После заката ветер усилился и разогнал облака, и ночь выдалась зябкая, но чистая, ясная, вымытая до скрипа. До скрипа, читатель, до скрипа! Не удивляйся прихотливой метафоре. Ночь, особенно звездная, всегда немного скрипит, как несмазанный часовой механизм – все эти сатурновы кольца, млечные пути и ржавые от времени туманности трутся друг о друга, производя хоть и не слишком громкий, но вполне различимый скрежет. Нужно только прислушаться, навострить ухо. Слышите? Это шуршат, соприкасаясь боками, неповоротливые галактики, это мерзло и звонко цокают друг о друга старые советские спутники с мертвыми собаками внутри. Их десятки, может быть, сотни, этих собак – когда-то их, говорят, запускали в небо целыми стаями. Здесь, положим, Белка, там Стрелка, чуть дальше какой-нибудь Шарик: они плывут по небу в своих космических челноках, изредка встречаясь на лету, приветливо помахивая друг другу обледенелыми хвостами. Мерцают в темноте застывшие собачьи глаза. Сонно щурятся и помигивают звезды. На самом деле это философ Платон опускает затвор на далеком небесном прожекторе. Он изобрел особую азбуку Морзе: ее не нужно учить, только взгляни на звезды – и в душу твою проникнут идеи сострадания и добра, и ты пойдешь домой умиленный, чистый, кроткий, возвышенный сердцем. Уже сороковую ночь подряд Платон диктует нам «Илиаду». Греки бьются с троянцами, звенят мечи, посверкивают копья, Гектор прощается с Андромахой… Но люди не смотрят: увы, они давно потеряли к звездам всякий интерес. Холодно, тускло, как глаза мертвецов, мерцают телевизоры в чекалинских окнах. Короткие бледные вспышки освещают драные обои в цветочек, старые продавленные диваны. Хрипло надрываются собаки во дворах. Им никогда не отправиться в космос, потому-то они и лают. Ветер шумно качает ветвями садовых деревьев. Вокруг заповедника тихонько поскрипывают, шатаясь, уцелевшие секции забора, за рекой тяжело полощутся в небе черные зазубренные верхушки елей…
Но тш! Кто это там? Андромаха? Нет, это Маша стоит на руинах и мечтает, разглядывая звезды. Мы увлеклись, поддавшись ее настроению. Она быстро шла по раскопу, проворно прыгая через камни, но замерла на мгновение, засмотревшись на Большую Медведицу. Вот она стоит на высоком булыжном цоколе, вся облитая лунным светом. Ветер колышет складки ее балахона, сквозь прореху выглядывает, блестя, краешек стеклянной колбы. Но самое время убраться с дороги: шестнадцатилетние девушки, мечтающие на руинах, бывают порою дьявольски чувствительны. Тут главное не спугнуть…
Итак, Маша быстро шла по раскопу, невзирая на темноту легко, по-кошачьи прыгая через камни. Ноги ее, обутые в балетки, бесшумно скользили, как две маленькие лодочки, всегда верно рассчитывая прыжок, всегда предчувствуя, где следует приземлиться. Она нисколько не преувеличивала, когда сказала Герману, что знает крепость с закрытыми глазами. В детстве ей случалось играть и на улице – до той поры, пока другие дети принимали ее в свои ряды, – однако бо́льшую часть времени она проводила здесь и потому не просто в совершенстве знала крепость, но чувствовала ее, как, вероятно, слепые чувствуют очертания комнат, в которых живут.
На Маше был черный плащ-накидка с высоким островерхим капюшоном, тот самый, в котором Герман и остальные видели ее в день приезда. Она сшила его сама, специально для таких вот ночных вылазок. Так ее, в случае чего, было легче принять за привидение – по крайней мере издалека. Плащ она приносила свернутым, в рюкзаке, и надевала уже здесь, спрятавшись в кустах. Впрочем, постепенно Маша перестала соблюдать конспирацию и теперь иногда надевала накидку и днем, когда наводила здесь порядок – до того красиво она выглядела.
Под накидкой Маша прятала маленькую керосиновую лампу. Раньше для своих представлений она использовала лампочку от елочной игрушки, о которой рассказывала Герману, но месяца два тому назад она перегорела. Подыскивая ей замену, Маша отвергла карманный фонарик, отвергла большой садовый фонарь, с круглой свечой-таблеткой внутри, и остановилась на этой лампе, издавна пылившейся на полке в кабинете ее отца. Стеклянную колбу она густо выкрасила зеленой краской, а в качестве горючего, за неимением керосина, использовала уайт-спирит. Лампа получилась на загляденье, да и зажигать ее было куда интереснее, чем елочную игрушку, но, увы, замена была не совсем равноценной: она далеко не давала нужного «таинственного» света и не мерцала, как покойная лампочка.
Впрочем, сейчас в ее представлениях уже не было особой нужды. В последнее время чекалинцы, которых Маша пыталась таким образом отвадить от руин, побаивались их и сами, без всяких там мерцающих огоньков. Страх этот, дитя суеверий, поселился в них после одного нашумевшего несчастного случая. Прошлой весной, в начале апреля, известный всему хутору пьяница, Григорий, свалился в подвал одной из хазарских усадеб и сломал себе шею, да так неудачно, что нашли его уже мертвым, дня через два после падения. Что рано или поздно такое произойдет, многие здесь давно предсказывали, не раз предупреждали о том и самого Григория. Не склонный прислушиваться к добрым советам, тот часто забредал на развалины в нетрезвом виде, ходил, как нарочно, по самым кромкам подвалов, распевая песни – словом, всячески искушал судьбу. Несмотря на это чекалинцы тотчас сочинили историю о злых хазарских духах, которые будто бы мстят хуторянам за то, что те поселились на их земле. С той поры жители стали реже бывать на руинах, особенно поодиночке. Маша, разумеется, знала об этом, но все равно продолжала свои фокусы с лампой – так сказать, для закрепления эффекта.
Были уже первые числа сентября, но уроки в Софьино, где училась Маша, еще не начались. Там приключилась какая-то история с ремонтом: за несколько дней до открытия школы свежая штукатурка, положенная бригадой улыбчивых узбеков, начала сыпаться с потолка, падая на пустующие парты, и после маленького, но шумного скандала начало учебного года было решено отложить на две недели. Ранние подъемы пока отменялись, и Маша, пользуясь нежданной вакацией, продолжала нести свою ночную вахту на руинах. Впрочем, в свои шестнадцать она и так не знала усталости. Даже в дни учебы она успевала иногда и уроки сделать, и на руинах прибраться, и ночью с лампой в укрытии посидеть, а потом преспокойно выдержать шесть уроков, ни разу не клюнув носом. Сейчас ее день выглядел похоже, разве что вместо школы были вечерние свидания с Германом.
Выбрав подвал поглубже, Маша присела на корточки и заглянула вниз. Луна хоть и слабо, но освещала стенки, и все неровности были видны довольно отчетливо. В целях удобства и конспирации Маша обходилась без лестницы; но в ней и не было необходимости: стены подвалов, сложенные брусками песчаника, были полны удобных для спуска выступов и отверстий. Конечно, лампу можно было зажигать и на поверхности, спрятав ее где-нибудь за цоколем или стенкой, но тогда терялся нужный Маше световой эффект. Добиться его можно было, лишь поместив лампу в глубокую яму или подвал: так ее свет казался мягким, призрачным и напоминал потусторонний – во всяком случае, при взгляде издалека.
Лампу Маша поставила на борт, крепко ухватилась за выступающий камень у края и спустила ноги вниз. Нащупала носком впадину поудобнее, притянула к себе лампу и зажала в зубах проволочную ручку. Затем взялась рукою пониже, нащупала следующую впадину и секунду спустя глухо приземлилась на пол.
Подвал был гулкий, просторный, не чета современным, почти в полтора машиных роста глубиной. Каменные плиты пола дышали древним холодом.
Темноту с треском разорвала спичка. Запалив фитиль, Маша пристроила лампу у подветренной стены, убавила огонь до минимума и тем же путем выбралась на поверхность. Над подвалом занялось легкое зеленоватое свечение.
Черная туша Чекалина грузно лежала за оградой. В некоторых домах на пригорке тускло горели окна – там, судя по мерцанию, еще смотрели телевизор. На этих-то полуночников и рассчитывала Маша: рано или поздно кто-нибудь выглянет в окно и увидит сияние на раскопе. Достаточно было устраивать такие сеансы всего пару раз в неделю, чтобы поддерживать слухи о таинственных «хазарских» огнях, а с ними – и страх хуторян перед этим будто бы проклятым местом.
Не желая сидеть без дела, Маша решила отойти подальше, чтобы взглянуть на свет со стороны (ей все казалось, что он смотрится недостаточно эффектно). Но тут позади раздался шорох, и на камни упала длинная ушастая тень.
– Твою мать! Шкет! – забыв об осторожности, вскрикнула Маша. – Как ты меня напугал!
– Будто не знаешь, что я тоже здесь бываю по ночам…
Шкет осклабился и вальяжно шагнул ей навстречу. На нем была темного цвета толстовка и такие же штаны-балахоны, на ногах – туго зашнурованные кеды на мягкой резиновой подошве. В такой одежде он передвигался по руинам совершенно бесшумно, даже чуткая Маша никогда не могла поручиться, что он не ошивается где-нибудь поблизости.
– Очень тебе надо здесь бывать!
– Крепость не твоя, а общая, – хмуро заметил шкет. – Это народное достояние.
– Фу! Вот еще.
– Кроме того, ты знаешь, я тебе помогаю. Тоже… отпугиваю. Чтобы никто посторонний не шлялся.
Шкет старался казаться развязным, но смотрел на Машу с детским выражением преданности и надежды – это было заметно даже в темноте. Он был влюблен в нее до страдания, до беспамятства, и при встрече почти все силы его уходили на то, чтобы не выдать своих чувств.
– Мне, Пашка, твоя помощь не нужна. Я и сама отлично справляюсь.
– Да? А кто пустил слух, что клад нужно искать не в крепости, а в стороне, чтобы мужики сюда толпой с лопатами не полезли? Не ты ли меня об этом просила?
– Ничего я не просила! Я только намекнула, что так можно сказать, а ты уж бросился исполнять.
– Исполнять… – шкет аж задохнулся от обиды. – Ну, Машка…
Секунды две он стоял, борясь с желанием сказать ей дерзость, но образумился и смолчал.
– Да если бы не я, они бы тут всё по камушку разобрали, – сказал он, окинув взглядом руины. – Всё бы здесь перекопали, и ничего бы от твоей крепости не осталось.
– Ну и молодец, и спасибо тебе, и хватит! Чего тебе еще?
Шкет дрогнул, обиженно отвернулся и колупнул ногой разболтанный камешек в кладке – маленький белый овальный голыш. Справедливости ради надо заметить, что он действительно оказал Маше такую услугу. Было это еще до истории с пьяницей. Вскоре после закрытия музея мужики начали понемногу ворошить развалины, не слишком смущаясь дневными обходами сторожа. Маша, которой не под силу было остановить этот ползучий вандализм, поделилась своей идеей с Пашкой, и тот с радостью исполнил ее поручение (а что это именно поручение, он, конечно, догадался сразу). Потрясая статьями машиного отца (в которых, естественно, не было ни слова о кладах), он объяснил мужикам, что сокровища, согласно выводам ученых, следует искать в окрестностях городища. Мол, хитрые хазары, покидая крепость ввиду наступающего врага, специально закопали золото подальше от стен, где никто не подумает искать. Мужики, как ни странно, поверили – вероятно, убежденные видом статей (читать которые, разумеется, не стали). Его агитация имела и другое, забавное следствие: шкет до того страстно убеждал мужиков, что постепенно сам уверовал в существование клада. Ведь из всех лихорадок самой заразной, как известно, является золотая.
– Тогда ты мне помог, и я тебе благодарна, – попыталась смягчиться Маша. – Но сейчас ты только мешаешь. Чем больше здесь народу, тем меньше конспирация.
Шкет поднял голову и посмотрел на нее с кривой усмешкой.
– А он, значит, не мешает?
– Что-о?
Настал машин черед задыхаться от возмущения.
– Ты теперь с ним, да? С ним? – набросился на нее шкет.
– Ты… маленький паразит! Да какое тебе дело вообще! Шпион несчастный!
– Я не шпион! Про вас уже весь Чекалин говорит!
– Тише! Не смей орать – услышат же!
– Ну и пусть слышат! – не унимался шкет. – Он с тобой поиграет и назад в город вернется! Будто не знаешь! У них тут работы на несколько недель, я сам слышал. Собственными своими ушами!
Оттого, что уши у шкета стояли торчком, слова его прозвучали немного комично.
– Не любишь меня – не люби! Я что? Но и ему не верь. Он тебя обманет!
Маша слушала возмущенно, порываясь не то уйти, не то обругать его пообиднее, но вдруг рассмеялась почти добродушно.
– Дурак ты, Пашка. Дурак и ревнивец. А знаешь что? – в глазах ее блеснул озорной огонек. – Ты лучше на Наташке женись, на валькирии. Она красивее меня и свободная.
– Нужна мне твоя Наташка! – огрызнулся шкет.
Шутливый тон Маши окончательно его разобидел.
– Ну и зря. Упустишь отличную пару.
– Зато ты не упустишь! Думаешь, я не видел? Сидишь тут, уши развесила, сказки его про обнимашек слушаешь, а он думает, как тебе юбку поскорее задрать! Падкий, видно, до школьниц!
Он, конечно, спохватился, но было поздно. Маша презрительно пожала плечами и зашагала прочь.
– Ма-аш! Ну чего ты?… Ма-аш!
Шкет хотел броситься за ней, но по спине Маши было видно, что лучше ее не догонять. За три года своей безнадежной влюбленности он успел отлично изучить машину спину.
«Скотина! – обругал он себя, облизнув пересохшие губы. – Ну что, сделал доброе дело?»
В подвале тусклым зеленым огоньком горела забытая керосиновая лампа.