Мужики тем временем сидели в комнате, дожидаясь Бобышева, который ходил по двору и громко говорил по телефону. Бубнеж его раздавался то в отдалении, под яблоней, то под самыми окнами, накатывая на стену подобно прибою; судя по тембру и интонации, говорил он с конторским начальством. Однако выехать к Салтовскому кряжу, на что рассчитывал Герман, команде было не суждено. После довольно долгой отлучки, успевшей насторожить мужиков, Бобышев ворвался в дом, неся впереди, как знамя, громоздкое, распирающее его до треска всех швов непечатное слово, влетевшее в комнату задолго до него самого. Более мягкие, одомашненные формы этого слова, такие, например, как «абзац» или «трындец», общеизвестны и выражают, в зависимости от обстоятельств, крайнюю степень негодования, досады или растерянности.

Вбежав, Бобышев споткнулся о порог, прополз немного на коленях, роняя капли пота (заметим, не в самый жаркий день), поднялся и объявил, порывисто озирая своих оставшихся подчиненных:

– Контора лопнула!!!

Известие это входило в некоторое противоречие с самой беззаботной улыбкой, которая сияла на его круглом лице. Все четверо повскакивали со своих мест.

– Как лопнула? Когда? – ахнул Жеребилов.

– Вчера вечером! Только что Володин звонил… Загрецкий, сука, Загрецкий! Сбежал на Кипр со всеми деньгами! Воспользовался моментом, сволочь! – радостно, как бы восхищаясь удальством Загрецкого, рассказывал Бобышев. – То-то мне рожа его никогда не нравилась! Да ты помнишь его, Володя! Слащавый такой, как баба! С бантом! В бухгалтерии сидел, когда мы зарплату в прошлый раз получали! Ну? С бантом!

Он, как мог, изобразил руками бант, а вернее, пышный шейный платок.

– Нет, не помню, – Володя печально повел головой.

Табунщиков надвинулся из угла:

– Какой еще Загрецкий?

– Какой-какой! Финдиректор! – Бобышев поглядел на него, удивляясь, что можно не знать Загрецкого. – Там целая история… Оказывается, он с прошлого года через Контору деньги отмывал, и немаленькие! На пляже теперь загорает, в Фамагусте. Под турецким флагом!

Он схватил со стола миску с лущеным арахисом и принялся забрасывать орешки в рот, весело подмигивая остальным.

– А Контора наша теперь – тю-тю! Там сейчас эти всё опечатали… Как их… Рыцари меча и орала!

Факту опечатывания Конторы он тоже был как будто рад и по виду страшно жалел, что не может увидеть это собственными глазами.

Все, еще не веря, переглядывались – убитые, ошеломленные… Жеребилов тяжело, как срубленный дуб, опустился на стул.

– Господи… Что же я теперь домой-то привезу? Чем семью кормить?

– Да, теперь с работой будет туговато. Ну ничего, братцы, главное – зиму пережить! – челюсть шефа бойко вращалась, перемалывая орешки. – Эх, зря мы в этом году дачу картошкой не засадили! Какая-никакая подмога была бы. Почем сейчас в Пролетарском картошка, Василий Тарасович? У вас ведь картофельный край. По тридцать пять, небось?

– По тридцать пять – это если мешок, – глухо отозвался Жеребилов. – А на килограммы дороже.

– Тридцать пять – скажите пожалуйста!

Но Бобышев уже не выдерживал роли – на лице его против воли снова засияла дурацкая улыбка.

– Пляши, дядя Саша! Пляши! – велел он Табунщикову, который тяжко сопел, выпуская из ноздрей маленькие огненные струи.

– Чего – пляши? – набычился тот. – Сбрендил, что ли? Чего лыбу-то давишь?

– А то! А то, товарищи дорогие, что еще вчера все наши зарплаты были перечислены – вот! на эту!! карточку!!! – и он выхватил из заднего кармана скользкий от пота темно-зеленый банковский пластик. – Володин подстраховался, на всякий случай! Сразу, как стрельба началась!

– А!!! – завопили все.

– Да еще и с надбавками! По зимнему тарифу! – кричал Бобышев, потрясая карточкой. – Это я! Я выбил для всех за сверхурочные!

Тут началось даже не ликование, а настоящий ведьминский шабаш. Все кричали, топали, обнимались, лупили друг друга кулачищами по спине. Бобышев плясал в обнимку с Табунщиковым, Жеребилов с Юрой, Володя с пакетом хазарских костей.

– То-то, я смотрю, из него улыбочка прет! – смеялся Табунщиков. – Ну, думаю, сбрендил шеф, не иначе!

– А «Археобус»?.. – вспомнил вдруг ошалелый от радости Юра. – «Археобус» что – нам достанется?

– Куда! – весело нахмурился шеф. – Отвезем и сдадим со всем барахлом! Как только в Турске уляжется. Нечего нам карму портить, правда, Володя?

– Правда! Правда! – кричал Володя, лупя уже несколько успокоившегося Жеребилова. – Особенно матрасы! Матрасы нужно сдать! Видеть их уже не могу!

– Точно! – согласился Юра. – Матрасы в первую очередь! Прямо и сгрузить их под ноги Пастернаку!

– Эх, Пастернака жалко, – сказал Жеребилов. – Куда же он теперь? Тридцать лет в этом подвале просидел! Сколько пикетов одних перекрасил…

– Ничего! Этот не пропадет! – заверил Бобышев. – Для него подвал всегда найдется!

– Так это спешить! Спешить надо, Андрюха! – вдруг испугавшись, воскликнул Табунщиков. – Сам понимаешь, банкоматы могут отключить или еще чего-нибудь. Все что угодно может случиться!

– Согласен! Сейчас быстро собираемся – и рвем. Ближайший банкомат в Жахове, это минут сорок езды отсюда. А потом – домой!

– Домой! Домой! – все разом подхватили священное слово.

– Господи, домой! Домой, – с мукой бормотал Жеребилов, бросая вещи в дорожную сумку.

– Домой! Домой! – рычал воинственно Юра, хватая с полки туалетные принадлежности.

– Домой… Домой… – блаженно шептал Володя, отыскивая глазами свою книжечку с золотым обрезом.

Тут в прихожей мелко постучали в окно. Звук был такой, словно кто-то скребся, не решаясь заявить о себе в полную силу. Бобышев выглянул и увидел немого, который царапался в стекло своей птичьей лапкой. Он, очевидно, только что прибежал с каким-то важным известием: рот его был разинут, хватая воздух, в вытаращенных глазах стояла паника.

– Черт, калитку забыли закрыть… Володя, пойди узнай, что ему нужно. Неужто чекалинские опять куролесят?

Но немой уже сам увидел Володю в окно и принялся что-то быстро и путано объяснять жестами, показывая в сторону улицы. Володя вышел в прихожую, и улыбка, с которой он покинул общую суматоху, медленно сошла с его лица.

– Что? – прошептал он горестно. – Быть не может… Где?