Мать ругала ее за то, что та вечно добавляла везде свой кетчуп. Возможно, именно яркость, которую приобретает скупая и почти до монашества скромная гречка, смущала ее. И нет, сама она вовсе не была ханжой и ничего, прощала, что дочь гуляет, и все больше с мальчиками, тут все как у всех, она и сама много гуляла с мальчиками очень давно, в прошлой жизни. И вот эти сборы ежеутренние в школу, когда в колготках в минус пятнадцать она собирается, в юбочке-скобочке и пуховичке «прощай, почки!» идти до остановки, там ждать автобус двадцать третий, который весь изнутри заиндевелый на пердячем пару катится еще полчаса до площади Победы, и с остановки еще идти до школы! Не скажи ей слова, не поклади ей в рот палец, потому что она молодая, а молодые как бы всегда правы. И мать в некотором смущении все утро ходит и повторяет одно и то же: куда в колготках капроновых, куда… Ладно, отморозит жопу, полежит в больнице, ну пускай, раз ей так нравится. Молодая, можно простить. И еще у нее есть прикол – закрывать дверь в свою комнату. Замка не вешали, отец решил, зачем его дочери на двери замок, ну оно и понятно, что незачем. Но она умудрилась стол так ставить, чтобы он изнутри подпирал дверь, и никто не мог зайти. Очень это нервирует, потому что иногда зайти все-таки надо, проверить, не сует ли она свои руки куда попало, занимается ли делом, ну и чтобы в телефоне долго не сидела, проконтролировать. Но ладно, и с этим, в общем, можно жить. Но вот кетчуп…

Мать не выносила его: красный, желейный, пахнет кислыми щами, дурной, дьявольский соус. Любой соус – это плохо, но на кетчупе испокон веку печать зла. Пару лет назад она посмотрела передачу по телевизору. От сезона к сезону лысеющий и размазанный пикселями ведущий, претендующий на экспертность во всех вопросах, связанных с едой, обсуждал и осуждал различные составы всего на свете – от хлеба и колбасы до дьявольских соусов, приправ и консервов. Мать помнила, как на вытянутой руке он держал мягкий красный пакет и грозно скандировал: «КЕТЧУП ТРАВИТ МИЛЛИОНЫ». Его утверждение росло из того факта, что в кетчупе используется глутамат натрия, так называемый усилитель вкуса. Он разрушает вкусовые рецепторы, вызывает зависимость и провоцирует ожирение. Матери казалось, что все это он делает разом – работает как заклинание. Только красная капля попадает на кончик языка, и ты сразу полнеешь, у тебя вырастает огромный нос и уши, как у осла.

Дочь же приноровилась кидать его в корзину в супермаркете незаметно, пока мать выбирает мясо или сыр или перевешивает овощи. Она прятала пластиковый пакет среди других продуктов так, что он являл свой лик только на кассе, когда половина продуктов уже пробита и нести товар обратно, публично от него отрекаться несколько неловко. Его покупали, приносили домой, и она, как сорвавшаяся, ей-богу, с цепи собака, начинала выдавливать его на макароны, на рис, на сосиски. Матери виделось в этом что-то безумно-эротическое, какое-то тревожное, нездоровое проявление пубертата. Вся эта кровавая алость поверх чистой и однотонной еды пугала ее и вгоняла сначала в тоску по дням, когда ее слюняво целовали в губы, а потом в панику. Сестра матери двадцать лет назад училась на филфаке. Как-то она пришла с занятий и давай рассказывать, что в Средневековье все было не так просто, там было много символов, знаков, там всякие цветы разное значили, и вот красное на белом, роза на снегу означала лишиться девственности, а голубой цветок тоже что-то означал, но он, кажется, позже был. И мать запомнила это, хотя тогда она еще не была матерью. У нее было имя и еще шесть лет впереди без определенного статуса.

В общем, она начала прятать кетчуп, а потом совсем выкидывать. Дочь приходила домой к ужину, мать ее спрашивала: «Где ты шлялась?», тоном скорее спокойным, чем гневным, тоном ближе к овощам в морозилке, чем к котлетам, только что снятым со сковороды. Потом она швыряла ей тарелку с едой и ждала. Дочь поднимала на нее глаза и тянула: «Мам, а где кееееетчуп?» У нее была всегда сутулая спина, нездоровый румянец и прыщи. А посреди этого всего два больших щенячьих глаза. Мать смотрела в них и отвечала:

– Кетчуп закончился!

– Да там вчера еще полпачки быыыыло!

– Ты сама и сожрала и забыла уже! Маньячка!

Конечно, это была неправда. Щенячьи глаза сползали на тарелку, уныло в ней ворошили и от какой-то тягостной бескетчупной скуки закрывались.

– Не спать! Давай ешь и пошла за уроки! Из-за этой херни уже нормальную еду не хочешь!

Мать вовсе не думала, что она груба. Она просто хорошая воспитательница, и ее кредо – строгость. Она усвоила воспитательные уроки родителей, несколько перекомпоновала их методы и разработала собственную систему, в которой главным орудием был стыд за желания. Важно, как ей казалось, просто не разрешать хотеть – тогда в конце концов перестанет хотеться. Так, ее отец избил и закрыл дома на неделю после того, как застал сидящую во дворе на коленках у кавалера. И кавалер-то был несерьезный, и все было смешливо, но после этого ей расхотелось и кавалера, и чужих коленей. Она решила, что бить – это все-таки негуманно. Максимум позволяла себе отвесить подзатыльник-попрыгунчик, а уж мужу на дочь не давала поднимать руку никогда. Материнский удар – это ведь совсем не то же самое, что отцовский. Материнский, он же от любви, а отцовский – страшный. Вдруг она еще возненавидит мужчин и станет лесбиянкой. Нужно было балансировать между тем, чтобы ей не хотелось сейчас, но и не перехотелось вовсе. Это было сложно и утомительно.

Но однажды случилось нечто. Дочь пришла домой, кинула рюкзак на стул в кухне, расстегнула его и достала кетчуп.

– У меня там деньги завалялись, вот зашла, купила. А то закончился же.

Мать кивнула и, отвернувшись, начала намывать сковородку. Ей нужно было срочно спрятаться, побыть одной. Монотонным натиранием металла пухлой губкой она пыталась погасить панику. Вода из крана под большим напором ударялась в тарелки, и брызги прыгали на фартук. На хлопковой ткани уже пожелтел крупный белый горох. «Когда, как она откладывала деньги? Я давала ей по пятьдесят рублей в день на проезд, а она, наверное, ходила пешком. Нужно пройти пешком целых три раза, чтобы накопить на кетчуп, он стоит примерно 75 рублей, но в супермаркете скидки, и как же, и с кем же она ходила? Не одна же? Ну ладно, ходить она могла с Сашей и с Валей, они тоже живут в нашем районе, господи боже… А если она намного чаще ходила пешком, если у нее там не одна бутылочка, а сотни тыщ мильонов, и она… она… только и делает, что ест его, как выйдет из дома, сразу его себе в рот! Надо ее закрыть дома на недельку, вот что! Проверить, не начнется ли ломка, не начнет ли ее тошнить этим кетчупом, господи, что же я наделала… не уследила…»

– Мааааам!

Мать резко обернулась. Одна из тарелок скользнула в раковину на гору других, все они позвенели стучаться боками друг о друга, заурчала не пробившаяся к сливу вода, и под этот страшный гомон внутри матери разорвалась очередная бомба замедленного действия.

– Чего надо?! – рявкнула она.

– Обееееед! – законючила дочь в ответ. – Я голодная!

– Ты видишь я занята щас, пойди да сама себе наложи, лентяйка!

Дочь поняла, что мама не в духе. Такие крики всегда смягчали ее, она начинала чувствовать к матери какую-то потаенную нежность, порожденную жалостью. Это она там сейчас ходила, хохотала, обсуждала сплетни с подружками, потом они качались целый, кажется, час на качелях, пели песни с MTV, типа «Моя невеста, ты моя невеста», и им весело было – как когда качеля подлетает к самому небу, попа от сиденья отрывается и внутри все замирает. Вот так весело им было. Высоко. А мама тут копошилась земляным червем в кротовьей норке с самого утра, как вытолкала их с отцом за дверь, не присела. И хотя дочь имела затуманенное вечным материнским криком представление о том, чем можно заниматься дома целый день, она очень сочувствовала этому очевидно неразвлекательному процессу.

Она встала и, стараясь не коснуться наэлектризованной матери, дотянулась до тарелки. Из кастрюли половником она выгребла пюре, а со сковороды соскребла чуть пригоревшую котлету. Потом еще раз потянулась за второй тарелкой, задела рукой мамино плечо, и та отряхнулась, как будто ее испачкали. «Садись тоже», – примирительно сказала дочь.

Мать стянула и аккуратно развесила над раковиной мокрые резиновые перчатки, сняла фартук, снова вымыла руки, обрызгала подол халата, еле слышно ругнулась и уселась за стол.

Дочь протянулась через стол к ее тарелке и накапала на гречку немного кетчупа.

– Теперь размешай! – приказала она, и мать повиновалась, обессилев. Размешала чуть порозовевшую картошку, насадила на вилку и положила в рот. Это была все та же картошка, только немного кислее и слаще. Дочь смотрела восторженным щенком, полная какой-то необъяснимой надежды, и мать, до сей поры такая сосредоточенно-серьезная, вдруг улыбнулась и промычала:

– Ммм!

– Ну, скажи?!

– Да-а!

– Ну что да?

– Вкусно…

И мать вдруг поняла, что ей и правда вкусно. А раньше все было – невкусно! И очень страшно. А теперь вкусно и не страшно. Ни капельки не страшно, как же так? И даже, боже ты мой, вкусно. Дочь быстро доела свою порцию, облизала тарелку и куда-то ушла. А мать все сидела и думала, как это так, каждый день три раза может быть вкусно, пусть даже это и яд. И какая, выходит, хорошая у ее дочери жизнь… Потом она встала из-за стола и недоеденное ложкой сгребла в мусорку. Кетчуп так и остался на столе. Пусть ест, если вкусно, подумала мать. Но я не буду. Это чересчур.