Шкет, конечно же, соврал Маше, когда обещал ей учиться и даже поступить ради нее в университет. Обещание это вырвалось у него бездумно, когда он рыдал перед ней на раскопе, убитый вестью о ее уходе. Увы, всё это было: и рыдания, и клятвы, и хватание за руки, и даже стояние на коленях (о, позор!), и униженные просьбы не уходить. Одного только не было – веры в то, что он исполнит свое обещание. Ведь и раньше, задолго до всей этой любовной катастрофы, вызванной приездом Германа, шкет не думал ни о каком университете: свою жизнь он мечтал посвятить революции. Теперь же, когда Маша собиралась покинуть Чекалин, судьба его окончательно определилась. Отныне революция и только революция составляла смысл его жизни! Пойти и погибнуть на баррикадах, сражаясь за новый, справедливый мир (и непременно так, чтобы Маша узнала о его гибели) – вот чего нестерпимо хотелось шкету! Турские события, потрясшие его не меньше, чем прощание с Машей, неожиданно дали ему все это: и революцию, и баррикады, и возможность красиво погибнуть под прицелом множества телекамер.
Выпуск новостей, которые он посмотрел с некоторым запозданием, уже после ухода Германа, буквально спас его: не включи Пашка телевизор, он, может быть, утопился бы с горя в Деснице или действительно поджег бы чей-нибудь дом. Но одно потрясение клином вышибло из него другое: застыв перед экраном, озаренный огнями турских пожаров, он не только воспрянул духом, но и вдруг, в минуту самого своего большого несчастья, почувствовал себя счастливым. Тогда же, тщательно все обдумав, он решил бежать из дома, добраться до города и примкнуть к одной из революционных групп…
Утром, дождавшись, когда мать уйдет на работу, шкет немедленно начал сборы. Прежде всего он стащил с чердака большой дедовский брезентовый рюкзак и отряхнул его от пыли. Был у него и собственный, школьный, но тот был слишком мал и не мог вместить в себя все необходимое. На дно рюкзака он уложил туго свернутую плащ-палатку и кое-какие теплые вещи. За ними последовала карта Турского края (военная километровка советских лет), офицерский бинокль с одним исправным окуляром (тоже дедовский) и противогаз, выменянный у одноклассника на полную коллекцию вкладышей от популярной когда-то турецкой жвачки.
Поначалу шкет не суетился, но по мере прочесывания дома на предмет нужных вещей волнение его начало возрастать. Список, который он мысленно набросал еще ночью, плыл и туманился у него в голове. В рассеянности он по нескольку раз хватал один и тот же предмет и, бессмысленно поглядев на него, возвращал на место.
«Трусишь, что ли?» – хмуро спросил он себя.
Разозлившись, он покидал в рюкзак все, что подвернулось под руку – цитатник Мао (с очеркнутой главкой «Женщины»), перочинный ножик, коробку сухого спирта в таблетках, пачку «Норда» с единственной оставшейся сигаретой, – и рывком затянул тесемки.
В подкладку куртки шкет зашил свои скромные сбережения – несколько тысячных купюр, четыре новых юбилейных монеты и отдельно – царский серебряный рубль.
Ему очень хотелось взять трехлинейку, но пришлось удержаться: толку от нее все равно не было никакого. Кроме того, с ней ему было бы непросто добраться до Турска.
Труднее всего шкету далась прощальная записка к матери. Стоило ему подумать об этой записке, как что-то сжалось у него внутри. Со вчерашнего дня, весь захваченный новыми впечатлениями и уже одной ногой стоящий на опаленной пожаром турской мостовой, он почти не думал о матери, да и не виделся с нею: вечером, когда она пришла из магазина, он уже заперся у себя в комнате, показывая, что спит, а утром выглянул только после того, как внизу стукнула калитка; но теперь его вдруг захлестнула жалость к Нюрке, жалость, острее которой он не испытывал в жизни. Все-таки он любил мать, пусть и не так сильно, как Машу, и ему было тяжело сознавать, что он оставляет ее одну. Но Пашка и тут не дал воли сомнениям, утешившись мыслью, что все матери великих революционеров проходили через подобное.
«Дорогая мама! – крупно написал он на чистой странице, выдранной из тетради. – Когда ты прочтешь это письмо, меня уже здесь не будет. Прости, что покидаю тебя в этот трудный час. Не пытайся меня искать, это совершенно бесполезно…»
«Черт, она решит, что я покончил с собой» – подумал шкет, перечитав написанное, и в раздражении порвал страницу.
«Дорогая мама! – начал он на другом листе. – Когда ты прочтешь это письмо, я уже буду участвовать в революции…»
«Ну погоди, – возразил он себе. – Она прочтет вечером, а до революции когда еще доберешься?»
Наконец, после долгих мучений он написал следующее:
Дорогая мама! Когда ты прочтешь это письмо, я буду уже далеко. У меня есть важное дело – меня ждет Революция. Не поминай лихом! И не ищи меня, я сам с тобой свяжусь, когда придет время. Спасибо тебе за всё! Не скучай! Читай книги. Я составил тебе список (прочти все, особенно первую). Жди меня, ладно? Я когда-нибудь к тебе вернусь.
Твой Паша.
P.S. Наше дело правое, и мы победим!
P. P. S. Герцога тем пшеном не корми – у него от него живот пучит.
Он долго не решался, но все-таки, почти зажмурившись от стыда, приписал третий постскриптум:
P.P.P.S. Я тебя люблю!
Придавив листок кружкой с недопитым чаем, он схватил рюкзак и бросился наружу.
Накрапывал дождик, низкие тучи, клубясь, заволакивали верхушки высоких деревьев.
– Эй, ты! – проходя через двор, окликнул он Герцога.
Чернохвостый петух вопросительно тряхнул гребешком.
– Остаешься здесь за главного, понял?
Распахнув калитку, шкет в последний раз оглянулся, как можно суровее шмыгнул носом и – навсегда покинул дом.
Путь к революции, то есть до Турска, представлялся шкету ужасно трудным: полицейские блокпосты на дорогах, поиск обходных путей, ночевка в степи под кустом и только в самом конце, может, через много дней – вступление в охваченный боями город. Но революция (или, вернее, то, что он поспешил за нее принять) нашла его сама, и притом необычайно скоро. Едва он дошел до угла, как услышал вдали, на окраине, грохот очередей…
План покровцев – пополнить запасы и двинуть прочь из Турского края – был вполне разумен: за его пределами никто не подумал бы их искать, во всяком случае, в первое время. Дерзкой, но отнюдь не глупой была и другая идея: продолжить свой пиратский промысел в отдаленных восточных областях, изобильных укромными лесами. Винтики государственной машины повсюду были разболтаны неравномерно, и кое-где троица действительно могла бы чувствовать себя вольготнее. В одном только ошиблись покровцы – когда осмелели настолько, что решили действовать при свете дня.
Экипаж «Сталина» повел себя как беспечный хищник, который успокоился и залег, едва вдали затихли голоса идущих по следу гончих. Продолжительная тишина в небе, где еще месяц назад стихло рысканье вертолетов, мало-помалу убедила танкистов, что охота на них прекратилась, и этот ложный вывод толкнул их на безрассудство. Поиски с воздуха действительно были свернуты, к тому же довольно долго их затрудняла погода. Но на земле они не прекращались ни на день, и здесь, в Чекалине, преследователи наконец настигли свою тихоходную жертву.
Выследить покровцев помог житель соседнего Софьино, рыбачивший с сыном в тех пустынных местах, откуда троица двинулась на Чекалин. Увидев вдали ползущую черную точку, рыбак вырвал у мальчика детский бинокль, всмотрелся и, от волнения едва не уронив мобильник в воду, позвонил в полицию. Вскоре по следу вышла группа из трех БМП, та самая, что едва не настигла танкистов в начале сентября.
Проворные «коробочки» сели танку на хвост, когда тот уже покинул Чекалин и направился к жаховскому шоссе. Покровцы хотели заправить машину (и заодно наполнить наружные баки, дырявые, но кое-как подлатанные Пахомом), а уже потом повернуть на восток. К шоссе они двинули напрямую, по разбитой грунтовке, еще не вполне просохшей после сентябрьских дождей.
Летучий отряд быстро прошел по Чекалину, ненадолго задержался в центре и, следуя мановению клюки – беззубый старик, шамкая, показал направление, – ринулся в сторону грунтовки. Когда первая машина выходила из переулка, ее командир, бывший главой всего отряда, увидел танк в окуляры своего перископа и сразу дал по цели предупредительный залп. От танка его отделяло только широкое распаханное поле.
Уйти у покровцев не было никаких шансов: скорость БМП почти вдвое превышала их собственную. Но погони и не случилось, ибо в то самое время, когда БМП ворвались в Чекалин, танк неожиданно заглох посреди грунтовки. Максимка выжимал стартер, но бессмертный советский двигатель, исправно прослуживший им полтора месяца, не издавал ни звука.
Место, где заглохли покровцы, представляло собой русло высохшего ручья, некогда впадавшего в Десницу. Справа по борту танка высилась насыпь от старой дороги, проложенной в те далекие времена, когда ручей еще не пересох. Дорога эта давно пришла в непригодное состояние, насыпь зарастала кустарником и высоким бурьяном.
Здесь, у этой насыпи, «Иосиф Сталин» принимал свой последний бой. Машина встала намертво – все попытки завести ее окончились безуспешно. Пока Валик поворачивал башню, Максимка еще повозился, пытаясь прочухать двигатель с помощью воздухоспуска, и бросил. Пахом тем временем заряжал пулемет бронебойными.
В том, что никто не станет брать их в плен, покровцы уверились давно – слишком уж наследили они за эти полтора месяца. Грохот стрельбы, открытой по ним головной машиной, окончательно укрепил их в этой мысли: первые предупредительные залпы троица приняла за огонь на поражение. Да и как было не принять: когда в башню попал осколочный снаряд, звук был такой, словно по танку ударили кувалдой.
До лесополосы, за которой лежало невидимое отсюда шоссе, оставалось метров четыреста – ни малейшей надежды добежать до нее под огнем. Куда ближе, всего в пятидесяти шагах, была высокая и заросшая кустами насыпь. Перевалишь через нее и – спасение, но на этот рывок требовались секунды, то есть почти вечность; к тому же малейшая, крохотная задержка наверху насыпи была неизбежна, и в это мгновение каждый из них стал бы идеальной мишенью. Словом, покровцы приняли бой – благо, кипящая в крови чекалинская водка придавала им азарта и отчасти притупляла страх.
Впрочем, одно преимущество у них все-таки было. Неповоротливые «коробочки» крайне неудачно выстроились в тесном проходе между домами, и, пока две задние машины сдавали, отыскивая другой путь, «Сталин» оказался один на один с головной БМП. На стороне покровцев было и небо – низкое, клочковатое, хоть за бороду его хватай. При такой облачности можно было не бояться, что на помощь «коробочкам» придут вертолеты.
– Ну что, умирать, что ли, пора? – Пахом с тоской посмотрел на братьев.
– А ты думал, вечно жить будешь? – ухмыльнулся Максимка.
– Думаешь, тебе ту девку в Никольском кто-нибудь простит? – зло поддакнул Валик.
– Эх, пушечка бы стреляла…
– Ага, а торта с кремом не хочешь?
Пока Валик пристреливался из пулемета, спаренного с пушкой, Пахом спешно снимал курсовой. Тот был неподвижно закреплен в лобовой части танка, меж тем как «Сталин» был обращен к противнику бортом и кормой. Пахом вытащил пулемет, обмотал ленту вокруг коробки и протолкался к люку. Откинув крышку и прикрываясь ею, как щитом, он вылез, перевалил через башню и устроился за ней с пулеметом. Пока он выбирался, рядом прошелестели несколько снарядов. Но миновало – трижды с заминкой грохнуло у насыпи. Максимка поколебался и тоже проворно выбрался наружу. За башней они организовали вторую огневую точку – один стрелял, другой поддерживал ленту, облегчая ее подачу в приемник.
– Толку-то, не пробьем, – усомнился Максимка.
– Погодь, – ощерился Пахом. – У него с борта броня тоньше. Он потому и не высовывается.
БМП продолжала садить в них из легкой скорострельной пушки. Стрельба эта была больше на устрашение – пробить динозавровый корпус танка пушка все равно не могла. Командир машины хотел подойти поближе и, если покровцы не прекратят стрельбу, загарпунить их ракетой – на крыше БМП стоял противотанковый «Фагот».
Между тем судьба продлевала троице жизнь. Две других «коробочки», ушедшие искать обходной путь, теряли время в глупейшем заторе: на пути у них встала припаркованная в проулке «Газель». Пока они протискивались через тесные чекалинские улицы, покровцы еще могли дышать и надеяться – если не на спасение, то по крайней мере на то, что не совсем уж дешево продадут свои жизни.
Дождь, уже с полчаса мелко сеявший над округой, припустил сильнее. Крупные холодные капли собирались и стекали по стволу пулемета и крышке приемника, по глянцевой никелево-медной оболочке пуль в патронной ленте, которая с дерганьем проскальзывала в приемник. Пахом стрелял метко – он и в армии был хорошим стрелком, но поразить крепкой лобовой брони БМП не мог. Валик тоже постреливал в башне – из открытого люка вырывались хлесткие, оглушительные хлопки.
Вдруг кто-то громко окликнул покровцев. Максимка оглянулся и чуть не свалился с брони: внизу, пригибаясь, стоял ушастый пацаненок и что-то кричал, показывая в сторону насыпи. Пахом оглянулся тоже и растерянно повел глазами: вся местность вокруг танка простреливалась, на склоне насыпи рвались снаряды – не проскользнешь.
Это был, разумеется, шкет – целый и невредимый, но грязный и мокрый и без рюкзака. Когда на окраине послышалась стрельба, он в какие-нибудь две минуты добежал сюда, залег за кустом, оценил ситуацию и пробрался к танку коротким, ему одному известным путем. Увидев серп и молот, намалеванный на башне «Сталина», он недолго раздумывал над тем, чью сторону следует занять в этом бою.
– Ты откуда взялся?! – дохнул перегаром Максимка. – Ну-ка пошел отсюда, щас же!
– Бросайте танк! – крикнул шкет, пересиливая грохот стрельбы.
– Чего?!
– Бросайте танк! Иначе вас всех здесь порешат! Там труба есть внизу, под насыпью. Про нее только я знаю! Через нее ручей раньше тёк!
– Пошел вон, говорю, сучонок!
– Погоди, – одернул его Пахом. – Где, какая труба?
– Да вон же, в кустах! К ней проползти можно – я сам только что оттуда! А с той стороны оврагом – к реке!
Путь к кустам, куда показывал пацан, лежал в слепой зоне позади танка: если проползти или пробежать, пригнувшись, действительно могли не заметить. Совещаться было некогда, поэтому кликнули Валика. Тот перестал стрелять, прислушался, а через мгновение легко, как на учениях, выскочил из люка и скатился по броне. На плече у него болтался автомат.
Старая водопропускная труба в насыпи давно просела и заросла кустарником, отчего вход в нее и не был виден с грунтовки. Покровцы, следуя за пацаном, один за другим проползли к кустам и скрылись в узком темном отверстии. Внутри пахло сыростью, гнилью и мокрым цементом.
– Здесь недалеко укрытие есть, в роще, – гулко сказал пацан, на четвереньках пробираясь через трубу. – Километра три-четыре отсюда. Там пересидеть можно.
Сердце его билось радостно и гордо: ведь знал же, верил – пригодится однажды блиндаж!
У выхода он подхватил рюкзак, оставленный здесь несколько минут назад, и набросил на плечи. Пахом, пробиравшийся следом, недобро улыбнулся в темноте:
– Ну смотри, шкет. Обманешь…
– Не шкет, – пацан оглянулся и твердо повел головой. – Паша.