. Лапа сомкнулась и ухватила игрушку, медленно подняла ее в воздух и скинула в желоб.

Лена завизжала:

– Получилось! Получилось! Я выиграла!

Аня начала скакать вокруг автомата с криком ликования, пока Лена доставала свою игрушку из пластиковой дверцы.

– Что это такое-то? – любопытствовала Аня.

– Не пойму. Какое-то насекомое, что ли…

– Ой! Да это же эта… как ее… это мокрица! Огромная мягкая мокрица! – и они захохотали, прижимая к себе нелепое плюшевое тельце.

Чтобы отпраздновать победу, они купили еще одну бутылку ликера и пачку чипсов на закуску. Бутылку они завернули в одну из бесплатных брошюр, лежавших стопкой у входа в магазин, и пили уже не стесняясь из горла по очереди. Они гуляли по городу и обсуждали свое везение, великую победу человека над автоматом, хрустели чипсами и царапали ими десны.

– Как же мы поедем обратно?

– Да никуда мы не поедем! Останемся здесь! Или поедем… домой!

– Точно, давай поедем домой – к маме!

И они снова смеялись и гнулись от смеха колосьями на жарком ветру.

Так они обошли город и снова оказались у Аниного автомобиля.

– Едем к маме? – с надеждой спросила Лена.

– Едем, едем! – Аня запрыгнула на водительское сиденье с видом решительной амазонки. Но как только тело ее коснулось кресла, она обмякла. Лена тоже уселась и почувствовала, что сиденье отняло у нее все силы. Она откинулась на спинку, прижимая к себе плюшевую мокрицу, и прикрыла глаза.

– Давай передохнем немного… – сонно предложила она.

– Да… давай… – пробормотала Аня.

И они уснули глубоким и крепким детским сном, постепенно сползая на бок и ища каждая плеча подруги, чтобы положить на него свою тяжелую голову.