В конце сентября дождь, продолжавшийся без малого три недели, застучал по крышам реже, слабее и наконец затих. Рвануло надвое тучи. Откуда-то с запада, а может быть, с юга прянуло теплым ветром, и, легкий, шершавый, будто струя из огромного фена, он полетел вприпрыжку по холмам и долам, обдувая мокрое, отяжелевшее пространство. В какой-нибудь день по всему северу края установилось то скоротечное, фальшивое тепло, которое, ввиду его переменчивости, не зря называют бабьим летом. Впрочем, даже и такое, не вполне настоящее, лето это было с некоторым изъянцем: облака поредели, но полностью не рассеялись, солнце выглядывало с перебегом, иногда на целые часы пропадая из виду; ночи по-прежнему стояли прохладные. Но в Чекалине и такому теплу были рады: по дворам раскладывали на просушку отсыревшее в сараях зерно, в поля гуськом потянулись комбайны – спасать погибающий урожай.
А дня через три команда, после долгого перерыва, наконец снова выбралась на шурфы. Земля, конечно, еще полностью не просохла, но все настолько измучились от безделья, что были готовы немного повозиться в грязи.
После дождей в Красном логе, где предстояло найти границы хазарского поселения, многого было не узнать. Вода в реке значительно поднялась и подтопила обширный участок левого берега. Течение ее ускорилось, кое-где на отмелях и в камышах образовались островки мусора и желтоватой пены. Повсюду в рытвинах и ложбинах стояли маленькие блестящие озерца. Балка, еще в начале месяца бывшая совершенно сухой, снова сделалась водоточной. Археологи собрались у обрыва и наблюдали, как несется внизу мутноватый поток, унося к реке флотилии листьев и ломкие трубочки камыша.
– Я думаю, в древности водоток здесь был постоянным, – предположил Бобышев, опытным взором окидывая лощину. – Это уже потом русло где-нибудь выше по течению заросло, а может, просто грунтовые воды ушли. Так что у поселенцев наших сразу два источника было – речка и вот этот рукав.
– Женщины здесь белье стирали… – предположил Володя.
– Женщины… – мечтательно подхватил Юра.
– Не трави душу, Володька, – поморщился Жеребилов. – У меня при одном слове кошки на сердце скребутся.
– Скребется у тебя, Василий Тарасович, совсем в другом месте, – глумливо заметил Табунщиков.
На месте засыпанных шурфов блестела прибитая дождем раскисшая черная земля. Между ними в поникшей траве угадывались следы, оставленные фургоном еще в начале сентября. Поле было очень влажным на вид, но все утешались, зная по опыту: достаточно снять первый штык-полтора, а дальше земля пойдет сухая, ничуть не сырее той, что была до начала дождей.
Несколько хуже дело обстояло с погребением. Стенки его размокли и местами осыпались, на дне по щиколотку стояла вода.
– Ч-черт, – присев на корточки, Бобышев омраченно посмотрел вниз. – Придется тебе повозиться.
Он сходил к «Археобусу», поднимая ногами снопы серебряных брызг, и принес Герману старый алюминиевый котелок.
– Вот тебе черпачок. А то лопатой много не нашвыряешь.
– Как думаешь, ее намочило?
Герман имел в виду девочку. Все это время на чердаке его тревожила ее судьба.
– К бабке не ходи. Клеенку-то мы хоть и присыпали, но что-то наверняка просочилось. Но ничего, как расчистишь, мы ее оставим на пару дней, пускай просохнет. Сейчас начнешь с грунта снимать, развалится – проверенное дело. А тебя пока на шурфы определим.
Герман с тоской посмотрел на залежи грязи в яме. Оценив уровень воды, он снял ботинки, поставил их подальше на солнышко, закатал штаны и полез.
Выпуклые части «Археобуса» ослепительно бликовали, мокрые поля вокруг были полны световых рефлексов. От прогретой травы поднимался приятный горьковатый дух. Настроение у команды было самое приподнятое.
– Я копать, кажется, разучился! – крикнул Жеребилов, ошалело улыбаясь не то солнцу, не то собственной беспомощности.
– Ну, если ты разучился, то что же нам, грешным! – отозвался Табунщиков, лицо которого тоже излучало тихое удовольствие.
Володя правил напильничком затупившуюся лопату, поглядывая на мир с блаженной улыбкой. Юра застыл на месте и восторженно щурился в небо: далеко на востоке над облачной грядою беззвучно стрекотал крошечный военный вертолет.
Какой бы непосильной ни казалась иная работа, она всегда как-то незаметно, почти сама собою делается. К полудню Герман вычерпал воду и грязь, срезал мокрые стенки, которые продолжали обваливаться в яму, кое-как выбросил и эту, противно липнущую к лопате землю и наконец добрался до погребения. Приподняв пленку за края, он осторожно слил остатки воды и обнажил костяк. Бобышев оказался прав: воды в погребении не было, но дно и стенки его подмокли, а расчищенный верх костяка потемнел от влаги. Убрав из ямы все лишнее, Герман устроился в ногах погребения и принялся за расчистку.
После полудня небо снова приволокнуло облаками, но прохладнее не стало, напротив, сделалось почти жарко. Едва облака расступались, как трава начинала парить на солнце, отдавая влагу, и воздух становился почти душен от испарений.
Поначалу Герману работалось хорошо, и даже сладко было обленившемуся телу проделывать все это: черпать котелком мутную воду, выбрасывать из ямы грязь, никак не хотевшую отставать от штыка, так что нередко тяжелый шматок ее возвращался обратно вместе с лопатой и приходилось снова замахиваться, да посильнее, изнемогая в этой потешной гимнастике; но когда он сел на расчистку и мысли его, вместе с телом, пришли в состояние покоя, он посуровел, и дело тут было вовсе не в костяке, который в упор смотрел на него пустыми глазницами.
Здесь, на свободе, вдали от чердака и машиных объятий, его снова охватили сомнения. Все эти три недели на чердаке он находился как бы в легком чаду – пока шли дожди, время стояло, и можно было не двигаться вместе с ним, то есть не слишком задумываться о будущем. Теперь же время, наконец, сдвинулось с места и чад понемногу рассеивался.
Герман понимал: он запустил какой-то важный процесс, который вовсе не думал запускать, и теперь уже нельзя было, как прежде, покидая очередную простушку с факультета, отделаться словами и пустыми обещаниями. Но он и не хотел отделываться: за этот месяц с небольшим что-то в нем крепко прикипело к Маше.
Да – но чего он хотел? (Кажется, однажды он уже задавал себе этот вопрос.)
Он хотел… тепла. Он и получил его, от шестнадцатилетней школьницы, которая еще вчера нянчила кукол. Чего он хочет сейчас? В сущности, того же, но только так, чтобы всё по возможности оставалось на своих местах. И чтобы еще долго (по меньшей мере вечность) не нужно было принимать никаких решений. Вот только вряд ли он мог признаться в этом Маше. Приближался конец экспедиции, и ему придется уезжать из Чекалина с каким-то словом для нее, с каким-то проектом будущего, который она от него молчаливо ждет, по-девичьи затаившись.
Герман переменил положение ног, отложил скальпель и взялся за кисточку. Он заново прочистил верх костяка и понемногу продвигался дальше. Грудная клетка была раздавлена толщей земли, передние ребра, сломанные в нескольких местах, лежали почти в одной плоскости с задними.
Временами Герман выбирался наружу и садился отдохнуть на вершине отвала, с завистью наблюдая, как часто и легко возносятся над шурфами сверкающие лопаты других. В такие минуты что-то еще, неясное, волновало его душу. Поглощенный мыслями о Маше, он долго не мог определить, чем вызвано это чувство, но потом насторожился и понял: это степь. Такое же глубокое, радостное волнение он обыкновенно испытывал весной, когда, долго не бывая в походе, изголодавшись по странствию, впервые выезжал куда-нибудь за город, на простор.
Из-за ранних продолжительных холодов степь уже глядела по-осеннему и заманчиво похорошела после дождей. Повсюду в полях, особенно по склонам оврагов и балок, бушевали яркие, чуть притуманенные дымкой пожары. Самый красочный горел далеко на востоке, где виднелось на плоском холме скопление деревьев, не то рощица, не то оконечность леса, скрытого перспективой. Облака в том месте были разорваны, и солнце падало прямо на эту рощу, пылавшую всеми оттенками живого самоцветного пламени – оранжевым, пунцовым, канареечным, золотистым и каким-то еще особенным, шарлаховым что ли, из тех цветов, к которым всегда с таким трудом, очевидно от восхищения, подбираются названия. Герману вспомнились его осенние походы, стоянки в рощах, когда при всяком дуновении ветра на палатку обрушивался красно-оранжевый листопад. Степь манила, притягивала его к себе. И как бы намекала при этом, что он мог бы отправиться туда не один.
«Не сейчас, – подумал он веско, отвечая на этот призыв. – К тому же она еще совсем девочка».
Но посещали его минутами и другие мысли. Так, он подумал о том, что Маша могла в любой момент, не дожидаясь окончания школы, сбежать из Чекалина: просто купить билет на автобус, скажем, до Турска или Москвы, и там попытаться устроить свою судьбу, как пытаются тысячи ее сверстниц, бегущих из сел и маленьких умирающих городков. В недостатке решимости ее заподозрить трудно – значит, не прельщала ее роль официантки в Макдоналдсе или раздатчицы буклетов на остановке. Значит, ждала она другого, более серьезного шанса, себе под стать. А если так, то, возможно, ее одержимость Великим походом – не блажь, не простая подростковая восторженность, а что-то более глубокое и настоящее, более соответствующее ее представлению о таком шансе.
«Да, но если только предположить? – Герман задумчиво замер и поглядел на степь. – Так, в виде гипотезы?»
Ведь были же юные жены у великих людей, у полководцев и путешественников, и те на их юность не жаловались. Например, Алекасингва – эскимосская жена полярника Роберта Пири, в семнадцать лет родившая ему сына. Или красавица Хулан, вторая жена Чингисхана, сопровождавшая его во всех военных походах. И у некоторых пророков тоже – у Мухаммеда и Заратустры…
«Ты не пророк» – возразил он себе с холодной усмешкой.
«Может, в некотором смысле и пророк».
«Фу! Вот еще» – фыркнул внутренний голос.
Меж тем на других шурфах продолжал поступать материал. Во второй половине дня Бобышев проволок к «Археобусу» два больших пакета с керамическим боем, а потом пронес, гордо похлопывая, точно арбуз, здоровенный кусок печной обмазки. Поднимался ветер. Улыбки снова исчезли с лиц.
К вечеру Герман начерно закончил расчистку. Оставались только небольшие пласты грунта в ногах погребения и земля, которой скелет был заполнен изнутри. Ее предстояло вычистить после просушки костей. Правая рука девочки была согнута в локте и лежала поверх бедра, левая покоилась вдоль туловища. Как Герман ни старался, первоначальное положение костей сохранить не удалось – фаланги пальцев стоп и кистей расползлись в разные стороны. Погребальный инвентарь состоял из одного-единственного лепного горшка шаровидной формы, с узким дном и рубчатым венчиком. Под весом земли горшок раздавило на несколько частей, но они не распались и даже после расчистки сохраняли форму благодаря заполнению.
Вечером, перед погрузкой в машину, мужики по очереди подходили к яме и заглядывали вниз. Вероятно, лица живых при взгляде на мертвую, тем более столь юную годами, должны были выражать что-то скорбное, что-то смиренное, что-то возвышенное – словом, что-то беспомощное. Пожалуй, именно это они и выражали.