Прямая, неподвижная фигура Маши была резко очерчена в сумраке чердака. За ее спиной тускло светился пыльный прямоугольник окна, за которым расплывчато зеленели складчатые поля заречья. С потолка на длинной цепочке свисала керосиновая лампа, недавно здесь появившаяся, с нечетким бликом на пузатом боку и черной, чуть подкопченной проволочной ручкой. Маша сидела на сундуке с покатой крышкой, в черной накидке до пят, той самой, в которой она пугала чекалинцев по ночам. Затухающий солнечный свет падал на складки ее капюшона и темную выбившуюся прядь, казавшуюся на просвет русой, почти золотистой. Вид у Маши в этой накидке был торжественный и немного средневековый. Ссадины ее, притененные капюшоном, успели поджить и схватиться бордовой коркой.

Герман сидел напротив, на краю застеленного матраса. На полу между ними выразительно чернела груда походного снаряжения. Здесь был целый туристический магазин: две палатки в чехлах, по-видимому двухместных, два больших рюкзака, с обильным такелажем креплений, стяжек и ремешков, два спальника в компрессионных мешках, примус, газовая горелка, котелок и много чего по мелочи. Эта груда была первым, что Герман увидел, когда поднялся на чердак. «Вот, даже фонарик есть» – невесело сказала Маша. Еще ничего толком не понимая, ни того, откуда взялось снаряжение, ни – почему Маша молчала о нем прежде, Герман сразу угадал, о чем сейчас пойдет разговор. И, угадав, готовился к нему, стараясь, впрочем, ничем своей готовности не выдавать.

Почти все снаряжение было подержанное и большей частью глубоко устаревшее, некоторые же предметы и вовсе просились в музей. Одна из палаток была древняя брезентовая «памирка», неудобная и непомерно тяжелая по современным меркам, эдак в полпуда весом, в плотном, тоже брезентовом чехле с полустершейся клеенчатой биркой. В таких, вероятно, жили геологи и лесорубы на заре советского освоения Сибири. Вторая заинтересовала Германа больше – он не поленился и вытащил ее из чехла. Внешне она напоминала его собственную двухместную «полусферу», но пошита была в Югославии, в конце восьмидесятых, из легкого красного и синего нейлона с глянцевым отливом. Примусом пользовались еще при царе Горохе. Рюкзак машиного отца был добротный, немецкий, из прочной капроновой ткани, но тоже доисторический, производства ГДР. Современными в этом пестром собрании вещей были только горелка и машин рюкзак, темно-синий, с оранжевым клапаном, купленный в позапрошлом году.

– Мы с ним собирались на Кавказ… Вдвоем, без мамы, только он и я. Большая такая, красивая мечта, в половину моего детства растянутая…

Маша рассказывала, отвернувшись к окну, избегая взглядом не то Германа, не то эту темной груды на полу. Может быть, поэтому голос ее звучал несколько отчужденно.

– Он хотел показать мне горы: плато Лаго-Наки, Гранитный каньон, Фишт и эти… как их… водопады Руфабго. Видишь, до сих пор все названия помню. Он там работал в молодости, изучал что-то, с хазарами связанное. Неделю над своими черепками сидел, а по выходным выбирался с товарищами в горы и все-все тропки в тех местах исходил. Признавался, что был очень счастлив тогда. И, кажется, больше, чем здесь, с нами – об этом я уже сама догадывалась… Там есть какой-то маршрут, еще в советское время проложенный, он ведет к старой обсерватории в горах. Она давно заброшена, но еще стоит среди скал и снегов, и вокруг на многие километры – ни одной души. Мы с ним хотели пройти этот маршрут, пешком, через несколько перевалов… Папе очень почему-то эта обсерватория мечталась. Он говорил, что в ясную погоду оттуда виден Эльбрус. Ночью он ярко светится при луне, и если долго смотреть в темноту, то можно увидеть, как там, за сто километров, мерцает на склоне ледник. Он очень много мне про это рассказывал – вот, как ты. И всё красиво так… Мне эти горы снились по ночам, веришь? Я потому и не наклеила сюда, – Маша кивнула на стены чердака. – Потому что так полюбила, что после даже возненавидела.

Она замолчала и посмотрела на снаряжение. Снова отвела глаза.

– Он показал мне все это в позапрошлом году, в день моего рождения, и тогда же мы договорились идти – ровно через год. Это всё старые его вещи, с которыми он раньше в горы ходил, они давно в сарае хранились, я про них и не знала. Про каждую вещь мне рассказывал, для чего она и зачем, соблазнял меня, в глаза хитро заглядывал. Я аж вся дрожала от предвкушения. Кое-что уже потом купил, специально для нашего похода… С меня был уговор – чтобы я бегала, готовилась к физическим нагрузкам. И я бегала – каждый день, три километра вокруг заповедника. Я до того дошла, что даже и пять километров бегала, только бы он во мне не сомневался. Сам он, конечно, не бегал – куда, сигареты, одышка… Только смеялся и хвалил меня очень. Ну, а потом приехала она, и все развалилось. То есть он просто сбежал от меня. Мне так и думается иногда, что он не от мамы сбежал, а от меня, от своего обещания. Хотя это глупо, конечно. Все дочки – маленькие жены. Только вот снаряжение оставил. И мечты про снежные перевалы, и слезы по ночам. Много-много ночей, и всё в слезах.

Герман тем временем пытался разобраться в устройстве примуса. Он слегка накачал воздух в колбу и повернул вентиль, проверяя, как стравливается воздух. Делал он это больше для виду – ему было неловко в этом собрании музейных экспонатов. А еще он все время соскальзывал с края матраса, на котором сидел, и прилагал немалые усилия, чтобы не показать своего неудобства. Кроме сундука да холодного пола сидеть здесь было решительно не на чем. Продолжая возиться с примусом, Герман подумал мельком, что уже хотя бы по этой причине их встречи на чердаке были обречены принять горизонтальный оборот.

– Я раньше не хотела тебе об этом говорить. И показывать тоже не хотела. Я все это уже давно в сарай отнесла, с глаз долой, и целый год туда не заглядывала. Потому что это его, понимаешь? Как будто призрак его. Но теперь уже все равно.

– За всю жизнь не ручайся, может, сходите еще, – Герман отложил примус и взял горелку. – Эти Гражины бывают очень непостоянны.

– Да уж, конечно, – вяло усмехнулась Маша.

Минутой раньше, закончив рассказ, она пристально всмотрелась в Германа, ожидая, что он скажет, и была заметно разочарована его реакцией.

– Там еще кошки есть и два ледоруба, – сказала она сухо. – Карабины всякие. Но я не стала их приносить.

– А я никогда не бывал в горах. Но очень хочу побывать.

Напряжение, нарастая, тягостно копилось в воздухе. Маша нервно теребила узелки на распущенном поясе накидки.

– Нет, вы все-таки ужасно тупы, ужасно, – наконец не выдержала она. – Вы тупы как сверчки, как тараканы какие-нибудь. Или только притворяетесь, что тупы, но тогда это еще хуже.

Она вскочила и гневно уставилась на него.

– Как ты думаешь, зачем я тебе всё это показала? – почти закричала она. – Но ведь ты знаешь! Для этого! Для этого!

И она с силой рванула форточку в оконце, за которым виднелась степь. Хлипкая форточка взвизгнула и едва не слетела с петель, стекло в ней чудом не разбилось. Внутрь ворвался и загулял по чердаку ветер, от которого Герман мигом продрог – до того он был насыщен сыростью и машиной злостью.

– Потому что мы можем идти! Прямо сейчас! Ты сам говорил, что для этого похода ничего особенного не нужно, что его можно начать в любую минуту! Это ты, ты мне говорил!

Герман неподвижно смотрел на нее. Это было ново и неприятно для него. Но он и несколько стушевался, не ожидая такого напора с ее стороны. Перед ним стояла уже не его маленькая любовница с чекалинского чердака, перед ним стояла женщина, и эта женщина, кажется, его презирала.

– Так я же и не отказываюсь, – ответил он как можно спокойнее. – Но ведь не сейчас же. То есть, не сию же минуту.

– Так я и думала, – сказала Маша потускневшим голосом и опустилась обратно на сундук.

Ветер шевелил складки ее капюшона. Она была очень хороша в эту минуту, несмотря на маскарад и багровую ссадину на щеке.

– Что – думала?

– Что ты обманешь меня, как и он со своим кавказским походом. Оставишь мне мечту на тысячу ночей, только он про снежные перевалы, а ты про бескрайнюю степь, вот и всё. Вы все нам что-нибудь оставляете, кому ребенка, а кому мечту. Только это и умеете. Шкет был прав, ты меня бросишь.

«Черт бы побрал твоего шкета» – подумал Герман взбешенно.

– А знаешь что? – Маша подняла глаза, и в них снова засверкала ярость. – Шкет бы пошел. В этот же день бы пошел, сию же минуту. Он и секунды бы не сомневался, потому что он хотя и дурак, а он смелый. Мне бы даже говорить ему ничего не пришлось, даже намекать. Я бы только бровь подняла, одну только бровь, и он тут же кинулся бы рюкзак собирать.

– Да, но только есть нюанс…

– Какой же?

– Ты за ним не пошла бы.

– Это правда, – подумав, согласилась Маша. – Потому что шкет не может никого повести, он ведомый. То есть… Я не знаю, как это объяснить. Он повел бы меня, конечно. Он бы всю дорогу мне гимнастерку свою подстилал – у него гимнастерка есть, ты знаешь об этом? Настоящая, как в войну. Он каждый вечер мне землянку копал бы, только бы мне сухо было. Но на самом деле это я бы его вела. Пашка может пойти за какой угодно идеей, но не выдумать ее. Он может поверить в какой-нибудь коммунизм и пойти за ним хоть на край света, но сам никогда ничего не выдумает. А за тобой можно пойти, но… – голос Маши дрогнул. – Ты не хочешь меня вести…

………………………………………………………………………………………………………

– Я обещаю тебе, – с жаром говорил Герман, когда всхлипывания стихли и первые сумбурные объяснения были, наконец, кое-как скреплены поцелуем. – Мы отправимся! Следующей весной, слышишь? Я тебе обещаю. Ты закончишь школу, а я университет. Нам же пригодятся знания, верно? Конечно пригодятся! У нас ведь столько испытаний впереди…

Боже, как я жалок.

– Это всего год. Меньше года! Помнишь, как Наташа Ростова Болконского ждала? Ей ведь совсем немного не хватило дотерпеть, а у нас только девять месяцев. Ну и потом, Курагина-то у тебя нет.

Появится, вот увидишь. Только дай срок.

– Наташа Ростова стерва. И в конце превратилась в толстую тупую корову. Вот и я превращусь.

– В семнадцать лет?

Герман изо всех сил бодрился, но выходило не очень. Просто ужасно выходило, надо признать.

…………………………………………………………………………………………………………

– Чего ты боишься? – говорила Маша, снова закипая слезами. – Вот же она, степь… Ты сам, сам говорил…

– Я тебе обещаю, слышишь? Я тебе обещаю… – шептал Герман, жадно и неловко целуя, зацеловывая неправду и чувствуя, как в нем против воли просыпается желание.

Здесь мы, впрочем, поспешим опустить занавес.