Шкет пихнул дверь ногой и едва не зашиб курицу, вскочившую на крыльцо. Та с вялым шорохом отпорхнула, но с дороги не ушла: стояла, таращилась на него, трясла малиновым гребешком.
– Ну, пшла! – крикнул на нее шкет, поправляя в руках разнообразную ношу – газовую горелку, шпатель и пачку тонкой наждачной бумаги.
Чернуха, так звали курицу, была патологически любопытна. Пока другие куры, не нарушая устоявшихся границ, мирно ходили по двору в поисках пищи, она вечно лезла куда не следует. Даже в дом иногда забегала – оставишь дверь открытой, а она уже тут как тут, шастает по кухне, зыркает в щели между шкафами.
– Пшла, тебе говорю!
Шкет притопнул ногой, и только тогда Чернуха посторонилась, да и то не слишком почтительно. Проходя мимо, шкет едва удержался от пинка. Раздражение вечно боролось в нем с жалостью к этим дурындам, коротавшим свой век в производстве яиц для человеческого стола.
Затем Пашка вынес дедовский ящик с инструментами, деревянный, тяжелый – его приходилось тащить, ухватив обеими руками. Бухнув ящик на стол, вернулся за щеткой, олифой и ацетоном.
Всё это шкет носил под навес, в дальнюю часть двора, разделенного надвое петляющей дорожкой. Навес лепился к стене дощатого сарая и образовывал нечто вроде беседки, с длинным столом и двумя скамьями под ней. На столе возвышалась груда всевозможного хлама: склянки, промасленные тряпки, капроновые мешки из-под зерна, три или четыре приемника без корпусов, некогда разобранных шкетом в надежде на починку, и прочая ерунда, копившаяся здесь годами. Под кучей этой покоилось нечто, завернутое в старую простыню. Этот предмет – продолговатый и увесистый, местами подпорченный сыростью и временем (но с приятным ласкающим блеском на той части, что не была затронута ржавчиной) – в последние дни занимал все мысли шкета, помимо Маши и Германа, конечно. Над ним он собирался поколдовать, для чего и носил во двор необходимые инструменты и химикаты. Он мог заняться этим на чердаке, вдали от посторонних глаз, но проводка там прохудилась, а здесь было и светло, и сподручно, да и ничьего внезапного появления шкет не опасался. Мать его работала продавщицей в магазине и возвращалась обычно поздно, после восьми, гостей же у них почти никогда не бывало.
– Да, что ж такое! Кыш, зараза! – рявкнул шкет, распахивая дверь.
На этот раз Чернуха была расторопнее и тут же отскочила, уворачиваясь от его ноги.
Последней Пашка вынес большую бутыль, заткнутую пробкой, сделанной из газеты. В бутыли, тяжело гуляя по стенкам, плескался раствор динатриевой соли.
Между тем двор жил своей всегдашней жизнью: под яблоней, на припеке, дремал на штабеле из пустых ящиков старый кот, Альбатрос, на пустыре между птичником и сараем бродили куры и клевали рассыпанное зерно. Громадный чернохвостый петух, Герцог, стоял на бочке с водой, с тевтонской важностью наблюдая за жизнью вверенного ему гарема.
Пока был жив дед, беседка была общая, семейная, ныне же стала единоличным владением шкета. Все здесь напоминало о ее новом хозяине. На скамейке лежал старенький миноискатель ИЖ-7, с ручкой, обмотанной синей изолентой. С помощью этого простенького подержанного аппарата, за бесценок купленного в Жахове, Пашка надеялся найти хазарский клад, чем занимался уже не первый месяц. На стене сарая висел миниатюрный стеллажик в три полки, увенчанный гипсовым бюстиком Ленина. В недалеком прошлом под правым глазом Ильича был нарисован фингал, а на лбу – красная пятиконечная звезда, довольно кривая. То и другое было впоследствии стерто, затем нарисовано опять и в конце концов замазано корректором. По-видимому, бюст отражал непростую идейную эволюцию его хозяина. На нижних полках стояли тома марксова «Капитала», сочинения Ленина и некоторые другие труды, сильно разбухшие – не то от влаги, не то от частого перелистывания. В центре стены был прикноплен известный портрет Че Гевары в берете. Лицо команданте, переданное только двумя красками, огненно-красной и черной, мужественно и сурово взирало куда-то в светлое социалистическое будущее. Другой такой же портрет, но классический, черно-белый, украшал стену курятника.
Шкет горячо интересовался всем, что было связано с революцией. Касалось это не только известных революций прошлого, но и той грядущей, о которой он с таким пылом рассказывал Герману. Наступления ее Пашка ожидал в самом ближайшем будущем. В свободные часы он постоянно листал в планшете ленту новостей и буквально впивался в каждую, которая подпитывала в нем эту надежду. В последнее время такие новости шли косяком, так что недостатка в питании не было. Источником их также служила бумажная пресса. Мать по старой привычке, заведенной еще дедом, выписывала столичную желтую газетенку с комсомольским названием, страницы которой были полны всевозможных ужасов и предсказаний таковых. Шкет собирал вырезки из этой газеты и наклеивал в большую бухгалтерскую книгу, старую, с бледными голубыми печатями на страницах, также оставшуюся от деда. Чем толще становилась книга, тем очевиднее, по мнению шкета – приближение революции. На революцию у него были большие планы. Ломая из себя циника, он объявил Герману, что собирается увезти Машу в безопасное место, а сам приедет «наблюдать». Однако, говоря так, он лукавил: на самом деле его давней мечтой, почти такой же страстной, как мечта жениться на Маше, было – участвовать в революции, и может быть даже, если очень повезет, в роли одного из ее вождей.
Впрочем, сейчас все эти надежды отступили куда-то в туман. Дедовский гроссбух был заброшен, ножницы больше не щелкали, выхватывая из газеты лакомые заголовки. Че Гевара и Ленин тщетно взывали к его революционному чувству. Шкет был подавлен; он вспоминал о своем недавнем ночном разговоре с Машей, вспоминал, как видел их вдвоем – сначала на раскопе, а потом еще трижды на улице, когда следил за ними, спрятавшись в кустах. Каждое такое воспоминание отравой разливалось в его жилах. Ничего особенного он пока не видел – никаких там объятий или поцелуев, но уже то обстоятельство, что они встречались каждый вечер, говорило само за себя. И потом, как Маша смотрела на него! С каким вниманием, с каким восхищением даже! Шкет свидетель – она еще никогда ни на кого так не смотрела. Никогда – ни на улице, ни в школе, по крайней мере, пока училась в Чекалине. Главное же, она на него, на шкета, так никогда не смотрела, ни одного разочка, ну хоть вполсилы бы так же, хоть в десятую долю – ни разу! И вот вдруг появился тот, на кого смотрит, да еще как смотрит – открыто, себя выдать не боится. Над каждой шуткой его смеется, каждому слову радуется… Тут никаких объятий не надо, ясно же, к чему идет. Из-за всех этих переживаний Пашка почти перестал есть, а если аппетит все-таки просыпался, нарочно изводил себя голодом. Ночью он без конца ворочался в постели, тузил подушку кулаком, зарывался в нее носом, хватал зубами. Он даже поиски клада пока забросил, хотя клад этот, им же отчасти и выдуманный, был его единственной надеждой на богатство, с помощью которого он рассчитывал завоевать Машу и обеспечить им обоим достойную жизнь. Теперь вечера его уходили на то, чтобы следить за нею и Германом, остальное же время – на то, чтобы думать о них, думать и думать без конца…
Когда все было готово, шкет освободил место для работы, то есть просто-напросто сдвинул часть хлама на другой конец стола, и потянул из-под груды завернутый в простыню предмет. Однако в эту минуту калитка скрипнула, и во двор суматошно впорхнула мать. Шкет едва успел запихнуть сверток обратно.
– Я на минуту! – прощебетала она. – Наташке пакетик ее отдать! Утром, дура, забыла!
Нюрка – так просто, по-деревенски, все вокруг звали мать шкета – вела свою маленькую подпольную торговлю. Многих товаров в Чекалине было не достать, как не достать их было и в соседнем Жахове. Хозяин продуктового магазина, где работала Нюрка, охотно принимал заказы на покупки в Турске, куда регулярно ездил за товаром. За это он брал комиссию, которой с Нюркой, естественно, не делился. В отместку она открыла свою, тайную службу доставки, передавая часть хозяйских заказов одному знакомому экспедитору.
Нюрке было всего тридцать семь, но выглядела она чуточку старше, как многие деревенские женщины, не прибегающие к современным способам консервации красоты. Впрочем, несмотря на морщины и птичье телосложение, она была недурна собой – чернявая, глазастенькая, смешливая, только вот подбородок ее портил, маленький, острый, размером с младенческий кулачок. Такой была и нюркина душа – вся уместилась бы в кулачке, со всеми ее нехитрыми страстями. Мужа у Нюрки никогда не было, как не было и постоянного ухажера. Виной тому был ее мягкий и какой-то уж слишком прилипчивый характер: стоило мужчине оценить эту нюркину особенность, как он немедленно испарялся. Именно так когда-то испарился и отец шкета, юный грузин с печальным лицом, обольстивший ее на далеком черноморском курорте. Знакомство с грузином было столь кратковременным, что Нюрка даже не запомнила его имени, за что до сих пор угрызалась перед сыном. Не желая гадать над списком грузинских имен, она вписала в пашкино свидетельство «Сергеевича», в честь его деда, бухгалтера здешнего маслобойного завода, человека доброго, степенного и весьма уважаемого в Чекалине. К тому же никто в их роду выше бухгалтера не поднимался, и потому такой выбор показался Нюрке наилучшим.
Шкет надеялся, что мать, захватив пакет, сразу уйдет, но та, сбежав с крыльца, направилась к беседке.
– Паш! Ты чего второй день-то не ешь? – наскочила она. – Я же видела, как ты еду курам выбрасываешь!
Шкет свирепо молчал, ибо только молчание, как показывал опыт, по-настоящему действовало на мать. Так и вышло, Нюрка тотчас струхнула и понизила голос:
– Что, так сильно любишь? – жалостливо спросила она.
– Никого я не люблю! – взорвался шкет. – Чего ты выдумываешь? Бредни бабские!
– Я слышала, она с приезжим каким-то закрутила. С археологом, что ли.
Как Нюрка ни любила сына, она не могла отказать себе в удовольствии поделиться сплетней. Она догадывалась, что эта новость причинит ему боль (Нюрка была уверена, что он ничего не знает), но желание рассказать о вероломстве Машки было сильнее материнской заботы. Шкет снова угрожающе промолчал.
– Ты там, случайно, не сигареты прячешь?
Как истинная женщина, Нюрка не обратила внимания на инструменты и бутылочки с химикатами, зато заметила, как сын напрягся, когда она подошла к беседке.
– Иди, мама, иди!
– Ты глянь на него – иди, – полувозмутилась-полуобиделась Нюрка, но допрашивать не посмела. – Ладно, Наташка ждет… Смотри – не кури мне!
Бросив это притворно грозным голосом, она быстро зашагала к калитке, чтобы не услышать еще какую-нибудь грубость. Старательно играя в строгую мать, Нюрка втайне трепетала перед Пашкой и каждое его ласковое слово носила в себе, как еще одного ребеночка, до тех пор, пока оно не истаивало в ее памяти. Главный ее секрет заключался в том, что она была решительно влюблена в своего сына, влюблена совершенно по-женски, но при этом вполне невинно.
Шкет подождал, пока шаги матери стихнут, на всякий случай запер калитку, вернулся к столу и достал, наконец, спрятанный под грудой предмет. Простыню он развернул бережно, будто хранил в ней величайшую драгоценность.
Предметом этим была винтовка Мосина – настоящая «трехлинейка» времен Отечественной войны. Ствол ее местами был покрыт налетом ржавчины, а ложа и ствольная накладка кое-где подгнили и потрескались от влаги, но то и другое было вполне поправимо.
Набожно осмотрев винтовку – должно быть, в сотый по счету раз, – шкет нажал на курок, вытащил затвор и начал разбирать его на части.