Вечером в Чекалине внезапно выключили свет, и их последний вечер здесь проходил во мраке, при завываниях ветра, который не шутя проверял на прочность крышу и стены машиного дома. Нигде вокруг, даже вдали, на трассе, не было видно ни огонька. Это невольно наводило на мысль, едва ли верную, но неизбежную в свете турских событий, что в соседнем Жахове, откуда в Чекалин поступало электричество, тоже грянула революция. Однако Герман и Маша, поглощенные сборами, а еще больше мыслями о завтрашнем дне, не пытались выяснить, так ли это. И потом, теперь, когда Великий поход был, наконец, так близок, внешние события, будь то жаховские или московские, почти перестали их интересовать. Даже если бы революция вдруг охватила весь земной шар, весть об этом только подстегнула бы их обоих. Все швартовы были уже отданы и сердце рвалось на свободу, в степи, прочь из этого мраком охваченного мира.
По всему дому горели свечи, стоящие где в подсвечниках, а где просто на блюдце, в лужицах подтаявшего воска. В сущности, свет нужен был только в некоторых комнатах и явно в меньшем количестве, но Ната рассудила иначе. Когда в доме вдруг погасло электричество и такая же тьма воцарилась по всей округе за окном, она зажгла свечи на кухне, в прихожей и кабинете машиного отца и как будто удовлетворилась этим, но потом задумалась, блеснула глазами и распечатала еще одну коробку свечей. В порыве какого-то не то вдохновения, не то просто веселого буйства она принялась зажигать их одну за другой и ставить на полках, подоконниках и шкафах, даже там, куда сегодня совсем не заглядывали. Повсюду дрожали на сквозняке десятки огней, и все комнаты, в том числе и пустующие, были полны блуждающих теней. Минутами это вызывало у всех троих ощущение некоторой нереальности происходящего и в то же время придавало вечеру необычайную торжественность.
Едва Герман вошел, как попал в настоящий маленький ураган, поднятый суетящейся Машей. Центром его была прихожая, где стоял ее рюкзак и лежала сложенная в аккуратные стопки одежда; здесь же возвышалась груда снаряжения ее отца. Собирая вещи, Маша вихрем носилась по комнатам; как это часто бывает в такие моменты, многие нужные предметы оказывались не там, где им следовало находиться, и никак не откликались на ее призыв. Она была взвинчена и серьезна, поминутно сверялась со списком, наспех составленным на бумажке, поминутно же вносила в него правку (так что список этот наконец, кругом исчерканный, стал совершенно нечитаем), отвергала одни, уже отобранные вещи и искала им на замену другие, более подходящие.
– Свитер мой положила? С горлом? – пробегая, кричала она матери.
– И выстирала, и выгладила, и положила! – весело отвечала Ната.
– А ножницы? Не те, не те! – Маша нервно показывала куда-то. – Большие!
– И ножницы!
Ната с самого начала присутствовала при сборах и принимала в них посильное участие. Несмотря на то что скоро ей предстояло надолго, может быть, навсегда проститься с дочерью, к вечеру ее настроение изменилось к лучшему; что-то светлое, даже благостное появилось в ее лице. Дух странничества, по-видимому, захватил и ее, но если в Маше подготовка отзывалась нервозностью и беготней, то в Нате – как бы тихим сиянием, так, будто именно ей завтра предстояло отправиться в кругосветное путешествие.
– Это куда ж вы? Сразу в Америку? – поинтересовалась она, лукаво поглядев на Германа.
Видно, ей уже было что-то известно – по крайней мере, в виде догадки. Герман переглянулся с Машей, но та решительно повела головой: нет, не говорила. Удивляться, впрочем, не приходилось: за эти полтора месяца Ната, конечно, могла слышать обрывки их разговоров о Великом походе и составить себе общее представление об их планах.
– Нет, сначала на Урал, к дяде моему, – хмуро-уклончиво ответил Герман. – А там по обстоятельствам…
Но вместе с тем радостным оживлением, которое владело Натой, в ней проглядывало еще какое-то крохотное смятеньице, которому она долго не давала воли. Наконец, после некоторой борьбы с собой она спросила с виноватой улыбкой:
– Дети, а вы не будете меня презирать, если я немножечко выпью?
Маша недобро посмотрела на мать. Но Герман вступился – взглядом попросил ее быть снисходительнее.
– Не будем, Ната, не будем, – ответил он за двоих.
Ната мигом упорхнула и вернулась со стаканом чего-то прозрачного, от которого разливался вокруг крепкий лимонный дух. Спиртное она давно уже не хранила на кухне, а прятала его, и притом весьма искусно, в различных тайниках, во избежание актов вандализма со стороны Маши, которая имела досадную привычку выливать в раковину найденные бутылки. Несколько раз в течение вечера Ната тихонько исчезала и возвращалась все больше навеселе, при молчаливом соучастии Германа, отвлекавшего внимание Маши.
Дом между тем продолжал наполняться топотом, криками и суетой. Все дверцы были распахнуты, все ящики выдвинуты, всюду шлейфом стояла пыль. При этом случались приятные и неожиданные находки: предметы, давно считавшиеся утраченными, вдруг являлись на свет. Тут была найдена серебряная сережка Наты, старинная, витая, с маленьким розовым турмалином, здесь – детская флейта Маши, деревянная, сложного устройства, с каким-то хитрым немецким приспособлением, подаренная заезжим родственником лет восемь тому назад, там – наручные часы (еще идущие!) беглого отца семейства, тоже чей-то подарок, которые он почему-то не любил и всё норовил засунуть куда-нибудь подальше.
Пока Маша носилась по дому, Герман произвел ревизию вещей, собранных ею в поход. Больше половины из них он забраковал, несмотря на возмущенные протесты с ее стороны: всей этой необъятной груды хватило бы на три больших туристических рюкзака. В конце концов Маша покорилась и насупившись наблюдала за отбором, но все равно то и дело срывалась в поисках «очень-очень нужной» вещи. Время от времени вспархивала и Ната.
– А фен? Фен возьмете? – спрашивала она, заглядывая с робкой улыбкой.
– Нет, Ната, – вздыхал Герман. – Не возьмем.
Он также внимательно осмотрел снаряжение. Маша свалила в кучу все, что нашла, включая карабины и ледорубы, но Герман отобрал лишь самое необходимое. Посидев над кучей, он оставил только югославскую палатку, два теплых пуховых спальника, примус, подвесной фонарь, легкую и прочную походную посуду.
…Возбуждение росло, крепчало в воздухе. Огоньки свечей склонялись в разные стороны, колеблемые то сквозняком, то порывами ветра, который поднимала на бегу суетившаяся Маша. За окном молчал притихший Чекалин, страшный и одновременно праздничный, как в морозную новогоднюю ночь. Что-то ворочалось в нем, ревело, шумно рвалось на части – это воздушные рати хозяйничали во мраке опустевших садов. Недалеко, через улицу, в окне вдруг загорелся свет, но одинокий, единственный на всю округу – там заработал, чуть слышно гудя, бензиновый генератор.
Ната долго пропадала где-то, а потом вплыла на кухню с бутылкой красного вина в руках. Она глядела на нее с выражением близорукой растерянности, словно пыталась прочитать что-то очень мелкое на этикетке.
– Вот, – объявила она, горестно улыбнувшись. – В кладовой нашла, в ящике с опилками. Мы ее бог весть когда припрятали, хотели на твое совершеннолетие выпить. Я и забыла про нее совсем. Старое вино, шестнадцать лет… В год твоего рождения купили.
Она постояла над бутылкой в печальном раздумье, потом достала бокал, штопор и принялась вывинчивать пробку.
– По-моему, тебе уже хватит, – грозно сказала Маша.
Она шагнула к столу, чтобы отнять бутылку, но Ната вдруг стремительно обернулась.
– Стой! – крикнула она, подняв указательный палец.
Затем ловко выхватила пробку, взяла из шкафчика еще два бокала и мигом наполнила их один за другим.
– Вот! Выпейте! Выпейте, дети! – она почти силой всучила им бокалы. – Вы ведь вернетесь, правда? То есть… когда-нибудь? Я буду вас ждать. И этим буду жива!
Ее вдруг охватил болезненный восторг, в глазах ее заплясали безумные огоньки. Маша и Герман переглянулись и, невольно уступая, выпили вина.
– Вам, конечно, будет нелегко, особенно в первое время, – держа их за руки, торжественно говорила Ната. – Но потом все будет хорошо, я это точно знаю! Главное – идите. И все, все будет хорошо!
– Пейте! Пейте еще! – она снова наполнила бокалы.
Настроение ее отчасти передалось Маше и Герману. Ненадолго все трое как будто сошли с ума… Ната кружила их в танце, отчего вино в бокалах расплескивалось, но на это никто не обращал внимания. Маша фыркала, ошалело поглядывая на Германа и на мать, и изредка неумело пригубляла из бокала. Герман тоже пил, смеялся над их неловким танцем и давал себя кружить, догадываясь, однако, чем это уже скоро может закончиться.
– Да, дети, я буду вас ждать, и это будет моя работа! Я уж два года на этой работе, мне не привыкать, но я только сейчас понимаю – я не того ждала! Зачем ждать того, кто никогда не вернется? А он не вернется, вы это знаете, правда? Ведь правда? – она с виноватой улыбкой посмотрела на них, как бы извиняясь за все свои прежние заблуждения. – Но вас, дети – вас я буду ждать по-другому! Я здесь все перестрою, все изменю и все-все подготовлю к вашему возвращению! Вы не узнаете этот дом, обещаю! И сад не узнаете тоже, и меня! И тогда уж заживем все вместе, втроем, и уже прочно и навсегда…
Она двумя большими глотками осушила бокал, в котором отражались огни десятков свечей. Но, видно, этот бокал не пошел ей впрок, потому что Ната вдруг скривилась, словно выпила что-то крепкое, всхлипнула и, мелко отмахиваясь от чего-то, выбежала из кухни. Догонять ее никто не решился.
– Ну вот, – растерянно сказала Маша. – Отметили… совершеннолетие.
Маша и Герман лежали на чердаке и слушали, как шумят листвой и постанывают деревья в саду, сгибаясь под тяжестью усилившегося ветра. Оба молчали, вспоминая события прошедшего дня и с волнением думая о дне предстоящем.
– Я должна тебе кое в чем признаться, – тихо сказала Маша, глядя в потолок.
Она сообщила об этом таким осторожным и виноватым голосом, что у Германа вдруг мелькнула вздорная мысль.
«Неужели успели? Быть не может!»
– В чем же? – спросил он, насторожившись.
– Я сегодня с Пашкой виделась. Это случайно вышло. Я на руины ходила, сразу после того как ты ушел. Хотела с крепостью проститься. А он там сидел – как выскочит на меня… Ну, я ему и сказала.
– Фух! А почему – признаться?
– Ты же ревнуешь. Погоди… А ты что подумал?
– Так, ничего… То-то он такой расстроенный был. Я ведь к нему тоже сегодня… зашел случайно.
– О, еще какой расстроенный! Боже, как он рыдал! Ты бы видел! Говорил, что будет любить меня всю жизнь. Что поступит в университет и выучится ради меня. Чтобы мне не было за него стыдно. И еще много другого такого же, и всё такое жалкое…
– Ничего, твой Пашка еще вырастет хорошим человеком. Ему эта разлука на пользу пойдет, вот увидишь.
– Мне кажется, мы нашим уходом что-то рушим как будто бы, – грустно сказала Маша. – Пока мы еще здесь, все стоит, а чуть отойдем и – обрушится декорация.
– Ну, может, еще не обрушится. А если так, то что ж… Не всё же нам с тобой мир подпирать.
Несмотря на все тревоги и волнения дня, скоро Маша тихо засопела на подушке, а Герман еще долго не спал, слушал громоздкую тишину ночи. Ломко, протяжно скрипели деревья в саду. Дом гудел и потрескивал как корабль, плывущий сквозь вязкую гущу мрака. Совсем скоро этот корабль должен был опустеть, и только Ната, одинокий капитан, будет бродить по безлюдным палубам и каютам. На дощатом полу изредка возникали тусклые блики – это луна ненадолго прорывалась сквозь облака. Во все остальное время дом – и само мироздание – засасывало мглою, и туда же, в эту бездну, убегало робеющее сердце…
Выступили они рано, в восьмом часу, когда солнце, дрожа и вспухая, едва показалось над линией горизонта. К утру небо, промытое ночным шквалом, очистилось до самой стратосферы, до запредельной, головокружительной синевы. Вдали, на пологом холме за рекой, заманчиво посверкивали росы. Блистали окна в далеких софьинских домах и там же распускался голубоватый, тонкий, как пушинка одуванчика, дымок над трубою крошечной халупы.
Переход условной границы, отделяющей их от Великой степи, переход, который еще недавно представлялся им обоим чем-то необыкновенным и торжественным, совершился очень просто: гулко простукали под ногами мостки, переброшенные через речку – вот и закончился Чекалин. Маша оглянулась без всякого сожаления и – пошла себе дальше, встряхнув за спиною рюкзак, будто не прожила здесь все свои шестнадцать лет. Нату они не застали, она еще вечером пошла продолжать свой печальный кутеж к соседке.
На рассвете ветер заметно ослабел, а затем и вовсе перешел в легкое дуновение, и тишина установилась такая, будто у обоих разом заложило уши. Нарушать ее не хотелось, и долгое время они шли молча, шумно вдыхая стылый, тяжелый от влаги утренний воздух. Иногда Маша без слов указывала Герману на что-нибудь интересное – небольшое степное болотце с прозрачной водой, изумительно яркий, огненный куст бересклета, громадный сине-зеленый валун, оставленный здесь недавно, в конце позапрошлой эры, проползающим ледником. Герман из вежливости кивал, и, постояв немного, они продолжали путь.
Ботинки скоро намокли, поникшая трава на склонах гасла под ногами, осыпаясь блестками росы.
Они увидели его примерно через час, поднявшись на косогор. Салтовский кряж тянулся впереди длинной узкой полосой, примерно одинаковой по высоте на всем своем протяжении, кроме нескольких возвышенностей в центральной части. Сквозь воздушную перспективу призрачно проступали дремучие, поросшие лесом пади и мучнисто-белые, как тальк, шероховатые меловые скалы. Это была миниатюрная версия горного хребта, игрушечный Кавказ или Гималаи, которые какой-нибудь великан запросто мог бы унести под мышкой. Но даже и такой, не вполне настоящий с великанской точки зрения, кряж все равно завораживал взгляд. Причиной тому была оптическая иллюзия, вызванная белым цветом скал, из-за которого невысокие, но мнимо-заснеженные вершины выглядели как весьма отдаленные и величественные горные пики. По склону Медвежьей, высшей точки гряды, стекала в распадок тонкая, почти неразличимая издали струйка одноименного ручья. Там, на этой вершине, Герман стоял не раз. Воспоминание об этих восхождениях вызвало радостный толчок в его груди, и сейчас, увидев ее снова, он тотчас решил: вот там-то они и перевалят через кряж.
Солнце уже достаточно поднялось, и вся местность, видная с косогора, ослепительно играла светом. Блестели далекие подтопленные низины, чешуйчато сверкала речка, продернутая среди узких обрывистых берегов. Насыщенный паром воздух был плотен, белёс и бродил над равниной густым трепещущим облаком.
Когда они смотрели на степь из Чекалина, пространство, лежащее за рекой, казалось им нетронутым цивилизацией, так что мнилось: чуть только отойдешь подальше – и увидишь в траве отпечатки копыт тамерлановой конницы. Но действительность подвела и здесь, как подводит почти всюду. Вскоре им начали попадаться следы этой самой цивилизации, и притом, увы, в самых грубых ее формах – ржавые бочки с полустертым названием известной нефтяной компании, торчащие из высоких зарослей кипрея и осота, какие-то бурые железки неясного происхождения, кучи перекопанной земли, снова бочки… На одной поляне бочек было так много, что земля вокруг, пропитанная ржавчиной и химикатами, ничего не родила. Промелькнула в траве заброшенная узкоколейка, затем еще одна, с рельсами странного красноватого оттенка (она вела в никуда, обрываясь на краю заболоченного оврага). Как остов динозавра, выглядывала из бурьяна старинная носовая решетка паровоза, под которой скользили, играя в догонялки, маленькие юркие ящерицы.
…Сон на глазах разваливался, стремительно теряя свою правдоподобность. Воображение Германа всячески изворачивалось, стараясь оправдать или хотя бы сгладить его нелепости, но они продолжали нарастать. Так, совсем уж глупо смотрелся киоск, в котором высокий равнодушный кавказец торговал плюшевыми медведями трех или четырех цветов (и Герман поймал-таки себя на мысли, что нужно купить Маше медведя, иначе наверняка обидится). Затем и само сновидение, как бы устав сочинять самое себя, начало осыпаться и трескаться по швам. Медленно отделились от земли и воспарили в воздух кусты, холмы оплывали и зыбко наслаивались друг на друга, как картинки в калейдоскопе. Еще чуть-чуть, и сон растаял бы и сменился другим, но почти сверхъестественным усилием Герман сумел удержать его от распада. Это усилие дорого стоило Герману, но он чувствовал, что непременно должен смотреть его дальше, иначе случится что-то страшное. От усилия швы сна снова сошлись, и мгновенно исчезли все нелепости (главное – киоск с его совершенно ненужными медведями). Снова встал на место Салтовский кряж и зазвучала звонкая песнь кузнечика в траве. Но вместе с тем сновидение стало как будто тревожнее, и разом ушла из него прежняя легкокрылая безмятежность.
Впереди зазмеилась тропинка, круто спускавшаяся к реке. Внизу, в тени раскидистых ив, густо нависающих над водой, стояла женщина в черной штормовке, с длинной коленчатой удочкой в руке. Увидев ее, Герман и Маша тотчас свернули на тропинку. Поддерживая друг друга на скользком склоне, они спустились и в нерешительности замерли на берегу. Женщина едва обратила на них внимание.
После некоторой заминки Герман узнал в ней свою покойную преподавательницу, Ольгу Виссарионовну Черткову, «старую большевичку», еще недавно бывшую грозой и живой притчей его факультета. Это она когда-то сказала те слова про лучших людей, запавшие ему в душу. Здесь, в реальности сна, Черткова ничуть не изменилась: тот же простой, неженственный пучок волос на затылке, то же суровое пожатие плотно сомкнутых губ; только штормовка, мужская, поношенная и весьма широкая ей в плечах, была явно наспех подобрана костюмером.
Она удила рыбу на узком песчаном мыске, недалеко вдававшемся в воду. Снасть у нее была самая незатейливая, с такой обычно рыбачат деревенские мальчишки: бамбуковая удочка с медными кольцами на стыках, жестянка с червями, старенький капроновый сачок. На земле, в раскрытом саквояже, полном мутноватой речной воды, плескалось несколько мелких карпов. Маша в этот саквояж все время украдкой заглядывала, не то считая карпов, не то порываясь выпустить их на свободу.
Вода негромко журчала на мелководье, огибая заросли камыша. Место было хорошее, удобное: и от ветра защищено, и сверху, с поля, почти не видно. Герману подумалось, что неплохо бы поставить палатку здесь, рядом с Ольгой Виссарионовной. Все это их путешествие вдруг начало представляться ему полным опасностей и угроз, а от старой преподавательницы исходило ощущение надежности и какой-то спокойной, мудрой силы, какое в детстве исходило от родителей.
Поплавок безжизненно торчал из воды, но вдруг, потянув на себя удилище, Черткова вытащила, и притом без всяких усилий, средних размеров карпа. Собратья его тревожно заерзали в саквояже – это Маша осторожно трогала их тростинкой. Тельце у карпа было обычное, рыбье, а вот глаза – кошачьи, с маленьким хитрым вертикальным зрачком. Герман эти глаза немедленно узнал, с легким подскоком вмиг затосковавшего сердца: такие же были у Рябчика, его старого кота, погибшего летом на родительской даче. Рябчик не дергался, а совершенно смирно висел на леске, с типично кошачьим, ласковым любопытством озирая горний, надводный, неведомый мир.
– Самые лучшие люди, Гера, проходят по земле незамеченными, – сказала Черткова, поглядев на него с печальной вескостью, как когда-то на защите курсовой.
– А мы незаметно, – робко подала голос Маша. – Правда же, Гера? Мы незаметно пройдем. Никто не увидит.
Маша чувствовала, что от этой женщины как будто зависит судьба их похода, и сильно тушевалась перед ней. Та чуть наморщила губы в усмешке.
– Не торопись, девочка. Мало пройти через мир незаметно, нужно еще дело свое исполнить. А так выходит, беглецы вы оба, и нету от вас миру никакой пользы.
С треском покрутив ручку катушки, она слегка подтянула леску и Рябчика на ней. Тот озорно мигал и щурился на свет.
– Нужно дело свое исполнить, – важно повторила Черткова. – А уж тогда можно и в путь. Впрочем, вам и в дороге дело всегда найдется.
– И что же нужно делать? – спросил Герман в смущении.
Он-то думал, можно идти себе без оглядки, а тут вдруг какое-то дело, и еще неизвестно, насколько оно может их задержать.
– Как что? – Черткова строго и даже несколько изумленно подняла на него глаза. – Землю копать!
– Бррр! – подскочил на удочке Рябчик, радостно подтверждая ее слова.
– Землю, Гера…
– Бррр!
– Землю…
– Бррр!
Бррр! Бррр! – жужжал телефон, ползая на полу радом с матрасом, и настойчиво показывал время: восемь часов. Сонная рука Германа дважды шлепнула мимо, отыскивая, и – попала.
В занимающемся свете бледно отливали глянцем вырезки из журналов на стенах чердака. Ветер почти успокоился, но небо с ночи совсем обложило: тучи низко стелились над горизонтом. В такую погоду не то что в Великий поход – из комнаты выходить не захочешь. В доме стоял запах горелого воска, будто в церкви после многолюдной службы, и даже дым от потухших свечей, казалось, еще не вполне рассеялся. Рядом, отвернувшись к стене, ровно и глубоко дышала спящая Маша.
Герман чувствовал что-то вроде похмелья, хотя выпил вчера всего два бокала вина. В голове были туман, смятение и растерянность. Весь прошедший вечер с его суматохой, сборами и этим пьяным хороводом на кухне, само решение о походе теперь казались ему наваждением, одним сплошным затянувшимся помрачением рассудка. Он многое отдал бы (ну скажем, руку), чтобы никуда сейчас не идти, еще много-много дней никуда не идти, а лежать вот так в полутьме и слушать дыхание Маши. Но уже нельзя было отменить, и даже отсрочить было нельзя – он знал, что не простит себе этого отречения.
Через десять минут мобильник зажужжал опять. Маша заворочалась на подушке.
– Девятый час уже, – Герман тронул ее за плечо. – Надо вставать.
А внутри – крохотная, постыдная надеждочка, что сейчас она сама воспротивится, замашет руками и скажет, что никуда ни за что не пойдет. Но нет, не воспротивилась – только сладко вытянулась всем телом.
– А может, еще часок? Поспим часок, и пойдем.
– Ты поспи, а я пойду к нашим пока загляну. Захвачу рюкзак и спрошу кое-что. У меня тут появилась одна мысль.
– Какая же? – Маша приоткрыла один глаз, не отнимая головы от подушки.
– Хочу, чтобы они подбросили нас до Салтовского кряжа. Им сегодня как раз в ту сторону.
– Разве мы не собирались идти пешком?
– А мы и пойдем. Настоящая степь все равно там начинается, а здесь так только, заброшенные поля. И потом, мне всегда хотелось оттуда начать.
– Нет, так не пойдет! – Маша рывком перевела себя в сидячее положение. – Рядовой Чеснокова, встать! Сегодня же Великий поход!
Она протерла глаза и посмотрела на него с сонным прищуром, но уже более осмысленно.
– Ладно. Ты иди, а я завтрак пока приготовлю.
Но за то короткое время, пока Герман одевался, между ними успело вырасти едва заметное отчуждение. Стряхнув с себя остатки сна, Маша тоже вспомнила вчерашний вечер и тоже ощутила подобие похмелья. Оба чувствовали себя нашкодившими детьми, чья игра слишком далеко зашла и слишком дорого обходилась – да вот хотя бы Нате, которая спала внизу тяжелым алкогольным сном…
Перед тем как Герман скрылся в люке, Маша окликнула его:
– Стой!
Она смотрела на него поверх колен одновременно с вызовом, сомнением и надеждой. Надежды, впрочем, было больше.
– Мы ведь не передумаем, правда?
Герман встряхнул плечами.
– У нас каждый день будет такая возможность. Но я почему-то уверен, что этого не случится.
– Хорошо. Только смотри, если не повезут, то через час – выходим!
– Есть, кэп!