…и на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным.

Говорят, вавилонская блудница – это на самом деле город. Женщина, сидящая на звере с семью головами, держит чашу, наполненную блудодействами своими. И женщина эта – Вавилон старинный, великая шлюха истории – так она велика, что есть в ней и стены, и люди, и колодцы, и болезни. А среди всего этого течет, ползет и млеет на коже испарина всех возможных грехов.

Еще говорят, что прообразом вавилонской блудницы стала царица-нимфоманка, которая по ночам сбегала с царского ложа в публичные дома и отдавалась всем подряд, чтобы насытить телесный голод. Под утро публичный дом закрывался, а она все еще не была сыта. Женщина, полная бездонного нервного желания, ставшая лицом и именем порока. Звали ее Валерия Мессалина. Ее казнили в 48 году нашей эры, точная причина казни неизвестна.

Интересен конструкт греха. Люди обороняются, защищаются от несчастья, которое наблюдают со стороны или испытывают сами. Предостерегая самих себя и ближних от повторений, они попадают в ловушку. Ничего в нашем мире не происходит заново. Все происходит вновь. Помпеи наказаны. Пал Рим. И вот уже несколько столетий миф владеет нами. Мы все думаем, что мы в Риме. Или в Помпеях. Бросьте. Мы уже давно – в Москве. Она-то уж точно. Хотя ей бы больше хотелось сгореть в Помпеях. Каждый раз, когда она сверху водит туда-сюда бедрами, ей представляется, как ее накрывает одеялом из лавы. Так она и замирает, бешено крича, превращается в статую, застывает-истлевает в веках на чьем-то опавшем от боли и смерти члене. И что величие ее свободы рассекает эти века острым своим лезвием. Ей нравится апокалипсис. В христианской культуре погибель всегда восходит не к страданию, а к удовольствию. Будет страдать блудница за все свои радости, когда настанет долгожданный конец света. Но это когда еще будет… Тогда уже и бог станет другим.

Началось все так. Утро было раннее. Ей было лет пять, она не помнила точно. Все в деревне спали, ночью была хорошая, добрая гулянка по случаю тетиной свадьбы – та выходила замуж в восемнадцать. Ляля выбралась из-под маминой руки, выпуталась из пододеяльника, сползла на пол. Все спали вповалку на надувных матрасах, на печи, на железных скрипучих кроватях. Стараясь никого не разбудить, она вышла из комнаты в кухню. Ей хотелось пить. На столе росла горка из полупустых бокалов, стаканов и тарелок. В одном стакане было налито что-то прозрачное. Ляля отхлебнула, и оказалось ужасно горько, до боли, до слезы жгуче. Она сплюнула обратно вместе с мутной слюной.

Ей и нравилось и не нравилось быть утром вот так – совсем одной. Вроде бы вот она, свобода – иди куда хочешь гулять, или ешь конфеты, или, не знаю, ройся в чужих вещах без зазрения совести. Но что-то в этой сонной тягомотине, когда еще все взрослые пахнут пьяным, тяжело дышат, храпят, очень одинокое есть. О прогулках и невинном воровстве конфетном хочется рассказать маме и далеко идти в сумерках по туману страшно и комарно. Поэтому Ляля пошла в сени посмотреть на подарки. Их, как она запомнила, вчера в начале вечера свалили там на стол под бечевками, на которых бабушка сушит травы.

На столе было много посуды в картонных коробках. Красивые, наверное, бокалы – Ляля не умела оценить. Полотенца, тряпки какие-то и стопка книжек. На вершине стопки – несколько книг в мягких обложках. А внизу, одна огромная – большая-пребольшая, как фундамент башни Вавилонской. Ляля видела такие книги, детские. Они всегда с картинками. Ляля кое-как вытащила ее из-под других томиков, и башня покосилась, едва не рухнув. Девочка уселась на пол, положив себе тяжеленный талмуд на ноги. Корешок давил ей на ляжки и оставлял красные вмятины, но она уже не замечала. Так вдруг увлекла ее позолоченная вязь на обложке, в изгибах которой проступали странно изогнутые силуэты человеческих фигур. Она гладила объемные косы сплетенных воедино тел и по слогам читала единственное слово: ка-ма-сут-ра. Камасутра. Слово незнакомое, странное, немного даже звенящее. Оно обозначало что-то необыкновенное, это Ляля почувствовала.

Она раскрыла книгу на середине. Перед ней бабочкиными крыльями распахнулся разворот с двумя людьми – мужчиной и женщиной. У женщины были длинные черные волосы, а у мужчины – короткие русые. Тела их были голы и розоваты, как у ангелов с музейного потолка, и принимали странное положение. Мужчина стоял и держал женщину на весу, прижимая к себе. Она же обхватывала его руками и ногами, но смотрела почему-то на Лялю, а не на мужчину. На лице у нее застыла томная полуулыбка, призывавшая к непонятному действию. Ее размазанное по странице тело было так непохоже на Лялино, чем-то напоминало мамино, но тоже отдаленно. Блестящее, сияющее, заговорческое, длинное и пахнущее свежей краской. Это было тело, в своем изгибе чувствовавшее надсадную власть удовольствия. Ляля перелистнула. Те же мужчина и женщина, но уже по-другому. Они на кровати с бордовым балдахином, и снова на переднем плане ее лицо. Она смотрит, все так же коварно улыбаясь, опираясь на локти, а ее попа приподнимается позади. Ладони мужчины сжимают этот круглый зад. Он слегка откинул голову, глаза его прикрыты, но полуоткрыт рот. Торс его напряжен и рельефен. Ляля понимает, что ему приятно. Ей почему-то тоже становится приятно. Она листает дальше. На каждом развороте раскрасневшаяся пара принимает новую позу. Их руки и ноги словно на шарнирах, выгибаются в разные стороны, а вот зоны таза – там, откуда, как знает Ляля, писают, все время прижаты друг к другу. Кажется, именно в этом заключена причина их румянца, запрокинутых голов и коварных улыбок. Широкая кровать, красные стены, золотые львы, змеи и павлины, расписные вазы, колонны, леопардовая шкура разбросаны по страницам. Она никогда не видела таких комнат. Она никогда не видела, чтобы мужчина и женщина могли так долго быть наедине – страница за страницей. Ляля увлекается не на шутку, Ляля забывает обо всем. Ей как-то вдруг становится тепло, она соображает, что скоро вырастет и станет такой же гладкой, как эта прекрасная голая женщина. У нее тоже будут волосы до попы, лоснящиеся, прямые, и большие губы, и длинные-длинные ресницы. У нее тоже будет мужчина и золотой лев у кровати, и мужчина будет сажать Лялю на голову этому льву и гладить ее груди, которые обязательно вырастут. Ляля начинает чаще дышать и внимательней рассматривать страницы. Она не слышит, что кто-то заходит в сени, подкрадывается к ней со спины, замирает на мгновение, а потом резко одной рукой выхватывает книгу. Ляля оборачивается, ошарашенная, и видит бабушку с красным лицом. Только вот оно не такое, как у той голой женщины. Это лицо намного-намного страшнее.

Ляля машинально тянет руки за книгой. Она и не думает, что сделала что-то плохое. Но бабушка набирает воздуха в легкие, а это значит, что сейчас она будет кричать. И действительно, глубоко вдохнув, она сотрясает воздух узких сеней так, что засушенные травы начинают колыхаться туда-сюда:

– Ты! Что! Тут! Делаешь!

Ляля поджимает подбородок:

– Читаю…

– Кто тебе разрешил это читать?

– Никто…

– Пока все спали, да?! Решила тут?!

– Чего… – не понимает девочка. Она боится бабушку, потому что никогда не знает, что станет причиной следующей вспышки ее страшного темного гнева, принимающего самые разные формы. В прошлый раз, а было это пару дней назад, бабушка раскричалась, пропалывая сорняки на грядке с клубникой. Рядом никого не было, а Ляля сидела в своем штабе под смородиновым кустом и оттуда обозревала просторы. Она видела, как бабушка бормотала что-то себе под нос, губы у нее, как губка для посуды, сжимались и разжимались. А потом взяла и давай бить по земле руками и кричать, и вырывать сорняки вместе в землей и с усами клубники, и разбрасывать их по сторонам. А потом так же резко бабушка успокоилась.

– Шлюха, блядь, маленькая! – теперь бабушка разворачивается и, громко топая, идет в кухню. Ляля догадывается, что ей сказали обидное, но все равно бежит, след в след ступая. Ей хочется до конца разобраться, что же она сделала не так. И может быть, книгу еще можно спасти…

Бабушка нервно, дрожащими руками открывает заслонку печи и кидает туда «Камасутру». Потом берет спичечный коробок, зажигает одну спичку – чирк, – та тухнет от сквозняка. Второй раз – чирк, – снова тухнет. На третий раз ей удается спрятать язычок пламени в печь.

– Зажигайся, блядь! – кричит она в печной свод, сминает обрывок газеты, сует внутрь, потом еще и еще. Потом еще спичку. Все это время женщина сотрясается от гнева, на ней исходит волнами плохо застегнутый халат.

– Баааа! Ты зачем… – Ляля вертится за спиной бабушки, пытаясь разглядеть в вихрях пепла еще не схватившуюся огнем книжку.

Но бабушка не реагирует. Она уже забыла про Лялю, про свадьбу дочери, да и про книгу. Потом Ляля поймет, что это были нервные приступы и что бабушка была не в себе и будет не в себе – все чаще и чаще, но сейчас девочка в замешательстве. Наверное, все-таки что-то плохое было и на той грядке, и в этой книжке.

В комнате просыпается от крика и топота муравейник непротрезвевших гостей, начинается копошение. Глянцевые страницы плохо схватываются огнем, искрятся, тужатся. Ляля тянется вытащить книгу, просовывает руки к огню, но бабушка проворно хлопает по ним с криком:

– Ты знаешь, девочка… – она закашливается, но сглатывает воздух, – ты знаешь, как зовутся те, про кого ты там читала?

Ляля отпрыгивает, пытаясь не подхватить оплеуху.

– Они зовутся – вавилонскими блудницами!

– Мама! Чего ты там ей навешиваешь? – Мама Ляли, лежа на диване, пытается перекричать бабушкины вопли.

– Блуд-ни-цы! Вавилонские!

– Какие, твою дивизию, блудницы?! – кричит уже дедушка.

– Да ваша Ляля «Камасутру» все утро читала! А я ее сожгла!

– Я… – Ляля, с уже подступающими слезами, пятится от печки.

– Ты! – бабушка обличительно тычет в нее серым от пепла и газет пальцем. – Если будешь такое читать, тоже станешь… – тут голос ее приобретает небывалую глубину, силу, взвивается посейдоновой волною и громким, почти оглушающим пророчеством: – Блуд-ни-цей! Блудницей станешь вавилонской!

– Мама! Рот закрой свой! Перестань пугать ребенка!

Крики спутываются, все трещит, Ляля убегает, залитая соленым стыдом. Плохо быть блудницей, вот этой прекрасной черноволосой женщиной с картинок – плохо быть. А она хотела. Как же страшно, неужели она теперь точно ею станет и ничего уже не поможет? Как же страшно, как же жалко, как же хочется… Где же теперь эта вавилонская блудница, что же сделала она такого, что горит теперь в бабушкиной печке? Все гудит в маленькой утренней голове Ляли.

Мама мыла Лялю в душе. Все вокруг было скользким и полупрозрачным.

– Мам, а что такое порнуха?

Ляля не помнит, удивилась ли мама, испугалась ли. Она только спросила, где дочка услышала это слово.

– Саша и Дима нашли диск у родителей под кроватью и показывали мне на DVD. Но я закрыла глаза и совсем не подглядывала. Мне показалось, что это что-то неприятное.

Мама не ответила ей, что такое порнуха. Но Диму и Сашу потом наказали родители. Ляля пересеклась с ними на лестничной клетке, когда бабушка отводила ее на кружок подготовки к школе. Они зло посмотрели на девочку, и Дима прошипел так страшно, искривив носогубную складку:

– Сдала нас! Стукачка!

Ляля испугалась. Что значит стукачка? Разве это плохо?

Заходя в лифт, она увидела, как мама Димы и Саши заталкивает их в квартиру и каждому отвешивает по подзатыльнику. Она поняла, что порнуха – это то, что никому нельзя видеть и о чем нельзя говорить. Что-то незаконное и противоестественное.

Но на самом деле тогда, у Саши и Димы в гостях, она чуть-чуть подглядела. Приоткрыла глаза и сделала щелочку между пальцами. И она увидела что-то темное и длинное у девушки во рту. И она не могла это забыть.

Голова Ляли выросла, вытянулось лицо, волосы темные, густые доставали до попы. Шестнадцатилетняя Ляля теперь просыпалась в городской квартире, в собственной комнате, и, если ей никуда было не надо, она тихо трогала себя. Желание внутри приобрело сложный состав и никаким запугиванием не выводилось, не испарялось. Уже третий месяц она была влюблена в одноклассника. Он ходил вокруг нее на переменках, облокачивался на парту так, чтобы дышать с ней одним воздухом, рассказывал анекдоты из паблика «Анекдоты категории Б», выбирал самые пошлые. После школы он провожал ее до дома, у Ляли внутри все бегало, жалось и сражалось. Она хотела чего-то: поцелуя, прикосновения, но никак не могла представить, что, если с этого мальчика снять одежду, у него там будет тело, член, худосочный пресс и жилы, как у актеров в порно. И она совсем не представляла, что можно с этим делать.

Так они простаивали в тягостной паузе, пока жизнь, как казалось Ляле, стремилась мимо. Так приезжал цирк в провинциальные города – на месяц, а кажется, что на мгновение, трясся, звенел музыкой и хлыстами, а потом стремительно сворачивался и двигался дальше, туда, где дети из этого небольшого городка никогда не бывали. Только это им, пожалуй, и нравилось в цирке – он собирал на своих шатрах пыль всего мира. По Лялиным ощущениям, уже сто таких цирков промчалось, а они всё стояли у подъезда и стеснялись. Ей надоело ждать. В один весенний вечер, когда они снова мялись в нерешительности, она подошла к своему кавалеру и положила ему руку на пах.

Она долго обмозговывала сие действо, сладостно мечтая о том, что случится с ними после этого, предвидела те ощущения, что испытывала при просмотре эротических видео или когда ей снился некто без лица, безумно в нее влюбленный. Вместо жаркого поцелуя, в котором по всем правилам они должны были слиться, мальчик отпрянул и рыкнул:

– Ты дура, что ли?!

Ляля с вытянутой рукой так и осталась стоять.

– Я думала… – начала мямлить она, но кавалер уже отвернулся и быстрым шагом пошел прочь, перепутав направление.

Знакомое уже чувство невинного стыда наполнило ее до края. Она поднялась к себе, заперлась в туалете и там тряслась, ругая себя за все фантазии, что у нее рождались, и за то, что почему-то она решилась воплотить их в жизнь.

На следующий день было два урока литературы подряд. Читали «Войну и мир». Восторженная учительница, Татьяна Валентиновна, похожая на сказочного гнома, бегала по классу из стороны в сторону и эмоционировала.

– Как это гениально, задумайтесь! – постоянно повторяла она. Гениальным, по ее мнению, было все, но это мнение мало кто разделял. Отчасти потому, что почти никто не читал роман, отчасти из духа противоречия. Обсуждали женские образы. Татьяна Валентиновна метала в класс вопросы, как маленькие пластиковые пульки: «Каков он – идеал Толстого?», «Кто настоящая женщина и почему?», «А кто из женщин вызывает у нас неприязнь? Чем именно?», «Кто из героинь меняется по ходу романа, а кто нет?» Отвечали ей вяло, был пасмурный день, и как минимум двое в классе сгорали от стыда за самих себя, не подавая виду.

Пытаясь расшевелить аудиторию, Татьяна Валентиновна решила применить безотказно работавшее средство – сопоставить учеников с персонажами, чтобы они почувствовали, как близки им толстовские истины.

– Ребята, давайте подумаем, вот на кого из персонажей вы бы хотели быть похожи? Или, может, уже похожи?

Сама учительница, конечно, думала, что похожа на княжну Марью в ее лучшие времена после замужества: больше рассудительная, чем нежная, мать, но все же не без окрыляющей любви. Правда же была в том, что она была похожа на Наташу после замужества – несдержанную, располневшую и глубоко неразумную. От Наташи ее отличало лишь то, что она совсем не хотела это признавать.

Класс слегка оживился.

– Дима похож на Пьера – такой же толстый и в очках, – крикнул кто-то с задней парты, и Дима, сидевший на первой, покраснел и опустил голову.

– Да, да! А я похожа на Наташу, и вот она еще всегда влюблялась там, и я тоже так! – замахала руками красивая Саша у окна. Все засмеялись.

– Как же, ты скорее похожа на… на… эту как ее, которая ничего из себя не представляет вот…

– Соня?

– Соня, точняк!

– Да иди ты в жопу! – Саша обернулась и махнула кулаком.

– Александра! Рот закрыла свой! – гавкнула Татьяна Валентиновна и, спешно набрав воздуха, снова завладела ускользающим вниманием класса. – Давайте поговорим не о внешнем, а о внутренних качествах! Обратите внимание, что положительные героини у Толстого постоянно меняются, ведь изменения и рост – это признаки зрелой личности, настоящего человека. Как вот меняется Наташа?

Ляля подала голос. Ее возмущало это Наташино изменение – из легкой и свободной девушки превратиться в самку, смыслом жизни которой становится деторождение:

– Разве Наташа поменялась в лучшую сторону? Она превратилась в какую-то жирную истеричку, которая только рожает, и все. Чего хорошего в этом?

Татьяна Валентиновна подсознательно приняла это на свой счет и оскорбилась.

– А кто, по-твоему, изменился к лучшему?

– Элен вообще не изменилась, и она мне нравится. Если ей надоел Пьер, она от него ушла к другому. Делала, что хотела. Была красива и свободна. Мне она нравится, и я бы хотела быть, как она.

Татьяна Валентиновна заохала:

– Но Элен! Элен была также заложницей высшего света! Она покончила с собой из-за общества! Где же тут свобода?

– А где свобода рожать как корова каждый сезон? – Ляля злилась.

– Зато свободные, – Саша повернулась к Ляле, – могут себе позволить лапать кого попало и где попало, правда?

И все засмеялись, а Лялин кавалер громче всех.

Тут Татьяна Валентиновна поняла, что настал ее час. Вот они – минуты, когда Толстой заговорит через нее и озарит светом невежественную толпу подростков. Она постучала по столу ручкой.

– Ребята, прошу тишины! У нас получилось интересное обсуждение, и каждый подумал о том, к какому идеалу он мог бы стремиться. Теперь я вам скажу, что думал Толстой. А Лев Николаевич был великий мудрец и великий русский писатель. Он не говорил ерунды.

Класс стал скукоживаться, опускаться, сползать под парты. Их веселая перепалка закончилась, и предстояло в очередной раз выслушивать нотации.

– Женщина, – голос учительницы летел уже к полотку, начиненный дробью величия, – женщина создана, чтобы продолжать род человеческий. И все, что делает женщина, все, чему учится, устремляет ее лишь к этой важнейшей миссии. Что было у Элен? Почему Толстой наказал эту героиню такой страшной смертью? У нее было лишь желание, плотская страсть, а ребенка она не хотела, пыталась убить его, и была за это наказана – смертью! Да, может, она и получала внимание мужчин благодаря своей красоте, но она была глупа и одержима этим вниманием, своими низменными страстями…

Ляля вспотела. Эта речь посвящалась ей. Ее страстям, низменным и неизменным. Ее ладони, сцепленные в замок, сочились ядовитой влагой, слезы состояли из кислоты. Она снова убеждалась в том, как недостойно быть ею – пылкой, страстной Лялей. Тем временем Татьяна Валентиновна разошлась не на шутку.

– Мальчики! Вы! Будущее нашей страны, наши воины, защитники. Наши Пьеры и Андреи, разве вам Элен симпатична больше прекрасной и чистой Наташи? Разве Элен вы бы хотели взять в жены? Разве интересно вам получать женщину, не завоевывая ее, когда она доступна, бесплатна, как сыр в мышеловке? Когда она аж прыгает на вас сама? Разве есть в этом азарт?

Некоторые мальчики смущенно опускали глаза, некоторые с улыбкой переглядывались.

– Мужчина должен добиваться женщину! А не она его! Недостойно бегать за мужчинами, девочки! Это недостойно. И сам граф Лев Николаевич Толстой написал об этом здесь! – она яростно хлопнула по обложке двухтомника. – Внемлите, дети мои! И дано будет вам…

Все тело Татьяны Валентиновны шло рябью, она готова была взойти сейчас на гору Синай и принести жертву графу Толстому. Теснота стен класса, занозистых парт из дешевого дерева, натертых туфлями пяток и унылых подростковых глаз медленно возвращали ее в реальность. Она жарко дышала и молчала, давая речи произвести эффект. Вдруг ей вспомнилось, как ее муж целый год изменял ей с такой вот роскошной Элен, а та потом уехала в Италию и вышла замуж за богача. А Татьяна Валентиновна так и ютится в двушке с тем же мужем и двумя детьми. Зато по-толстовски. Зато не предан ее юношеский идеал. В конце концов, все семьи несчастны по-своему, а этот итальянский банкир наверняка ее не любит, да и, может, они уже давно развелись.

– Урок окончен. Делайте выводы, дети мои! Делайте выводы!

И класс, изображая нерешительность, поднялся и одним большим привидением двинулся к двери.

– Кринж… – тихо сказал кто-то.

Среди них потерялась Ляля, затравленная и мокрая. Она дергалась, ей казалось, что начались месячные, и было жутко после такого позора пережить еще один. Она поспешила в туалет, заперлась в кабинке и стянула трусы. Ничего. Показалось. Но все равно она, пожалуй, еще немного тут посидит. А потом, после звонка, пойдет домой. Она плохо себя чувствует. Возможно, у нее температура.

Она открыла в себе невероятные, почти магические силы – никого не любить. Когда она наконец впервые занялась сексом, оказалось, что делать это совсем не так приятно, как воображать. Но и ощущения, что тобой владеют, этот процесс не производил. Секс вызвал у нее лишь одно чувство, странное, неожиданное, она осознала его гораздо позже – это было чувство власти. Раскаленный металл или огромный пресс, которым давят предметы, – вот подходящие сравнения для силы, которую она обретала, когда видела, что ее хотят. В процессе она отстранялась, как та прекрасная блудница из «Камасутры», и наблюдала, сколь беспомощными становятся мужчины. Она улыбалась, и они принимали это за чувственную радость. У нее же внутри таилось и зрело что-то зловещее, ей нравилось быть коварной, осознавать свое коварство, вершить то, что, по ее мнению, было злом, – получать свое почти искусственное удовольствие и уходить навсегда.

И она никогда не могла насытиться. Ей никогда не было достаточно. Все, кого она соблазняла в клубах, мужчины с работы, из университета, друзья друзей, знакомые знакомых и тиндер-дейты – все они ничего для нее не значили. Иногда она оставалась на ночь и, когда утром открывала глаза и видела перед собой кого-то спящего, силилась взглянуть на него влюбленно. Физически напрягалась, щурила и пучила глаза, касалась шеи и спины кончиками пальцев – здесь должно быть что-то. Она надеялась. Но потом ей хотелось в туалет, она вставала и больше не могла смотреть на спящего без отвращения. Она подозревала, что секс может быть более чувственным, полным нежности и тайного трепета, но ей, видимо, не суждено. Она не знает, как это найти, как к этому подступиться. После оргазма она ощущает лишь пустоту. Все это ничего не стоит. И все же ей недостаточно. Она жадно ищет.

Есть у зумеров такое выражение – «шлюший период». Так называют время, когда девушка выходит из длительных отношений и бросается во все тяжкие, ныряет в свободную жизнь, не обремененная обязательствами, пустыми обещаниями, ревнивыми разборками. Лялю бесит, что свобода продолжает приравниваться к проституции. Ее бесит, что она стала по бабушкиному нароку «вавилонской блудницей», женщиной, чье тело ненасытно и живо, чье тело ищет. Ей не нужны никакие отношения, чтобы проживать свой нескончаемый «шлюший период». Она навечно клеймена. Она набивает себе на плече лилию, как у графини де ла Фер, силясь принять свой рок. Три неаккуратных завитка долго заживают. Из них сочится черная краска, и рисунок под заживляющей пленкой зловеще расплывается.

Она блокирует назойливых бывших любовников. Они написывают и названивают ей, умоляя о встрече. Ляля даже слегка завидует их чувственности и одержимости. Но почти каждый раз, отвечая отказом на очередную мольбу, она получает в ответ сообщения типа:

Ну и шлюха

Пошла тогда на хуй

Шалава ебаная

Сдохни

Она им верит.

В тот вечер она танцует в неоновых огнях бара на Китай-городе. Она долго собиралась сегодня, ей не нравилось собственное отражение в зеркале, что-то с ним было не так. Опухшее, что ли. Глаза усталые полуприкрыты, в лице нет сил. Все эти похождения превратились в скучную, ничего не дающую рутину, как массаж лица и зарядка по утрам. Постоянство блядок, так это назвала ее подруга Соня. Соня завидовала Ляле, считала ее железной леди, потому что стоило Соне с кем-нибудь переспать, она сразу влюблялась, а потом долго плакала, что любовь всей ее жизни исчезла через три дня. Ляля силилась сочувствовать, но получалось нелепо: она не понимала, каково это – убиваться из-за мужчин. И еще она не понимала, как можно оставаться дома одной, если мимо идет жизнь.

Она входит в неоновые огни, выпивает джин-тоник, и вот уже она в своей среде обитания, чуть покачивает бедрами, пускает мягкую волну руками, вертится вокруг своей оси. Если видит рядом симпатичного парня, смотрит ему в глаза, линейная, прямая, без дураков, а сама проводит руками от бедер до груди. После этого обычно к ней пододвигаются, слегка неловкими шагами – мужчины очень плохо танцуют, они скованны, они не знают своих тел. Мужчины мало говорят и так же мало понимают. Они никогда не выходят за свои пределы, потому что чувствуют – им достаточно просто быть собой. И все мужчины на свете мечтают трахнуть свою мать, даже если никогда об этом не думали. Ей даже кажется, что поэтому якобы путь к сердцу мужчины лежит через желудок. На самом деле еда – прямая ассоциация с мамой, которая кормила их восемнадцать, а то и двадцать пять лет. Все мужчины – дети, и все мужчины несчастны. Они не знают, что такое счастье, их учат, что счастье – это по-бабски. Ляля им это прощает. В конце концов, она должна быть благодарна за то, что они ее хотят.

Ляля с Соней используют смешную классификацию мужчин, чтобы проще было объяснить, что за тип перед ними. Они никогда не флиртуют со скуфами, скуфы для них староваты, и в клубах их почти не бывает, а в тиндере их можно сразу свайпнуть влево. Разве что, если девочки ужинают в дорогом ресторане, скуфский столик может поставить им бутылку вина, тогда они принимают. Но не больше. Есть еще штрихи и тюбики, они чаще всего тусуются в клубах. Штрихи агрессивные, с ними нельзя уезжать домой – могут отпиздить, если что-то не понравится. Зато, как правило, спортивные симпатяжки, и строить им глазки до определенного момента бывает приятно. Они воспринимают женщин как самок. Чаще всего попадаются тюбики – они неплохи на вид, иногда даже умеют классно пошутить. Сначала с ними комфортно. Подвох в том, что они сами не знают, чего хотят, поэтому будут пропадать месяцами, потом появляться, рассказывать о своих несчастьях с бывшими, гладить по лицу и спрашивать что-то вроде: «Ты же не такая?..» Но все это поверхностно, и каждый раз, знакомясь с кем-то, Ляля надеется, что ей попадется человек, не поддающийся элементарной классификации, кто-то настоящий, кто-то, кого нельзя вписать в столбец, засунуть в коробочку плохих воспоминаний, засушить, как осенний лист-сувенир.

Они знакомятся в том самом неоновом баре на Китай-городе. Он сидит за барной стойкой, она подходит, чтобы что-то заказать, и все происходит донельзя обыкновенно. Непринужденный разговор, вот уже они целуются, он вызывает такси, они едут к нему. Красивый молодой мужчина с затравленным взглядом, приличная квартира, а значит, неплохая работа. Еще в коридоре, пока Ляля неловко пытается разуться, он картинно прижимает ее к стене и целует. Она ощущает естественную неяркую страсть. Кто он вообще такой? Да в целом похуй. Она трогает через штаны его член. Ляля делает это машинально, но после всегда на мгновение как бы замирает в тревожном вакууме. В голове тихо постукивает мысль, что он сейчас вытолкает ее за дверь за такую наглость. Но он порывисто и даже больно хватает ее между ног в ответ. Ляля успокаивается. Намерения подтверждены.

Обыденность, повседневность соития печалит Лялю. Уже давно она не чувствует почти ничего. Прикосновения, дрожь, судороги, оргазм никак не связаны с ней самой – только с ее телом. А тело вдруг становится отдельным, самостоятельным, без Ляли с ее тревогами, грустью или восторгом. Всамделишное, почти пластилиновое, вареное тело, движущийся мешок. Она сидит сверху и смотрит ему в глаза – они ничего не выражают. Ему все равно. Он сейчас такое же точно тело. И вот она, получается, какая – любовь в эдемовом саду. Любовь бессознательная, геометрическая любовь. Право на чувства есть только у бога. Они в отчаянии движутся монотонно и быстро, без надежды когда-либо ему уподобится.

Иногда они целуются сильными языками. Он прижимает ее к себе, и ей кажется, ему бы хотелось, если бы он мог в самом деле хотеть, проникнуть в нее всю – спрятаться и там плакать. Поцелуй его очень широкий и жадный, в нем Ляля замечает что-то властное, краешек небезразличия, и вдруг в ней самой оживает, вздрагивает такой же небезразличный краешек. Когда он кончает, они продолжают целоваться. Долго. Уже протрезвевшие. У них пересохло горло. Скоро наступит свет – с ним, как известно, заканчивается любой ван найт стэнд. Но вот свет сочится сквозь куцую шторку, они начинают различать лица друг друга, но не останавливаются. Больно уже губам, и все уже нелепо. Но Ляля не может перестать. Словно ей всю жизнь только того и надо было. В конце концов он отрывается от нее и говорит:

– Как дураки какие-то! – а потом смеется. И Ляля смеется тоже. Они прижимаются друг к другу потеснее и засыпают неровным, сбивчивым сном, в котором им тесно. Это сон на чужбине.

Когда Ляля открывает глаза и видит перед собой незнакомого мужчину, имя которого забыла, пока спала, она не чувствует ничего. Тот ночной поцелуйный порыв заснул вместе с ней и не проснулся. Она встает и идет в ванную, снова безразличная, скучающая. Гладит себя в районе солнечного сплетения. Там у нее обитает стыд. Он уже давно застрял там маленьким камушком, и ей бы хотелось вывести его, как такие же камни выводят из почек. Жаль, его не обнаруживает на рентгене ни один врач. Только Ляля знает, что он там, и этим утром он зудит сильнее прежнего. Что это она себе вчера позволяла? Целовалась как школьница. Стыдоба. Еще и ночевать осталась. Да уже поздно совсем было, точнее, рано, и сил не было, ну чего ты… А того, сейчас придется с ним разговаривать, просить его полотенце, а в коробке с презервативами, которую он тебе вчера ночью дал, было только два вместо трех. Он так каждый день ебется и простыни, небось, не меняет. Шлюха ты, вот ты кто. Поэтому и посмотрел на тебя. Знал, что ты ему точно дашь!

шлюха – шлюха – шлюха – шлюха – шлюха – шлюха

Она сидит на крышке унитаза и гладит, гладит камушек в груди. Ну хватит тебе, хватит. Прости меня. Я больше так не буду. Прости. Я больше никогда не буду ебаться. Я больше никогда никого не буду целовать. Я в монастырь уйду. Только прости меня, прости меня, пожалуйста.

– Ты там долго еще? Я тоже в туалет хочу… – скребется в дверь своей ванной незнакомый мужчина. Она выходит, неловко тиснувшись с ним в проеме. Возвращается в комнату, ищет одежду. Трусы на кресле, там же и топик, джинсы на полу, один носок под ножкой стола, другой у кровати. Собирая вещи, как пазл, она сжимает грудь рукой, закрывая соски на случай, если он неожиданно зайдет. Жалкая, порозовевшая от варки креветка с кривым позвоночником. Одевшись, она садится на краешек кровати и ждет, пока он придет, чтобы попрощаться. Надо бежать. Спрятаться дома. Помыться с мочалкой. Смотреть «Секс в большом городе».

Ляля мечтает жить в Нью-Йорке, она мечтает не просто жить там, но и родиться. Вырасти там, где секс ни к чему тебя не обязывает. И где заниматься им вроде как не стыдно. Она хочет себе другую жизнь, другой первый поцелуй, другую первую влюбленность. Чтобы в ее комнату на втором этаже бежевого домика в американском пригороде залезал накачанный парень из баскетбольной команды. Чтобы она, как Кэрри, могла вести колонку о своих эротических похождениях. Каждый раз, утопая в стыде, она включает рандомную серию и утешается. Есть жизнь, пусть и выдуманная, где у женщин сад чувств помимо стыда, и над стыдом, и под ним. И стыд – не камушек в груди, а сыпучий гравий, прореживающий плодоносную землю.

Он возвращается, голый и лохматый, взгляд у него затравленный, как вчера. Вот и он тоже стал собой. Член прикрывает рукой, ползет неловко до кровати по стенке, стягивает с постели одеяло и кутается.

– Слушай, мне… мне немного неловко это все… – бормочет он.

– Я знаю, – холодно отвечает Ляля. Она не понимает, к чему эти объяснения. Всем все ясно, она хочет уйти.

– Нет, погоди, просто… Я хотел… Мне… Мне понравилось то, что было вчера… и… я забыл, как тебя зовут.

Ляля встает.

– Да и пофиг, – отвечает она. – Не надо запоминать. Это ж на один раз.

Она идет в коридор, чтобы обуться.

– Нет, я понимаю, просто, типа… я часто сплю с кем-то, и обычно… я ничего особо не чувствую… но мы вчера так… целовались… – он тоже похож на вареную креветку.

– Я тоже забыла, как тебя зовут.

Ляля смотрит на него и видит себя – пристыженное тело без имени. Тело, принадлежащее кровати, простыне, латексу и слюням. Тело, отчаянно ищущее чего-то помимо себя самого. В ней вдруг, в районе камушка, взвивается крутым пламенем, как в зажигалке, которую переставишь случайно на максимум, понимание. Она не знает, где теснится в отведенном ей времени быть то неразгаданное чувство. Может, его и вовсе нет. Странным кровным теплом восходит ее тело – искать. Кажется, надо достать то яблоко – высоко оно, красно. Прежде никто не сумел. Вдруг у нее получится.

Она возвращается в постель, сбрасывая одежду на ходу – как тонкую сухую кожу древней змеи.

Она наконец нашла, и теперь она задыхалась. Воздух весь стал маленький – мельче ее восторженных легких. Она чувствовала мясистое их трепетание, бабочкины крылья. Скоро-скоро она взлетит. Все уже найдено. Ляля просыпается теперь рано, в пять. С мига распахнутых глаз она возбуждена. Половые губы ее слегка пульсируют. Ляля спрыгивает с кровати, все делает бегом. Ее жесты по-клоунски широки, а она сама чувствует себя гимнасткой, циркачкой, под купол подброшенная, летит там себе, кувыркается на трех ниточках, одновременно великая и крошечная в глазах других. Весь ее день преображен надеждой – вечером они встретятся. Теперь они видятся постоянно: гуляют по проспектам, ужинают в ресторанах, говорят о ерунде и о работе, а потом она часто у него остается. Ей нравится брать его под руку во время прогулок, нравится его одеколон, нравится, что он завязывает ей шнурки на кроссовках. И хотя последнее ей неловко, она не подает виду. Между ними не происходит ничего особенного: они не строят совместных планов на будущее, не поливают друг друга ежевечерними бреднями о семье. Оба держатся на комфортной дистанции неполного доверия, где есть место побегу и место ростку. Ляля очарована и не замечает почти, что с той их первой ночи они больше ни разу не переспали. Сначала она сама решила, что не стоит: нужно быть взрослыми, дать себе время. Но идут недели, и она тянется к нему, перед сном кладет голову на грудь, целует кончиком языка, изворачивается гимнасткой, чтобы он уподобился льву, но не получает ответа. Сегодня он снова уснул, пока она стаскивала с себя под одеялом трусы в знак намека.

Он часто и много целует ее, и Ляля пытается убедить себя, что на первых порах в здоровых отношениях это нормально – целоваться и только. Она даже погуглила в интернете, и там сказали – да, норм. Но бывает, она приходит домой после свидания и ступней пинает деревянный каркас кровати. Один удар, второй, и чем ей больнее, тем легче и приятней. Стол она бьет кулаками, дверь сносит плечом или локтем. Подушку можно швырять или кусать, а тарелки приятно разлетаются в ванной на крупные острые половинки. Когда сильно сбивается дыхание, она бросается на кровать и долго рыдает, сотрясаясь. Сколько можно ждать, ну сколько? Сколько надо, столько и подожду, подожду. Ей страшно, вдруг она что-то сделала не так. Слишком много приставала, слишком развязно себя вела, может, чем-то его обидела… Может, она ему вовсе и не нравится… Хотя ведь он сам говорил, что у него было много партнерш, он ведь такой же, как она, не может быть, чтобы ему… не хотелось?..

Ляле сложно выдерживать напряжение тела. Оно готово лопнуть, как воздушный шарик, зависший под куполом в полосатом цирке. Кто-то выпустил его из рук, а поймать не успел, и шарик утащило наверх. Шарик толкается у верхушки шатра, напарывается на канаты, распорки и светодиоды, весь насыщенный кислородом или гелием, чем их там наполняют, такой жадный до человеческих рук. Но никто его почему-то не забирает. Сегодня Ляля собирается напомнить о себе.

Она проводит в душе несколько часов, тщательно бреется по методу стриптизерш: сначала по росту волос, а затем против роста, чтобы не торчало ни волоска. Становится, как положено женщинам из рекламы или порнухи, шелковистой и блестящей. Надевает ненавистное ей дорогое белье, ужасно неудобное, с грубым кружевом. Такое белье почему-то синоним секса, значит, попробуем. Сверху совсем легкий, почти призрачный сарафан. Наивный макияж с едва заметным румянцем, игривый и чуть лукавый за счет небольших стрелок в уголках глаз. Туфли на тонком каблуке и черный клатч. Элегантно и эротично, не слишком броско и не пошло. Она определенно заслуживает того, чтобы ее захотели.

Они встречаются в ресторане, дорого и мало едят, немного гуляют и едут к нему. У входа, пока он неловко разувается, она прижимает его к стене и размашисто целует. Он отстраняется:

– Ты чего? – спрашивает он.

Ляля остается с распахнутым ртом, несколько секунд приходит в себя и отвечает:

– Я сексом с тобой хочу заняться.

Он хмыкает и ловко выворачивается.

– Я думала… тебе же тогда понравилось… ты сам говорил.

– Ну да. Так это было недавно совсем.

– Почти месяц прошел! – Ляля начинает злиться. Кого он из себя строит?

– Слушай, я не хочу.

– Да почему? У тебя случилось что-то или что?

– Да просто… – он разулся и пошел мыть руки. Ляля за ним. Он наклонился над умывальником, а она следила за его лицом через зеркало, стоя за спиной, и ждала, что он скажет. Она сгорбилась, и прозрачное платье повисло на ней, как дешевая штора. – Просто мне это не очень интересно…

– Это как это?

– Я… ну… у нас отношения, вроде как… а ты себя ведешь как… как будто мы еще в баре том… пристаешь все…

– Так мы же, типа, встречаемся, нет? – Ляля ничего уже не понимает, а он все натирает свои руки белым мылом, на котором постепенно смывается уже надпись «для детей».

– Вот именно. Тебе от меня секс нужен или я?

– Что?

– Не буду я строить отношения с озабоченной бабой. Я таких клею в баре. А у нас с тобой вроде было все иначе, а ты…

– Но меня ты тоже в баре склеил…

– Но потом-то все хорошо было. Слушай, – он резко разворачивается и мокрыми руками берет ее за голые плечи так, что она ежится, – мне на хуй не надо, чтобы мать моих детей была шалавой подзаборной. Хочешь секса, катись куда подальше. Хочешь отношений, не надо приставать. Я могу ебать кого хочу, а тебе, если хочешь быть моей женой, надо свою пизду на ключик закрывать.

– Да… как… – Ляля пятится и, теребя свой дорогущий клатч, выбегает в подъезд. Она слышит, как он запирает дверь изнутри.

Ляля вызывает такси до ближайшего клуба, полного неоновых огней. Мир светится красным закатным куполом. По улицам летают гимнастки и львы. Шарики чьих-то желаний праздничными букетами бросаются в небо, чтобы повиснуть на проводах в спальном районе. Она хлопает глазами, замечая, как друг друга касаются густо накрашенные ресницы. Хлопает и хлопает, ко всему глухая. Ее телефон вибрирует, и на экране высвечивается оповещение: «озабоченная шлюха, не смей мне больше звонить».