– Всё, приехали, – с этими словами Жеребилов выглянул из шурфа и, соединив ладони ковшом, выложил на поверхность перепачканные в земле черепки.
– Твою мать… – тихо пронеслось над поляной.
Голова Жеребилова скрылась в яме, потом появилась снова, и пальцы его, крупные, шишковатые, с глубокими бороздами, в которые навечно въелась земля, выложили на траву новую порцию черепков.
В воздухе висела мелкая молочная пыль, почти незримая глазу, но готовая в любую минуту уплотниться в туман. Какая-то хриплая птица, вроде сойки, надрывалась в зарослях, и крик ее, похожий на лязг заржавленных ножниц, звучал сейчас как злобная насмешка над командой.
Копали они там же, в Красном логе, с другой стороны продолговатого холма. Последнюю группу шурфов заложили с надеждой добить, наконец, южный участок маршрута – как вдруг в третьем по счету, жеребиловском шурфе неожиданно пошел материал.
Табунщиков, вначале безмолвно наблюдавший за Жеребиловым, вдруг припал к земле и, юродствуя, запричитал:
– Спрячь назад, Васенька! Спрячь, тебе говорю! Не было там ничего! Показалось тебе!
– Начальство есть, – мрачно сказал Жеребилов, вытирая руки о камуфляж. – Оно пусть и прячет.
Черепки были крупные, черные с сероватым оттенком, каждый размером почти с ладонь. По форме осколков было видно, что это развал целого сосуда, а не просто разнокалиберный бой, какой обычно попадается в шурфах. Бобышев приладил друг к другу несколько черепков, и те составили узнаваемый профиль печного горшка, сильно суженного книзу. Края у обломков были неровные и структуру имели слоистую, какая бывает у некачественной лепной керамики, обжигаемой в очаге. Все, включая Юру, который по такому случаю выбрался из машины, окружили шурф и напряженно молчали, ожидая, что скажет «начальство».
– Под стенкой лежал, – объяснил Жеребилов. – Битый уже. Я его только чуть-чуть краем штыка задел, а дальше уже ножичком ковырял – показалось, что целый, а он, гадюка, сразу в коме земли развалился. Так что не взыщи, не моя работа.
– Вижу, что не твоя, – процедил Бобышев.
– Салтовец? – робко поинтересовался Володя.
– Трудно сказать, – Бобышев колупнул ногтем слоистый край черепка. – Но по тесту похоже. Дресва есть… Шамот… Да и венчик заглажен, и край рубчатый… Да, хазарин.
Тут наступил непростой, можно даже сказать драматический момент, понятный только археологу, и то не всякому, а именно археологу-разведчику. Сам по себе горшок никого не интересовал: все шестеро навидались таких предостаточно. Но горшок – это материал, а материал в шурфе слишком многое значил для судьбы экспедиции, от которой после стольких дней бесплодных скитаний уже никто не ждал никаких сюрпризов. Горшки никто просто так не роняет в чистом поле. Их не закапывают в землю для услаждения взора будущих поколений. И обжигают их, как известно, не боги. Любой материал, найденный близ источника пресной воды и уверенно соотносимый с древностью, будь то керамика, кусочки охры или кости животных со следами обработки (список этот чрезвычайно велик), почти всегда указывает на поселение – по крайней мере, на некоторую его близость. Заметим: в этом слове для бывалого археолога нет ничего знаменательного. Оно не вызывает в нем ни приятных мурашек, ни тем более гордости первооткрывателя. Воображению дилетанта непременно представятся скрытые в толще грунта развалины хижин или даже целых усадеб, с разнообразной утварью, уцелевшей на кухне, и чуть ли не фресками на стенах, но чаще всего поселение – или селище, как его еще называют археологи, отличая последнее от более обширного и укрепленного городища – представляет собой слой мусора или праха, который люди древности, пожив, оставили на земле. Это может быть греческая деревушка или скифское кочевье – более точно его принадлежность определяют позднее, когда материал попадает к сотрудникам камерального отдела. Задача разведчиков, обнаруживших поселение, куда зауряднее и одновременно сложнее: им надлежит установить его границы. Для этого закладывают новые шурфы, понемногу отступая от первого до тех пор, пока материал не перестанет идти. А когда он перестанет – одному Богу известно.
Все, кроме Германа, приуныли. Читатель, может быть, все-таки удивится про себя – как! Ведь наконец-то перед ними замаячило хоть что-то интересное. Но, во-первых, все шестеро были достаточно опытны для того, чтобы понимать: ничего особенного им здесь не найти. Ведро битой керамики и мешок обглоданных бараньих костей – и всё это после основательной многодневной возни, с просеиванием через сито каждого кома земли, нивелировкой каждого шурфа, зарисовкой и фиксацией на плане каждого черепка размером с пятикопеечную монету и прочими радостями, предписанными великой и ужасной Методикой. Во-вторых, все элементарно устали и хотели домой, к женам, детям и чистым постелям. Погода портилась с каждым днем, и необходимость несколько лишних дней, а может, и целую неделю провести в полях, на холоде и ветру, ни в ком восторга не вызывала. Даже если кто-нибудь, да хоть сам Нострадамус, посулил бы им здесь, вместо груды черепков, золотого коня, команда и тогда не захотела бы задержаться. Коня ведь все равно сдавать в музей, а дом манил и до встречи с этим злополучным горшком казался всем уже таким близким…
Домой рвался даже Табунщиков, несмотря на то что роман его с Верой Богдановной только вступал в свою самую приятную фазу. Роман этот отчасти скрашивал его пребывание здесь (для того, пожалуй, и был затеян), но это был только слабый паллиатив. Во всё остальное время Табунщиков изводил себя мыслью о доме, где сестра и теща окружали его поистине царской заботой, где были ароматы шкварок и графинчики с самоцветной наливкой, где кулебяки, курники и судки с казачьим жарким боролись за право попасть к нему на стол. Между тем Вера Богдановна хоть и была женщиной во многих отношениях покладистой, готовить не умела совершенно. Табунщиков же находился в том пограничном возрасте, когда мужчина в нелегком выборе между покладистостью известного рода и судками начинает все больше склоняться к судкам, до того наконец, что на покладистость совершенно плюет и победоносно над ней насмехается, окончательно торжествуя свой союз с графинчиками, кулебяками и теплыми пледами, а с ним – и свою независимость от былых превратностей женской любви. Словом, вопрос был поставлен совершенно серьезно, и перспектива лишнюю неделю кормиться водянистыми супами и подгорелыми пышками Веры Богдановны отнюдь не казалась ему заманчивой. Потому он так жадно смотрел на шефа – в надежде, что тот передумает и команда (то есть прежде всего сам Табунщиков) избежит ненужной задержки.
– Ну-ка, дядя Вася, посторонись.
Бобышев спрыгнул вниз, взял у Жеребилова лопату и начал прокапывать землю у стенки, где были найдены осколки горшка. Землю он резал вертикально, пластами не шире сантиметра, внимательно прислушиваясь, не хрустнет ли чего. Отвал не выбрасывал – оставлял тут же, на месте, и ворошил штыком, изучая на предмет мелких осколков. Команда следила, затаив дыхание. Из-за речки тянуло зябким щупающим ветерком, и все теснее сгрудились у шурфа, прячась за невысокими отвалами. Юра от напряжения побагровел и злобно шевелил усами. Жеребилов угрюмо сопел, очевидно, раскаиваясь за находку.
Прокопав под стенкой, Бобышев начал было расширять выемку, но бросил и выбрался на поверхность. Еще с минуту он рассматривал черепки, колупая ногтем сколы, потом надломил травинку, сунул ее в рот и с пытливым сомнением оглядел равнину.
– Выселок тут был, – изрек он наконец, размышляя вслух. – От крепости недалеко, километра четыре будет… Река близко, и балка водоточная есть… Да, выселок.
– Знамо, что выселок! – сказал Табунщиков в раздражении. – Делать-то что будем?
– Что-что. Границы искать.
Обращенные на него глаза как бы разом потухли при этих словах. Жеребилов страдальчески промычал, вспомнив про свое обещание жене вернуться к середине сентября.
Табунщиков с вялой надеждой посмотрел на шефа.
– А может, ну его, Алексеич? Ну горшок и горшок. Второй месяц уже по степи таскаемся! Может, на консервацию его и – айда? Засыпем его аккуратненько, лентой сигнальной огородим, а на будущий год кто-нибудь другой этой хреновиной займется, а?
Не обращая на него внимания, Бобышев достал из нагрудного кармана пакетик с зип-локом и сложил туда осколки горшка.
– Ладно! – сказал он, вытирая руки о штаны. – На сегодня всё, а завтра будем границы искать. Я думаю, тут шурфов десять выйдет, не больше. Ну двенадцать. Две границы у нас, считай, уже есть – с одной стороны балка, с другой река. Так что надолго не задержимся.
– Дались тебе эти границы! – пробурчал Табунщиков.
– Ты чего это, дядь Саш? – как бы вспомнив про него, улыбнулся Бобышев. – Али Богдановна разлюбила?
И, жизнерадостно подмигнув, понес находку в машину. Впрочем, все понимали, что он только бодрится и сам расстроен не меньше других. И были правы: как только шеф отвернулся, улыбка сбежала с его лица.
Засыпав последнюю яму, мужики собрали лопаты и понуро двинулись к «Археобусу». Налегке, в знак протеста, шел только Табунщиков, поминутно корчивший обиженные гримасы.
– Всё, застряли намертво! – ворчал он, пиная на ходу стебельки цветущей полыни. – Какое тут десять! Дай бог, если пятнадцатью обойдемся!
– До дождей бы успеть, – вздохнув, откликнулся Жеребилов.
Герман, тащивший ведро с пикетами, немного поотстал.
– Спасибо, – прошептал он с улыбкой, сам не зная, к кому обращаясь.
Он был единственным из шести, кто не хотел уезжать из Чекалина.