Над Красным логом едва полыхнул розоватый рассвет, когда «Археобус», пропев тормозами, остановился у вчерашнего жеребиловского шурфа. Распахнулась дверца, и в землю со свистом, будто копье, вонзилась короткая зачистная лопата Табунщикова. Следом спрыгнул он сам, тяжелый и мрачный, как татаро-монгольское иго. Остальные, за исключением Германа, выглядели ничуть не веселее.
Туман рассеялся, но облака всё так же низко висели над урочищем, скрадывая вершины далеких холмов. Ветер продолжал бушевать, бичом посвистывая в вышине. Изредка по небу проползали сгустки бархатистого пара, черные и зловещие, будто дыхание, вырывавшееся из пасти дракона.
Бобышев отыскал в фургоне большую геодезическую рулетку, взял пикет и пошел к засыпанному шурфу. Пикет он сунул в проушину на конце ленты, воткнул его у края отвала и побрел против ветра прочь от реки, давая ленте свободно разматываться. Однако ушел он недалеко: колышек не удержался и выпал из рыхлой земли, и тогда Володя, стоявший ближе всех, воткнул его на место и придержал рукой. Все происходило медленно и неуклюже, как в старой немой кинохронике. При содействии Володи Бобышев кое-как отмерил сто метров на восток, а оттуда еще две точки на юг и одну на север, и заложил четыре новых шурфа. Западной границей поселения предположительно служила река.
Пока они возились, остальные без дела бродили вокруг. Герман думал о вчерашнем свидании с Машей, весь еще проникнутый тайным, трепетным электричеством от прикосновения ее тела. Табунщиков тихонько матерился, загребая ботинком поникшую траву. Жеребилов, свесив голову, кругами ходил по поляне. «Я хочу домой» – бормотал он, думая, что его никто не слышит на ветру. Все слышали, но не подавали виду. «Помолчал бы, Васька! – не выдержав, процедил Табунщиков. – Не один ты хочешь». Но тот не расслышал и продолжал бормотать, все расширяя свои магические круги.
К одиннадцатому часу материал пошел сразу у всех, у кого на третьем, у кого на четвертом штыке. Был он везде одинаков и предсказуем – типичный древний бытовой мусор, повсеместно встречающийся на раскопках. Основную массу находок составляли керамический бой и кости животных, но попадались также кусочки печного шлака, примитивной штукатурки и рыжеватый древесный тлен.
«Дрянь! Зараза! Паскуда паршивая!» – ругался Табунщиков, когда его лопата с хрустом натыкалась в земле на новые черепки. Он до последнего надеялся, что материал дальше не пойдет и вся эта история с поиском границ закончится так же скоро, как началась.
Больше всего работы было у Бобышева. Он едва успевал бегать от шурфа к шурфу, отмечая находки на плане. Планшет рвался у него из рук, миллиметровка пузырилась на ветру, отчего карандаш задирал бумагу, и он испортил несколько листов, пока наконец не догадался закрепить ее бельевыми прищепками. В перерыве он выволок из фургона тяжелый деревянный штатив, установил и настроил нивелир, а потом снова бросился к ближайшему шурфу, откуда показалась призывающая рука Жеребилова.
К полудню в салоне «Археобуса» стояло уже два черных пластиковых мешка с материалом.
Табунщиков и Бобышев сидели на пригорке, с вялым послеобеденным равнодушием разглядывая поляну и ее окрестности. Остальные уже разбрелись по местам, но было видно только Жеребилова – шурфы Германа и Володи заслонял кустарник. Ветер к этому времени несколько поутих, и в воздухе стал различим запах болотной гнильцы, поднимавшийся от камышовых зарослей.
– Что, думаешь, теперь нефтяники трубу свою подвинут? – спросил Табунщиков апатично.
– Может, и подвинут, – лениво ответил Бобышев. – Или сделают прокол и пустят ее на глубине, ниже охранного слоя. Нам-то что? Наше дело границы найти, а дальше уже их забота.
Табунщиков хмуро посмотрел на небо. Лицо его выражало страдание.
– Голова у меня трещит, Андрей Алексеич. Не к добру это.
– В аптечке есть аспирин.
– Да я не к тому! Она у меня перед дождем всегда трещит. Как бы не полило.
– По прогнозу на сегодня-завтра сухо. Только с четверга небольшой дождь.
– Знаю я твои прогнозы…
Места вокруг лежали безлюдные, и поэтому когда вдали показался человек, оба сразу его заметили. Он появился со стороны лощины, которую, очевидно, только что пересек, и, опираясь на палку, резво мелькавшую в его руке, двинулся им навстречу. Увидев людей, незнакомец помедлил секунду, вгляделся, но направления не изменил и даже как будто прибавил шагу.
Бобышев поднял бровь.
– Кто бы это?
– Может, хозяин поля?
В экспедициях им регулярно приходилось иметь дело с владельцами земельных участков, где велась разведка. Встречи эти не всегда проходили гладко, особенно в тех случаях, когда хозяин не был вовремя оповещен о приезде археологов. Узнав, что на его земле расположились чужаки, с неясными целями да еще и в камуфляже, разгневанный фермер являлся перед командой, нередко с собакой и ружьецом, а иногда и с подкреплением в лице родственников и односельчан, и грозно надувал усы: по какому праву копаете? По счастью, при себе у команды всегда имелась разрешительная бумага с министерским гербом и печатью – вид ее обычно действовал отрезвляюще.
– Да ну, хозяин. Бродяга какой-то.
Действительно, вид незнакомца наводил на такую мысль. Минуту спустя, когда он подошел ближе, глазастый Бобышев, а следом и Табунщиков лишь укрепились в этом мнении. Одет он был в брезентовую куртку горчичного цвета, такие же брюки и полосатую вязаную шапочку петушком – все было очень линялое и поношенное, чуть ли не советских времен. Ноги его, обутые в рыжие ботинки, от колена до щиколотки были туго перехвачены обмотками. За спиной у него покачивался вещмешок с самодельными тряпичными лямками.
Проходя мимо шурфа Табунщикова, незнакомец задержался и поглядел вниз. Затем, бойко работая палкой, поднялся на пригорок, приветственно кивнул сидящим и мягко опустился на траву.
– Доброго здоровичка! Сигареткой не угостите?
Бродяге было крепко за пятьдесят – в выбивавшихся из-под шапки рыжевато-русых волосах блестели нити седины, кожа вокруг глаз была изрыта мелкой сеткой морщин. Лицо, впрочем, гладко выбритое и трезвое, маленькие серые глазки смотрели прозорливо.
Бобышев молча протянул ему сигарету. Не дождавшись зажигалки, тот пошуршал коробком, чиркнул и закурил. Глаза его, лучась на ветру, с любопытством ощупывали ложбину. «Только спроси мне про золотого коня» – сердито прошептал Табунщиков.
– Что это, как будто могилка у вас? – спросил бродяга, смакуя сигаретку.
– Не могилка. Шурф, – бесцветно ответил Бобышев.
– А! Так вы геологи, стало быть. Знаю. Слыхал.
От бродяги исходил затхлый душок, но не тот резкий и тошнотворный, какой обычно исходит от городских бомжей, а что-то легкое, степное: смесь ароматов дыма, прелых листьев и речной тины. Примечательна была его клюка, вырезанная из толстой ветки орешника, настоящий страннический посох, крепкий и шишковатый – должно быть, именно такие были когда-то в ходу у пилигримов и пастухов. Вся поверхность его, за исключением рукояти, обмотанной для удобства пеньковым шнуром, слегка лоснилась, как бы отполированная, и этот блеск, очевидно, приобрела за годы скитаний. Но особенно любопытны были надписи, которые его покрывали. Часть из них была сделана синей шариковой ручкой, часть вырезана ножом – те и другие без большого искусства. Надписи эти при ближайшем рассмотрении оказались названиями городов – вероятно, тех, которые хозяин посоха посетил на своем веку. Среди прочих угадывались «Тула», «Воронеж», «Камышин», «Павловск», «Ливны», «Калач-на-Дону». Некоторые, полустершиеся, едва читались: «…ополь», «…ахань», «…тубинск», «…луга», «…чегодск».
– Руду это хорошо, если найти, – заметил бродяга, приняв тишину за согласие. – Молибден, например, или еще чего. Для государства полезно. Нефть, опять же… Хром, я слыхал, в броню добавляют, для прочности.
Глаза его довольно щурились при каждой затяжке. «Вкусная сигаретка! – как бы мурлыкали они. – Ах, вкусная!».
– Да только не стоит землю без лишней надобности копать, так я вам скажу.
– Почему? – спросил Бобышев равнодушно.
– А потому… Потревожить можно чего. Говорят, в степи дух великой войны зарыт. Легенда такая, мне еще дед мой рассказывал. А где зарыт – неизвестно. Вдруг выкопаете невзначай?
– Тебя забыли спросить, – вставил Табунщиков.
– А что, я человек маленький, – не обиделся бродяга. – За что купил, за то и продаю. Да только знаете, дыма без огня не бывает. Про Тамерлана слыхали? Говорят, как его гробницу в сорок первом вскрыли, так война с немцами и началась.
– Шел бы ты отсюда, умник, – посулил Табунщиков.
– Я-то?
– Ты-то. В Монголии твой Тамерлан. Там свои басни рассказывай.
– А что, я и пойду, – бродяга поднялся и загасил ботинком окурок. – Спасибо за сигаретку. Да только поаккуратнее все-таки с землей. Всякое в ней водится, разное. Ну, до свиданьица.
Подхватив посох, он поправил за плечами мешок и той же торопкой, семенящей походкой двинулся дальше, в сторону холма. От посоха на земле оставались круглые следы.
– Ишь, шастают, – буркнул Табунщиков, оглянувшись.
В эту минуту из-за кустарника показался Володя и, приволакивая тяжелые от земли ботинки, направился к ним. К полудню в пылу работы все уже поснимали куртки, и только он был по-прежнему одет в бушлат. Похоже, он заболевал – так, по крайней мере, казалось по зябкому излому его плеч. Был он задумчив и как будто опечален чем-то.
– Иди погрейся в машину, Володя! – крикнул Бобышев.
Но тот покачал головой и отозвался, не доходя до пригорка:
– Пойди посмотри, что у Германа.
Шурф Германа находился дальше всех от холма, между балкой и шурфом Володи. Из отвала, к этому часу уже довольно высокого, торчала совковая лопата, а на ее конце висела камуфляжная куртка, пугалом качавшаяся на ветру.
– Дела-а!.. – сказал Бобышев, склонившись над ямой.
Рядом возникла голова Табунщикова. Брови его удивленно взметнулись.
– Да ну и к черту бы вас совсем, – изрек он упавшим голосом. – К черту!
И, обреченно махнув рукой, побрел обратно к себе. Володя печально поглядел вниз и тоже незаметно удалился.
Шурф был разделен поперек на две половины, неравные по глубине. Первая была прокопана штыка на четыре и ступенькой возвышалась над второй, немногим более глубокой. В этой-то второй, скрючившись, сидел Герман и сапожным ножом обкапывал свою скорбную находку. Из земли выглядывал желтоватый череп, шейные позвонки и верхняя часть плечевого пояса и грудины. Остальное было едва расчищено и горизонтально уходило в стенку, за границы шурфа. Судя по размерам, останки принадлежали ребенку или подростку.
– Погребение?
Герман поднял голову и вытер нос чистым краем перчатки.
– Судя по заполнению, да. Я должен был тебя раньше позвать, но могильное пятно почти не прослеживалось.
– Н-да. Не вовремя нам это клиент, – Бобышев окинул взглядом поляну. – Странно, что насыпи не было. Место совсем ровное.
– Если насыпь была невысокой, со временем ее могли распахать. Только это не клиент. Скорее клиентка.
– Почему ты решил? Ты ведь еще до таза не добрался.
– А таз и не нужен. Вот, видишь острый верхний край глазниц? – Герман показал острием ножа. – Это типично женский признак. Потом, у них они более округлые, что мы и наблюдаем. Дальше – угол постановки нижней ветви челюсти. У нас он прямой, а у них сглаженный. Потом, менее выраженные надбровные дуги…
– Верю, верю, верю! – Бобышев пристыженно усмехнулся и замахал руками. – Антропология не по моей части. Я больше отчеты люблю писать. Сколько ей, как думаешь?
– Судя по зубам, лет двенадцать-четырнадцать.
– Девочка, значит, – Бобышев подумал, поскреб небритую щеку и с недоверием посмотрел на небо. – Вот что, Гера. Лишняя работа нам ни к чему, но на консервацию это дело оставлять нельзя. Нужно будет ее разобрать. Так велит…
– Знаю, знаю! Великая и Ужасная Методика.
– Вот-вот. Ты пока расчищать бросай и сделай-ка мне прирезку. Здесь отступи, я думаю, метра на полтора, а здесь и вот здесь еще по метру. Справишься?
– Конечно.
Бобышев еще постоял, скептически поглядывая вниз, и пошел проверить работу у других.
К трем часам дня Герман сдвинул отвал и сделал прирезку, чтобы захватить погребение целиком. Дно прирезки он зачистил короткой лопатой и обнажил овальное могильное пятно с нечеткими, слабо выраженными контурами. От окружающего грунта пятно отличалось не столько оттенком, сколько рыхлостью заполнения – оно гораздо легче поддавалось зачистке. Полностью расчистив пятно, Герман отложил лопату и снова взялся за нож. Начинать пришлось с самого начала – копая прирезку, он невольно засыпал уже расчищенную часть. Устроившись в головах погребения, он руками собрал и выбросил оттуда землю, а потом ножом осторожно сбил со стенки налипшее заполнение и обнажил на ней вертикальные борозды – следы инструмента, которым когда-то копали эту яму.
Он работал так увлеченно, что не заметил, как ветер снова усилился и небо угрожающе почернело. Он не заметил Жеребилова, который вырос над краем шурфа, скорбно покачал головой и ушел, ссутулив богатырские плечи. Он не заметил Юры, который явился немного спустя, но почему-то не отважился подойти поближе и, часто моргая и шевеля усами, издали таращился на погребенную. Он не заметил Володи, который долго сидел на краю и с выражением вдумчивой, почти молитвенной серьезности наблюдал за его работой. Еще через час в воздухе запахло дождем и с неба стали срываться первые капли.
– Гера, завязывай! – сказал Бобышев, возникнув на краю.
Он только что закончил нивелировать и решил уехать пораньше, пока не полило. Остальные спешно закапывали шурфы.
– Я еще посижу, – рассеянно ответил Герман.
Он был весь поглощен работой и не хотел бросать ее так скоро. Заново расчистив верх погребения, он снова подступился к костяку.
– Бросай, говорю, мы сворачиваемся! Завтра закончишь!
– Я еще посижу, – мягко, но настойчиво повторил Герман. – Дождь мелкий, сильно не намочит. Если что, я сам дойду, здесь недалеко.
Тот непонимающе посмотрел на него, но спорить не стал.
– Ладно, я пока хлопцев отвезу. Но через час приеду – смотри!
Еще с минуту до Германа доносились звуки сборов и возни на поляне, приглушенные ветром голоса мужиков. Потом хлопнула дверца, гулко завелся двигатель, и «Археобус», шурша колесами, отъехал.
Герман накинул куртку и достал из внутреннего кармана, специально для того пришитого, продолговатый полотняный чехол, а из него – послуживший уже скальпель со слегка сточенным лезвием. Осторожно, старясь не повредить хрупкие лицевые кости, он выбирал землю кончиком скальпеля и сметал ее легчайшим движением малярной кисти. Скоро кисточка загрязнилась, и приходилось поминутно очищать ее от налипших катышков.
Дождь сыпался еще мелко, но капли уже холодили спину, щекотали уши, затылок, попадали за воротник.
Мокро и неуютно было не только снаружи – какое-то неясное, тоскливое чувство шевелилось у Германа в душе. Он и сам не совсем понимал, почему захотел остаться, ведь было очевидно, что сегодня ему не закончить. Возможно, именно для того, чтобы разобраться в этом чувстве, хорошенько осмыслить его в одиночестве.
Было что-то странно-обескураживающее в этом погребении, найденном вот так, в случайно выбранном месте, и что досталось оно Герману. Было странное и в том, что ему снова попалась девочка. В этом как будто таился какой-то намек, вновь и вновь посылаемый ему кем-то свыше, но в чем именно он состоял – пойди еще разберись, ведь инстанция, делающая такие намеки, никогда не снисходит до объяснений.
Как ни осторожно работал Герман, хрупкие носовые косточки все равно крошились под скальпелем. Тут бы хорошо закрепить акрилатом или хотя бы раствором Бэ-эф на спирту, да где их достанешь в этой глуши? Сам того не замечая, он затирал могильное пятно, пачкал его нанесенной с отвала землей…
Работа в погребении всегда приводила Германа в особое состояние смущения и печали, несмотря на давнюю привычку к виду человеческих костей. Чувство это, впрочем, вызывал не столько сам погребенный – оно было, скорее, формой более общей, надмирной печали, ведь всякое погребение в конечном счете – символ всех смертей на земле, уже случившихся и еще предстоящих. Особенно сильно в этом отношении действовали на Германа детские могилы, с их нераспустившейся, влёт подстреленной жизнью, прахом распадавшейся у него под ножом. Но сейчас – он хорошо понимал это – дело было не только в девочке.
Маша… Все утро он думал о ней, как думал и весь прошедший день, и каждый день с момента их встречи у колодца. Еще недавно он радовался этой непредвиденной задержке, но после вчерашнего разговора на раскопе начал испытывать сомнения и растерянность. Всё принимало слишком серьезный оборот. Принимало не только для Маши (он ясно видел это), но и, что всего неожиданнее, для самого Германа. А ведь ничто серьезное, в особенности чувства, не входило в его планы. Серьезное было где-то там, впереди, после Великого похода, ближе к сединам, а то и в посмертии (то есть в старости). Во всяком случае, не сейчас.
Чего греха таить, поначалу он видел в этих прогулках с Машей легкое, ни к чему не обязывающее знакомство, быть может, лишь самую малость романтически окрашенное (поцелуй здесь, легкое пожатие руки там). Ему просто хотелось скрасить свое пребывание в Чекалине, скоротать его в обществе хорошенькой директорской дочки, ничем, по возможности, не обременяя свою совесть. Для кого-то это, пожалуй, прозвучит неправдоподобно, но у него и в мыслях не было соблазнять шестнадцатилетнюю школьницу, да еще и брошенную отцом.
И вот, кажется, скоротал…
Хуже всего тут было – непонимание, что делать дальше. Собственно, именно необходимость что-то делать и приводила его в растерянность, почти в панику. Это была уже не легкая университетская интрижка, которая затевалась с вполне определенной целью и всегда имела заранее известный исход. Здесь уже нельзя было сбежать, как от очередной надоевшей подруги – просто сославшись на внезапную экспедицию. Но он и не хотел сбегать, вот в чем штука.
Да – но чего он хотел? Дождаться минуты, когда руки его сами потянутся ко всем этим пуговицам и замкам, к маленьким потайным крючкам на застежке линялого машиного лифчика? А если так, то что потом? Что там – за крючками? Прав ли он? Не слишком ли далеко зашел? Можно ли остановить поезд, уже стронувшийся с места?
Левую ногу Германа прошило судорогой, да так, что он едва не подскочил от боли. Кое-как разогнувшись, он поднял онемевшую ногу и держал ее на весу до тех пор, пока икра не перестала танцевать фокстрот. Между тем ни реки, ни далеких холмов уже не было видно в дымке, и даже излучина балки скрылась, заштрихованная дождем.
Было что-то жутковато-приятное в том, чтобы остаться вот так одному посреди степи. А еще в этом была пусть и маленькая, но отсрочка – возможно, безотчетной потребностью в ней и было вызвано его желание задержаться. Здесь можно было пока не принимать никаких решений, здесь поезд не продолжал движение вперед…
Ветер вдруг изменил направление, и с неба понеслась уже не мелкая безобидная морось, а крупные частые холодные капли. Герман посмотрел на часы – после отъезда «Археобуса» прошло всего двадцать минут. Можно было укрыться где-нибудь под деревьями, но, во-первых, до ближайших было метров триста, а во-вторых, не следовало бросать погребение открытым. Кости, тысячу лет пролежавшие в земле, быстро разрушаются от влаги.
Он присел на корточки, снял и растянул над собой куртку так, чтобы низ ее прикрывал ему голову и шею, а верх – расчищенную часть костяка. Однако уже скоро сыпучий дождь перешел в настоящий ливень, от которого не могла защитить никакая куртка. Герман нервно захохотал, вертясь под ледяными струями. Хлестало так, что за несколько минут его одежда промокла до нитки, даже под мышками и в паху.
Вдруг сверху просыпалось несколько комьев земли. Герман поднял голову и увидел Бобышева, который кричал ему что-то, протягивая смятый кусок полиэтилена.
– Клеенкой! Клеенкой ее накрой!..
Очевидно, убедившись в тщетности своих попыток докричаться, он махнул рукой, спрыгнул вниз, обрушив при этом часть размокшей стенки, и принялся растягивать отрез над могилой. Вдвоем они кое-как накрыли погребение.
– Придавать бы чем-нибудь!.. – крикнул Герман в самое ухо шефу.
Но тот уже сгребал раскисшую землю и горстями швырял ее на могилу. Герман бросился помогать. Наспех присыпав отрез по краям, они выбрались из шурфа и, грязные, мокрые, ввалились в «Археобус». Юра, вцепившись глазами в завесу, повел увязающую машину в сторону грунтовки.
Дождь с нарастающей скоростью стучал по крыше фургона…