Однако переместимся на время в другую часть Чекалина, где немногим ранее произошло нечто еще более знаменательное. Примерно за час до того, как немой постучался в окно к археологам, земля на южной окраине хутора затряслась, изгороди заходили ходуном, и на спящие улицы, грохоча мощным четырехтактным двигателем и скрежеща катками, вминая в землю следы всех своих ста семидесяти двух литых одногребенчатых траков и фыркая выхлопными трубами, въехал не трактор и не комбайн, и даже не экскаватор, но тяжелый, сорокашеститонный, закованный в толстый буро-зеленый панцирь, подобный шкуре доисторического ящера, танк. Вначале границу хутора пересек увесистый дульный тормоз бутылочной формы, выкрашенный изнутри, для эффекта, в кроваво-красный цвет, затем, метр за метром, 122-миллиметровая пушка, а после и вся его бронированная туша, усыпанная листьями, сосновыми иглами, веточками и прочими свидетельствами недавнего пребывания танка под сенью лесов. На башне белой эмалевой краской были намалеваны серп и молот и две размашистых надписи, по правому борту – «На Москву!», по левому – «На Берлин!». В многочисленных стыках и отверстиях гусениц застряли комки жирнейшего чернозема, того самого, который немцы, по преданию, когда-то эшелонами вывозили в Германию.
Знаком ли тебе этот танк, читатель? Верно, память тебя не подводит: это ИС-2 Покровской Республики, которую экипаж «Археобуса», с немалым риском для себя, посетил незадолго до прибытия в Чекалин. Напомним, буквы ИС в его названии означают «Иосиф Сталин». Почти полвека эта глубоко устаревшая ныне, но когда-то не знавшая себе равных машина, гроза немецких танков и САУ, простояла на постаменте у въезда в Покровское, а затем была захвачена повстанцами, чтобы ненадолго стать флагманом – и единственной боевой единицей – бронетанковых войск самостийной республики. Пушка «Сталина» давно бездействует, но двигатель, бессмертный, как и все советское, по-прежнему на ходу, и два крупнокалиберных пулемета, спаренный с пушкой и курсовой, грозно выглядывают из своих отверстий.
Однако в чем же дело? Неужели Покровская Республика не была разгромлена в тот день, когда прибывшие из Турска техника и пехота на глазах у команды с боем входили в мятежное село? Неужели по-прежнему существует и даже пытается расширять свою территорию, вторгаясь в соседние хутора?
Здесь нам придется перемотать кинопленку немного назад. Покровское, конечно, пало, и довольно скоро: слишком уж неравны были силы в его опрометчивой сшибке с центральной властью. Жители села, ныне с какой-то особенной гордостью и даже умилением взирающие на трехцветный флаг, возвращенный на здание районной администрации, вспоминают дни своей скоротечной независимости с недоумением и стыдом, словно диковинный и не совсем приличный сон, приснившийся им после долгой разгульной ночи. Однако не все мятежники сложили тогда оружие. Бой затянулся до следующего утра, и под покровом ночи экипаж ИС-2, в числе трех человек, боясь возмездия – тюрьмы или даже расправы над ними штурмующих, – сумел незаметно вырваться на танке из осажденного села. Сделать это было несложно: Покровское достаточно обширно, и турские мотострелки, брошенные на подавление мятежа, просто не успели обложить его целиком. Оставляя за собой длинный пылящий след, ИС-2, как комета, затерялся в степи, где многочисленные рощицы и байрачные леса всегда могли послужить ему укрытием. В той суматохе, что началась после взятия села, о танке даже не сразу вспомнили, а когда вспомнили, следы его уже смешались со следами тракторов и прочей гусеничной техники, работающей в полях.
Первым – и единственно разумным – желанием беглецов было все-таки сдаться на милость победителей. Наутро, несколько поостыв и обдумав свое положение, они стали склоняться к тому, чтобы вступить в переговоры с властями, а затем, получив необходимые гарантии, обменять спрятанный до времени танк (и полный список тех, кто подстрекал их к мятежу) на прощение и свободу. Рассматривали и другую возможность: бросить танк в лесу, а самим отсидеться у родственников в деревне, благо, у всех троих было куда податься. Здесь надо бы заодно набросать портрет этой троицы. Двое из них уже мельком знакомы читателю по сцене на главной площади Покровского. Их звали Максимка и Валик, они были братьями двадцати пяти и двадцати семи лет от роду и происходили из семьи мелкого фермера-бахчевода, несостоявшегося арбузного короля, бесконечно прогоравшего из-за различных хозяйственных неурядиц, но зато большого покровского патриота и (конечно же) сторонника независимости района от турских «захватчиков». Максимка и Валик были типичными деревенскими мо́лодцами среднерусского розлива, мечтой какого-нибудь советского художника, рисовавшего счастливых колхозников – рослые, крепкие, белобрысые, кровь с молоком, и, кроме того, очень походили друг на друга внешне – только Валик был чуть выше ростом. Третьего, самого старшего, звали Пахомом – или Пахомычем, как за время скитаний по-свойски окрестили его братья. Пахом был испитой, коренастый мужик лет сорока, с длинной жидкой русой бородкой, насмешливый, скрытный и при этом страшно болтливый, вечно до одури пахнущий табачищем. В прошлом Пахом, поныне не снимавший своего старого камуфляжа, носил сержантские погоны, что составляло его главную и, очевидно, единственную гордость. По слухам, в последний год службы он оказался замешан в какой-то пьяной истории с грабежом и даже будто бы изнасилованием, из-за которой его и поперли из армии. С Пахомом братья познакомились только в дни мятежа, доверяли ему мало и столь же мало имели оснований связать с ним свою судьбу, сколь и он с ними – свою. Все трое когда-то служили в танковых войсках и имели некоторую склонность к опасным авантюрам – вот, пожалуй, и всё, что их объединяло.
…Однако скоро все эти соображения сменились другими. Внезапно троица осознала, что получила в свое распоряжение прекрасную боевую машину, которой не страшны ни пули, ни бездорожье, а в придачу к ней – пару крупнокалиберных пулеметов, один укороченный АК-74 и несколько сотен патронов к ним, то есть средства, которые при грамотном использовании могли обеспечить им вполне сносную и безбедную жизнь, куда более приятную, чем та, что они вели в Покровском, по целым месяцам не разгибая спины в полях.
Они осознали это в то же утро, всего через час после малодушных разговоров о сдаче, когда, мучимые голодом, заехали в Кулешовку, небольшую деревню к северу от Покровского. В последний момент троица обнаружила, что денег у них почти нет, только горсть мелочи и две мятых десятки, но как-то само собой выяснилось, что платить и не нужно. Продавщица магазина, толстая, коротко стриженная баба, испуганно сжавшись за прилавком, просила забирать все даром: едва увидев их лица и автомат на плече Максимки, она безошибочно, хотя и несколько преждевременно угадала в них шайку бандитов. Этим-то она и предопределила их дальнейшую судьбу. Беглецам, еще не вкусившим запретного плода (некоторый опыт по этой части имелся лишь у Пахома), ново и приятно было видеть страх в глазах продавщицы, приятно считать деньги, добровольно вытащенные ею из кассы, приятно пить вкруговую Jack Daniel’s, неожиданно отыскавшийся на полках сельского магазина. Приятно было и катить по улице с ветерком, вызывая восхищение на лицах мальчишек, уже наслышанных о мятеже и исчезнувшем танке: вроде как и бандит, но в то же время – народный герой. И поэтому, когда вскоре они заехали на заправку и обомлевший парень в спецовке застыл, отомкнув челюсть, Валик, торчавший из командирской башенки, просто слегка повел автоматом:
– Полный бак дизеля, живо!
Так началось их большое пиратское странствие по северу Турского края. Не слишком обольщаясь прочностью своей брони, покровцы промышляли лишь в самых глухих местах, на фермах, заправках и в маленьких деревнях, где риск наткнуться на блюстителей порядка был наименее велик. Тактика их отчасти напоминала партизанскую. Обчистив кассу и пополнив запасы горючего, провизии и спиртного, троица тут же залегала на дно: неделю, а иногда и больше отсиживалась в рощах, меняя укрытие по ночам, на случай возможного преследования; затем выбирала на карте местечко поглуше и снова совершала выпад. На дело выезжали вечером, в темноте, и всегда полями, избегая шоссейных дорог и других оживленных мест, после чего так же, полями, уходили прочь. Танк был не слишком быстроходен, но покровцы справедливо рассчитывали на то, что никто не отважится преследовать их в потемках, да еще и по степному турскому бездорожью.
Если бы автор не был так увлечен романом об археологах, он непременно написал бы другой, о трех разбойниках-танкистах, которые странствуют по степи в своем подвижном логове – бронированном чреве советской боевой машины. Однако эта история была бы вовсе не повестью о благородных бандитах. Кочуя по дремотной турской глуши, покровцы оставляли за собой разбитые магазины, сожженные фермы, а кое-где, увы, и мертвые тела.
Для экипажа «Сталина» это путешествие стало сагой о безграничной свободе: перед ними распахивались все двери, все шлагбаумы, все кассы и несгораемые шкафы. И девичьи одежды тоже распахивались, а если нет, то Пахом ласково теребил двумя пальцами кольцо осколочной гранаты. Им нравилась такая республика: компактная, передвижная и абсолютно самодостаточная, только забей поплотнее трюмы консервами и спиртным. Нравилось врываться на фермы с этакой голливудскою помпой: сначала навести пушку на дом, а уж потом, когда в окнах покажутся объятые ужасом лица, войти во двор галантной шаркающей походкой. Нравилось греться в роще у костерка, смаковать дорогой алкоголь и подробности очередного налета, чувствуя над собой успокоительное молчание двух крупнокалиберных пулеметов. Для растопки они использовали брошюру Ефрема Кондакова «Великопокровский район»: за день до штурма села танк участвовал в агитационной поездке по окрестным деревням, где опус Кондакова, еще пахнущий типографской краской, бесплатно раздавали жителям в целях поднятия в них патриотического духа; целая пачка этих книжечек, отпечатанных на плохонькой серой бумаге, так и осталась лежать в боевом отделении. При этом танкисты были не чужды философии и любили порассуждать о высоком: о свободе и народоправстве, о засилье богатых и бесправии бедняка, вынужденного зарабатывать на жизнь грабежом. Любили и помечтать: о том, как позднее, когда страна опять зашатается, вернутся в Покровское (с триумфом, конечно, осыпаемые цветами, ловя на ходу воздушные поцелуи румяных односельчанок) и восстановят разгромленную республику.
Вскоре за танком началась охота, но поначалу вовсе не такая масштабная, какой следовало ожидать. Власть была дезорганизована и слаба. Крупные армейские соединения удерживались в тех местах, где сквознячок самостийности, как в Покровском, был в эти дни особенно силен. Полиция же сбивалась с ног, преследуя грабителей, мародеров, торговцев наркотиками и прочих коршунов, слетевшихся на ослабевшее тело государства.
Первая попытка образумить танкистов успеха не принесла. Выехавший им навстречу полицейский воронок, с горящей мигалкой и отважным голосом в мегафоне, предлагающим сдаться, был смят и сброшен с дороги; выпрыгнувшие дэпээсники чудом избежали смерти. Это было до первых изнасилований и трупов, в тот короткий, ранний и относительно романтический период существования шайки, когда страшная весть о ней еще не летела впереди танка. Но позднее за дело взялись всерьез: на поиски «Сталина» отрядили несколько групп бронетехники, по две-три машины в каждой. Высылали и вертолеты, в количестве небольшом, но регулярно и с самой широкой свободой действий, вплоть до права самостоятельно, без приказа, открывать огонь на поражение. Однако до поры это не давало результатов, ибо днем покровцы, как уже было сказано, прятали танк под сенью рощ и байрачных лесов. К тому же территория, где могла объявиться шайка, была чрезвычайно обширна: поди отыщи муравья в поле, пусть даже и крупного и отличного по виду от остальных. Кроме того, покровцы, почуяв слежку, стали проявлять удвоенную осторожность. Лишь один раз группе из трех БМП удалось напасть на след: командир отряда увидел на распаханном поле свежий характерный отпечаток, оставляемый траками «Сталина». Но начавшийся ливень помешал отряду ухватиться за эту нить, и танкистам удалось уйти.
Пока продолжались дожди, троица безотлучно провела в заказнике в восточной части края, богатой густыми лесами; там они вырыли себе землянку и с относительным комфортом переждали непогоду. За это время их след был окончательно потерян, вертолеты перестали шнырять над головой, и мало-помалу покровцы возобновили свои пиратские вылазки. Так, чертя в пространстве сложную ломаную кривую, они добрались до Чекалина, куда и въехали утром, за час до того, как Бобышев объявил мужикам о крахе Конторы. Выдвигаться в светлое время суток было небезопасно, но еще ночью небо обложили тучи, и обнаружения с воздуха покровцы не опасались. Здесь они хотели пополнить запасы и двинуть прочь из Турского края, в отдаленные восточные области, где бессилие власти, близкое местами к полной анархии, теперь особенно благоприятствовало искателям приключений вроде них…
Итак, грохоча мощным четырехтактным двигателем, попыхивая трубами и скрежеща катками, «Иосиф Сталин» въехал на улицы Чекалина. В тех его жителях, кто уже успел проснуться, звуки эти не вызвали удивления: точно так же грохотали по утрам выезжающие в поле трактора. Конечно, некоторые, самые наблюдательные, все-таки насторожились, ибо сила этого грохота и лязга была такова, словно трактор, проходящий под окнами, значительно вырос в размерах, а заодно подхватил за ночь какую-то болезнь суставов. Но народ в деревне ленив по утрам, и никто, даже эти последние, не стал выглядывать наружу по такому пустяковому поводу.
Проехав по улице Солнечной, вопреки названию тенистой из-за разросшихся садов, танк свернул на Рябиновую и замер на перекрестке, выпростав из железного брюха две мощных выхлопных струи. С минуту он неподвижно стоял, как бы в нерешительности (экипаж внутри совещался), после чего взял направо, на улицу Ленина, самую широкую и ровную в Чекалине. Здесь нам, однако, придется ненадолго его оставить. Дело в том, что своим появлением танк спровоцировал одно маленькое, но чрезвычайно важное событие, о котором необходимо рассказать в подробности.
Событие это, в некотором роде почти чудесное, произошло в доме на улице Рябиновой, в шаге от того перекрестка, где покровцы советовались, куда ехать дальше. Дом этот, самый ветхий и неказистый во всей улице, с небольшим запущенным двором, принадлежал охотнику Тимофею, уже известному читателю по прошлым главам. Даже Максимка, механик-водитель разбойничьего экипажа, смотревший на мир сквозь толстое, мутноватое стекло триплекса, и тот обратил внимание на этот дом. Лицевую стену халупы наискось прошивала длинная ветвистая трещина, рассохшиеся ставни едва держались на грязных, запыленных окнах; железная калитка до того просела, что ее, очевидно, приходилось с силой приподнимать на петлях, чтобы открыть. Снаружи вдоль забора в пояс стояла трава, которую здесь никогда не косили, и такие же высокие заросли глядели на прохожего со двора. Даже кошки, с их непомерной склонностью к любопытству, редко заглядывали в этот смрадный и скучный уголок.
Незадолго до появления танка Тимофей, хозяин этой халупы и с давних пор ее единственный обитатель (ибо даже таракан, сей домовитый зверь, не лишенный тяги к уюту, брезгуя, обходил ее стороной), пробудился в ней от тяжкого алкогольного сна, овеянного штормами ночных кошмаров. Пробудился он на развалинах софы, один цвет которой, золотушно-желтый, с отвратительным сальным глянцем, был способен усилить любое похмелье. Ножки у софы давно подломились, и положение ее на полу было довольно неустойчиво; Тимофей подкладывал под нее кирпичи, но к утру она все равно давала крен в том или ином направлении. Так и сейчас, пробудившись, он обнаружил, что заваливается на левый бок, в котором ощущал несколько бо́льшую, в сравнении с правым, похмельную тяжесть.
В комнате стоял крепкий нашатырный запах мочи, составлявший здесь в последние годы неотъемлемую часть атмосферы. Однако исходил он вовсе не от ведра в углу, которым хозяин пользовался в ночные часы.
– Опять обоссался, – потянув ноздрей, мрачно констатировал Тимофей.
Он пощупал штаны – те были почти сухие. Значит, беда случилась достаточно давно, поздно вечером или ночью. С некоторых пор Тимофей начал путаться во времени, и подобные неприятные происшествия, а также наличие или отсутствие света за окном служили ему хоть каким-то ориентиром. Часов же или иных приборов, способных показывать время, в доме давно уже не было.
Тело охотника, простертое на софе, заключало в себе целый паноптикум различных болей и невзгод. Свинцовой чушкой пульсировал левый висок, редко, но метко постреливал правый, тяжелым булыжником покоилась в боку непомерно раздувшаяся печень. Однако сильнейшая из этих болей гнездилась у Тимофея в нижней челюсти, которая еще помнила свою роковую встречу с жеребиловским кулаком. После удара челюсть ужасно распухла и теперь, две недели спустя, еще не вполне вернулась к своим нормальным размерам. Боль же не только не утихла, но временами даже усиливалась, врезаясь в кость маленьким тупым сверлом. Судя по тому, как хрустнула тогда челюсть, удар что-то серьезно нарушил в ее составе, но обращаться в больницу Тимофей не хотел. Во-первых, потому что ближайшая находилась в Жахове, в пятидесяти километрах, во-вторых, потому что медицине, как и большинство русских людей, Тимофей не доверял. Посему лечился он самостоятельно, употребляя для того различные снадобья, рецепты которых наперебой предлагали ему сочувствующие соседи. Благо, в состав большинства этих снадобий входили водка, или спирт, или обычный хлебный самогон.
Однако страдала не только челюсть Тимофея – страдала его душа. Как бы сильно ни опустился человек, а все-таки и ему бывает обидно схлопотать по морде, тем более от чужака. Сквернее же всего было то, что удар этот Тимофей, в общем-то, ничем не заслужил. Он знать не знал ни про какой хазарский клад и в тот день пошел со всеми исключительно за компанию, слабо вникая в речи разгневанных мужиков. Бабкиных постояльцев он видел всего дважды, издали, и никакой злобы к ним не испытывал совершенно, ибо мир для него давным-давно сузился до окружности стакана. И вот – пострадал безвинно, да еще и на глазах у всего Чекалина…
Колька, сосед, который подбил Тимофея участвовать в походе на археологов, призывал это дело так не оставлять. Другие участники тоже являлись, особенно в первое время: посочувствовать страдальцу, а заодно намекнуть, что надо бы поквитаться.
– Ты это, Тимофей Сергеич, не спускай… – говорили они, смущенно отвертывая глаза. – А то что же это? Наших бьють…
Конечно, биты в той или иной степени были все нападавшие, но Тимофей был крепок, Тимофей силен… От кого же еще ждать, как не от Тимофея? Он и сам это понимал, с необычной для его состояния болезненной ясностью, несмотря на ежедневную анестезию, несколько притуплявшую его нравственные страдания. Пухло, пухло сердце охотника тяжкой обидой, ох и пухло… Однако у него было одно смягчающее обстоятельство. Дело в том, что Тимофей не мог. Мужики, затащившие его в свой отряд, застали охотника в самом начале грандиозного запоя, который без просыху продолжался до вчерашнего вечера. Тимофей был тогда в большой удаче: накануне он целый день, хлюпая забродами, таскался по заводям вдоль русла Десницы и настрелял целую прорву утки. Этим он, собственно, и жил – охотой да редкими шабашками, которые иногда подкидывали ему знакомые, другие такие же забулдыги, работавшие в полях и на мелких стройках-починках в Чекалине и его окрестностях. Добычу Тимофей сдал Алексей-Степанычу, своему постоянному покупателю, и не только сдал, но и деньги сразу получил. Алексей Степаныч был тот самый богач-старообрядец, который агитировал земляков переселиться в Мексику. Уточку, регулярно поставляемую к его столу Тимофеем, Алексей Степаныч, большой лакомка и гурман, весьма ценил и платил за нее исправно, хотя иногда и с задержкой в одну-две недели. А от Степаныча до Валюхи, который самогонкой торговал – всего полторы калитки…
Так и загудел Тимофей, загудел не на шутку, с каждым днем все глубже погружаясь на дно алкогольного омута. Жеребиловский удар в этом отношении сослужил ему некоторую службу: это был веский повод, чтобы уйти в настоящий, долговременный запой (ибо даже бывалому пьянице в таких случаях необходимо иметь моральное оправдание). Ведь теперь выходило, что он пьет не просто так, а с горя, незаслуженно и притом всенародно оскорбленный подлым чужаком, а такой запой выглядит в глазах пьяницы как нечто уже вполне законное и, кроме того, вызывает сочувствие в глазах окружающих, особенно если этот пьяница живет в деревне. Как только зловещий огонь, горевший в его душе, немного ослабевал, Тимофей вливал в себя новую порцию жгучей валюхиной самогонки. И все поглядывал, поглядывал в окно, представляя, как отправится к бабке и вломит обидчику, вот только подкрепится немного перед выходом…
Страшный двухнедельный запой, закончившийся вместе с деньгами, не прошел для охотника даром: что-то повредилось там, в его большой лысоватой голове, где и прежде было не совсем в порядке. Еще накануне, в последние дни запоя, ненадолго приходя в себя между провалами сна, Тимофей порой не сразу мог вспомнить, кто он такой, где находится, какой на дворе год. Помнил только одно: ненавистную физиономию Жеребилова…
Единственной относительно ценной вещью в доме охотника, до сей поры не пропитой им, был старый телевизор «Циркон», стоявший на тумбочке возле софы. «Циркон» приходился родственником бабкиному «Сапфиру», поскольку выпущен был на том же Турском электромеханическом заводе, ныне почившем в бозе, как и большинство его советских собратьев. Достался он Тимофею от покойных родителей, которые купили его, долго откладывая с получки, еще в горбачевские времена. Пропить телевизор было несколько затруднительно, ибо он уже много лет как не работал. В конце девяностых «Циркон» сначала оглох, а затем и ослеп и с того дня стоял на тумбе мертвым ящиком, включенным, однако же, в сеть – в надежде на то, что однажды он все-таки заработает, как уже случалось в прежнюю пору, когда хороший удар мог на время привести его в чувство. Лет десять назад, когда Тимофей был покрепче, да и пил поменьше, он отвез его в Жахов, в ремонт – тесть, тогда еще живой, подсобил с машиной. Толстый ремонтник вылупил на него глаза.
– Что? Вот это? Ты в каком музее его откопал?
– Починишь? – хмуро спросил Тимофей.
– Ну нет, – ухмыльнулся гад. – Неси-ка ты его, дядя, на свалку. На твое счастье, она здесь недалеко.
Тимофей забрал телевизор и отнес в машину, а потом обратно на тумбочку поставил – еще он добро на свалку не выносил. Ушлый попался гад, просто денег побольше слупить хотел…
«Потом, в другой ремонт отвезу, – договорился с собой Тимофей. – С оказией». Договорился, но понемногу забыл об этом и больше не вспоминал. Но каждое утро, прочухавшись с перепоя, шарахал по ящику кулаком – авось заработает? Это шараханье постепенно обратилось для него в ритуал, так что место, на которое опускался кулак, со временем стало светлее остального корпуса.
Пару лет назад Тимофей пытался продать телевизор польским археологам, тем самым, что позднее послужили причиной бегства машиного отца. Эти поляки, как и вообще все иностранцы, перебывавшие в Чекалине, в ту пору привлекали к себе здесь всеобщее внимание. Одни – таких было меньшинство – ненавидели их, как незваных гостей и просто чужаков, другие, напротив, безотчетно тянулись к ним, желая приобщиться к той тайне, какую всегда составляет для нас всякая иная культура. Тимофей же, одинаково равнодушный и к тайнам, и к политике, старался извлечь из интервентов сугубо материальную выгоду. Каждую субботу поляки устраивали в своем лагере на задворках музея шумные вечеринки у костра, куда, в целях поддержания добрососедства, приглашали местных. Тимофей, в числе еще нескольких чекалинских пьяниц, этим приглашением охотно пользовался. К столу было принято что-нибудь приносить, и Тимофей, стыдясь отстать от товарищей, покупал чекушечку – чтоб не совсем уж с пустыми руками. Чекушечку, конечно, было жалко, однако вложение это с выгодой окупалось, ибо у поляков она оборачивалась реками пива, недорогого вина и иных, более крепких напитков. Но такое раздолье бывало лишь по субботам, а что прикажете делать человеку во все остальное время? Как-то раз, почуяв знакомое жжение в груди, но не имея денег даже и на чекушечку, Тимофей решился на отчаянный поступок. Поглядев на милый сердцу «Циркон», с белесой отметиной от кулака на корпусе, охотник вздохнул и выдернул шнур из розетки. «Как ни тяжело родину продавать, а делать нечего» – подумал он виновато и понес телевизор к полякам.
Встретивший его студент, двухметровый Стани́слав, сонно почесал за ухом.
– Для че́го? – кивнул он на телевизор.
– Продаю. Каналы будете разные смотреть, по-русски учиться. Хорошая вещь, только починить немного.
Увидев непонимание на лице поляка, Тимофей шепнул:
– За бутылку отдам.
Стани́слав, плохо говоривший по-русски, и правда не понимал, а когда понял, расхохотался.
– А, нет, нет! Выпить? Мы просто так… Заходи! Подарок не надо!
Поляки действительно угостили его даром и до того угостили, что охотник, который давно уже пьянел от первой рюмки, еле от них выполз. Телевизор он в благодарность оставил на столе рядом с вагончиками. Но, вернувшись домой и в блаженном отяжелении рухнув на софу, Тимофей, над которым уже закружились алкогольные вертолеты, вдруг передумал. Сделав над собой нечеловеческое усилие, он встал, натянул башмаки и потащился обратно в лагерь поляков. Там уже все спали, и только одинокая деревенская дворняга потрошила пакет с объедками и костями. С трудом удерживая равновесие, Тимофей сгреб телевизор и понес домой, что в его состоянии было почти подвигом. «Чего добру пропадать» – бормотал он дорогой и, с приключениями добравшись до своей халупы, водрузил многострадальный ящик на прежнее место.
С этим-то телевизором и было связано то чудесное событие, о котором сообщалось выше. Событие это произошло в ту самую минуту, когда «Иосиф Сталин», фыркая и урча, проползал мимо дома охотника. От сильнейшего сотрясения, производимого танком, где-то в недрах «Циркона» замкнулся контакт, и на экране вспыхнула картинка. Изображение было немым, но сама эта вспышка и последовавшее за ней мелькание кадров произвели на Тимофея мистическое воздействие. Одолев похмельную бурю внутри, он сел на постели и завороженно уставился на экран.
Повторяли уже знакомый читателю сюжет из Турска, дополненный свежими, утренними кадрами. В голубых, а вернее, серых, выцветших глазах Тимофея отражались сполохи очередей, огни пожаров и качание красных флагов на крышах домов, слабо освещенных немногими уцелевшими фонарями. Вчерашний студент с тубусом на плече воскрес, чтобы снова пасть от укола снайперской пули; снова бежали санитары с носилками, снова постреливал пулеметчик, засевший в башенке-ротонде над зданием городской Думы. Из снятого уже утром, на рассвете, показали мятежников в хаки, размахивающих флагом на крыше захваченного полицейского броневика. Эти вездесущие красные флаги почему-то особенно сильно подействовали на охотника.
Прежде всего, Тимофей не понимал, в каком времени находится: в том, когда телевизор еще работал (то есть, предположительно, еще советском), или в каком-то параллельном, когда «Циркон» не ломался вовсе и верой и правдой служил ему последние десять лет. Оттого и кадры, мелькающие на экране, не укладывались в его сознании ни в какие исторические рамки. Что это: августовский путч? Штурм Верховного Совета? Введение советских танков в Будапешт? Все эти события, смешавшись с кадрами репортажа, спрессовались в его голове в какое-то сверхвремя, в котором одновременно существовали и Перестройка, и Ленин с большевиками, и взятие Берлина, и ненавистные буржуи в Москве, которых давно уже пора было поднять на вилы. На большевиках Тимофей и остановился. Мало-помалу в его воспаленном мозгу сложилась готовая картина: пока он спал, страну охватила Социалистическая Революция…
– Так их, гадов! Так! – прохрипел Тимофей, вскочил и, запутавшись в одеяле, грохнулся с софы.
Первым делом он бросился к пустым бутылкам на столе, убедился, что они действительно пусты, и обрушил их торжественным взмахом руки (ибо охотника вдруг объяло буйное вдохновение, желание крушить что-нибудь, опрокидывать и ломать, как это делали герои турского репортажа). Затем схватил стоявшее в углу ружье, не потрудившись узнать, заряжено ли оно, сунул ноги в ботинки и выскочил наружу.
Для delirium tremens, который в просторечии ласково именуют белой горячкой, характерны не только самые неожиданные выводы, но и весьма экстравагантные решения. Ибо, уверившись в том, что страна охвачена революцией, Тимофей немедленно захотел в ней участвовать.
План охотника был конгениально прост. Для начала нужно было раздобыть спиртного. Вывод, если вдуматься, вполне разумный: во-первых, любой участник революции имел законное право на поллитру, а во-вторых, нутро Тимофея ходило ходуном, и без срочного подкрепления боец из него оказался бы неважный. Для этого и требовалось ружье, ведь было очевидно, что даром бутылку ему никто не даст (деньги же закончились еще третьего дня).
На улице охотника ждало новое потрясение: недалеко от его калитки стоял, испуская едкие выхлопы, здоровенный, прекрасный, как мавзолей, танк «Иосиф Сталин». Пока Тимофей смотрел репортаж, покровцы успели прокатиться до магазина и вернуться сюда, на перекресток Ленина и Рябиновой. На броне сидели двое танкистов, один в черном расстегнутом шлемофоне, бравый, высокий, с круглой деревенскою рожей, другой пониже, простоволосый, до странности, несколько чрезмерной даже для такой сложной галлюцинации, похожий на первого лицом. То были Максимка и Валик: разложив на башне карту района, они выясняли, как проехать к ближайшей заправке.
Этот танк, неожиданно выросший посреди улицы, серп и молот на его башне, надпись «На Москву!» и близнецы-танкисты окончательно сразили охотника. Оборвав последние путы, связывающие его с реальностью, сознание Тимофея радостно полетело в сияющую пропасть безумия.
– Здоров, братцы! – крикнул он восхищенно. – Неужто революция началась?
– Она самая, дядя, – нехотя бросил Максимка.
– А Кремль? Кремль взяли уже?
– А то! – подтвердил Валик.
Тимофея вытянулся по струнке и отдал честь.
– Служу Советскому Союзу!
– Вольно, – отмахнулся Валик и снова обратился к карте.
Тимофей поговорил бы с ними еще (ему ужасно хотелось с ними поговорить!), но душа его невыразимо страдала, и он не мог больше терпеть. Еще раз окинув танк восхищенным взглядом, он махнул на прощанье двустволкой и бросился к магазину.
За углом ему встретилась пожилая соседка, в теплой кофте, наброшенной на халат, и тапочках на босу ногу. В руке она несла мертвого петуха без головы. Соседка эта принадлежала к армии советчиков, которые подсказывали Тимофею, как лечить разбитую челюсть. В ее рецепт входили капли нашатыря и мелко порубленный чеснок, который следовало настаивать на обычном медицинском спирту. Все ингредиенты она любезно предоставила сама, но челюсть от этого зелья разболелась еще сильнее.
– Куда ты с ружьем-то, Тимош? – ахнула соседка.
– Молчи, дура, молчи! – гаркнул Тимофей, грозно качнул кулаком и, спотыкаясь, пронесся мимо.
Тучи тем временем надвинулись еще ниже, чуть не на самые крыши. Дохнуло влажностью, посыпался мелкий дождь.
Однако добыть в магазине заветную поллитру охотнику, увы, не удалось. Продавщица Нюрка, смазливая щебетунья, с которой Тимофей когда-то пробовал флиртовать, была почему-то напугана и стояла не позади прилавка, а перед ним, разглядывая опустошенные полки. Увидев Тимофея с ружьем, она еще больше испугалась и попятилась к прилавку. Охотник не заметил разгрома на полках, не заметил и ужаса в глазах Нюрки и сразу, не понимая, что делает, наставил на нее ружье.
– Нюра… Нюра… – лепетал он, задыхаясь. – Давай поскорее… Деньги завтра…
Продавщица, дрожа, опустилась на колени.
– Не убивай, Тимофей Сергеич! Покровские все забрали! На танке!
– Не смей! – потемнев лицом, зарычал Тимофей. – Не смей клеветать на советскую власть!
И ударил потаскуху прикладом по голове, чтоб неповадно было языком трепать. Нюрку спасло единственно то, что руки у него тряслись – удар пришелся по касательной и только свез ей кожу на темени. Обливаясь кровью, продавщица заползала у него в ногах, умоляя не убивать. Но Тимофей уже потерял к ней интерес. Он обшарил пространство за прилавком и не обнаружил там ничего спиртного. Покровцы действительно забрали всю выпивку подчистую – благо, трюмы танка в отсутствие боекомплекта были достаточно вместительны. Оттолкнув воющую бабу ногой, охотник выбежал из магазина, стремительно закипая священной революционной яростью.
– Ты… Мою родину… За копейку продать… – слетали с его губ бессмысленные слова. – Ты!..
Меж тем душа Тимофея требовала водки, и он бросился дальше на ее поиски. На другом конце Чекалина, у церкви, находился еще один магазин, побольше, но туда охотник, по ощущению, мог не добежать – сердце его заходилось в бешеной скачке, и временами что-то страшное, холодное, липкое сжимало его в своих пальцах, вот-вот раздавит… Была еще рюмочная у завода, но та, во-первых, работала спорадически (хозяин ее, бывший заводской повар, который от жадности сам стоял на розливе, тоже периодически запивал), а во-вторых, открывалась не раньше обеда. И Тимофей подался туда, куда еще чувствовал себя способным добежать – к самогонщику Валюхе.
«Ты… Ты!..» – продолжал он порыкивать на бегу. А не то срывался на хохот и грозил кому-то невидимому кулаком, с удалым и бессмысленным выражением на лице. Дождь усилился, мокрые волосы прилипли к его голове, бледная лысина глянцевито отсвечивала.
Здесь-то, на полдороге к самогонщику Валюхе, и случилось то, ради чего провидение выдернуло Тимофея из его постели.
Вдруг из-за угла навстречу ему вышел чернявый хлыщ в камуфляжной куртке, вышел – и сразу не понравился Тимофею. Было в этом хлыще что-то смутно знакомое и в то же время подозрительное: лицом как будто наш, но чернявый и смуглый, как цыган, и форма на нем по виду заграничная… Нужно было непременно дознаться, что к чему, а то мало ли, какая дрянь по деревне шляется – время-то революционное! Тимофей грузно остановился, не сразу обретя равновесие после трудного забега.
– Стой! – взревел он, вскидывая ружье. – Ну-ка признавайся: ты наш или ихний?
Челюсть его дрожала от бешенства и одышки, по лицу стекала вода.
– Вроде наш, – растерянно ответил Герман.
Тимофей вылетел на него так неожиданно, что он не успел ничего толком сообразить. Он был настолько ошеломлен, что даже не сразу узнал охотника, с которым когда-то, в день своего знакомства с Машей, недолго говорил на раскопе. Впрочем, узнать его было трудно – до того невменяемый был у него вид.
Но тут, Герману на беду, сознание охотника прояснилось. «Да он же из этих!» – догадался он вдруг и вспомнил встречу своей нижней челюсти с жеребиловским кулаком.
– Врешь, мерзавец! – возопил Тимофей.
И, задыхаясь от такой неслыханной лжи, спустил курок.
Была у Германа в этот день еще одна неудача: ружье оказалось заряженным.
Приволакивая за собой сизый пороховой дымок, Тимофей затрусил дальше. Подстреленный гад еще перебирал ногами, пытаясь убежать, уползти от смерти, засевшей у него в груди, но Тимофей уже забыл о случившемся, как забыл покровцев и танк, как забыл прибитую Нюрку, в своем бессмертном забеге туда – к первоисточнику Мировой Революции…