Когда была гроза, а мы в деревне без связи почти, бабушка всегда выключала все из розеток. Чайник и телевизор. Выключала все наши кнопочные телефоны, прятала их под подушку на печке. В тишине предгрозовой мы сидели, смешно болтаясь, шептались заговорчески. Мы ждали бурю со всем нетерпением колоса и листа, и, когда скрежетом грома наполнялся лес, восторг в нас начинал ходить ходуном, как деревья под ветром ходят. Мы дышали в форточку дождь и гром, вставали босые на пороге у открытой настежь двери. Порог этот, доски его расплывшиеся и духоту расчесывал дождь, и нам – расчесывал влажно комариные укусы на икрах. То, чего мы искали в грозе, было связано с каким-то предчувствием. Необъяснимой толком надеждой резко повзрослеть, как грибы – вымахать до неба, приблизиться к чему-то неизведанному, неясному, тому, чего у нас никогда не было. Ностальгия наоборот. Жамевю.

Мы не знали, что ждет нас на большой дуге жизни, а во время грозы дуга эта проступала восторгом перед нашими глазами. Нам казалось – мягкощеким, молочным, неспелым детям, – что будущее там, за завтрашним днем, предсказуемым и скучным, будет похоже на этот самый жаждоутоляющий хаос. Колос и лист бывают поломаны грозой. Нам также казалось, что нас это не касается.

Вот уже много лет я ищу той грозы. Вы замечали, что в средней полосе России они совсем исчезли, хотя раньше, когда у меня на коже еще не росли волосы, а только легкий пух птенячий, каждую весну, часто уже в мае, к моему дню рождения – как подарок – приходила гроза. Ливни рушились и ломали ветки большой ивы, растущей перед домом. На одну из сильных ивовых веток дед вешал мне качелю из двух ремней и автобусного сиденья. Это было мое имущество и моя юдоль. Я следила за качелей, как если бы это была моя личная комната или домашний питомец. Когда сгущалась темнота туч среди дня, я, восторженная, бежала. Запыхалась.

Успеть – до – дождя.

Нужно было подтащить лестницу к стволу, залезть и отвязать ремни, чтобы унести качелю в сени. Это был мой долг перед качелей, дедушкой и собой. Спасти качелю для себя, чтобы потом снова на ней кататься. Иметь свой уголок под большой ивой, что плачет.

Я ищу той грозы. Я жду ее под той же ивой. Но наплывают лишь отголоски туч и нет той силы у ветра. Облупились резные ставни нашего дома, а дверь в сени теперь не открывается, потому что фундамент слишком просел. Приходится заходить в дом через дверь, которая раньше вела в сарай. А теперь нет и сарая. Зато напротив качели теперь могила с покатым серым камнем – там лежит наша собака.

Так меняется мир, в котором я продолжаю быть, тоже меняясь и не запоминая собственных отражений. Я многое умею отпустить, чтобы это навсегда ушло в небытие, но мне никак не отпустить ту грозу. Она та еще смутьянка, и я хочу быть такой же, как она. Возможно, она вернется тогда и там, где я и не мыслю ее встретить. Возможно, мне пора перестать ждать ее под ивой, что плачет. Возможно, пора идти.