Любая новая пара, появившаяся на улицах хутора, деревни или села – и всякого другого малонаселенного места, – неизбежно привлекает к себе общее внимание, и если сразу по приезде археологов в Чекалин такой парой, многими здесь замеченной, стали Герман и Маша, то вскоре, а именно в первый день наступившей осени, пришел черед других возбуждать любопытство наблюдательных хуторян. Парой этой были Табунщиков и Вера Богдановна. Гуляя по хутору, они повсюду обращали на себя взгляды прохожих, которые – это уж без всякого сомнения – делали об их совместной прогулке далеко идущие выводы и предвкушали, как поведают о ней многочисленным кумовьям, родственникам и соседям. Однако сами Табунщиков и Вера Богдановна почти не замечали этих взглядов. Это было их первое свидание, и оба несколько смущались друг друга, а потому мало – и без особого внимания – смотрели по сторонам.

Их встреча, давно уже назревавшая, произошла, конечно же, неслучайно. Накануне Табунщиков, выдержав, для поддержания интриги, необходимую паузу после знакомства, выпросил у шефа номер Богдановны, незамедлительно его набрал и, сломив вялое сопротивление ее голоса в трубке, пригласил вдову «подышать свежим воздухом». Сопротивление заключалось в хихикающих отговорках и не слишком уверенных ссылках на занятость (при этом Богдановна лихорадочно соображала, что бы такое надеть понаряднее). В назначенный час парочка встретилась у магазина и, совершив необходимый обмен любезностями (снова смешки и басовитые уговоры), отправилась бродить по Чекалину.

Шли они медленно и степенно, как семейная пара, приволакивая за собой густое парфюмное облако, сотканное из ароматов «Шипра» (Табунщиков) и «Белой сирени» (Вера Богдановна). Помимо «Шипра» Табунщиков благоухал еще и шампунем и фиалковым мылом, которым тщательно вымылся перед встречей. К слову, сегодня из-за омовения в бабкином душе произошел небольшой спор. За час перед этим Табунщиков и Герман слегка повздорили, выясняя, кому мыться первым: оба торопились на свидание (Герман, однако же, уступил). Но душ, как ни странно, отчасти и сблизил их – оба чувствовали себя женихами, оба испытывали понятное другому волнение. Был только один нюанс: Табунщиков не знал, на свидание с кем собирается Герман. Он был уверен, что тот присмотрел себе здесь великовозрастную девицу, одну из тех, что ошивались у магазина, накрашенные, как дешевые китайские куклы. Надо заметить, он и сам поглядывал в ту сторону, но исключительно одним глазком, ибо предпочитал все-таки более зрелую красоту.

Если на пути встречалась лужа, Табунщиков со старосветской учтивостью протягивал руку своей спутнице и осторожно ее переводил. Вера Богдановна руку подавала, но всякий раз фыркала как девица: такими галантностями ее отродясь не потчевали. Всего только раз, лет тридцать тому назад, здешний агроном, Никодим Федорович, схватил ее, чтобы перенести через лужу, что и проделал с атлетической легкостью, сжимая вознесенную к небу Веру Богдановну в самых неподобающих местах. Но, во-первых, та лужа была громадных размеров, а во-вторых, на землю ее Никодим Федорович не опустил, а понес к себе в дом, который случился тут же, на пригорке, где повел себя совсем уж возмутительным образом (насилу его потом удалось на себе женить). Мелководные лужицы, через которые ее переводил Табунщиков, напоминали Вере Богдановне об этом незабвенном событии, но смеялась она по другой причине: слишком уж забавляли ее эти старческие ухаживания. Была же она вообще по-девичьи очень смешлива и фыркала поминутно, заливаясь румянцем, который ее очень красил.

– Хорошо выглядите, Вера Богдановна, хочу я заметить, – сообщил Табунщиков с церемонным поклоном, очевидно, заимствовав этот жест у какого-то киношного царского офицера.

– Спасибо, – Вера Богдановна усмехнулась. – Ты, вон… тоже ничего.

На Табунщикове была его единственная сменная, она же парадная одежда – поношенная, пузырящаяся на локтях кремовая рубашка, темно-серые брюки со стрелками, чиненные в неприметном месте, и черные стоптанные полуботинки с вьетнамского рынка, принадлежащие к сорту той неказистой, но чрезвычайно прочной обуви, которая носится годами и которую всегда почему-то так трудно выбросить на свалку. Все это, правда, было заблаговременно выстирано и выглажено (кроме, разумеется, полуботинок). Перед свиданием Табунщиков сбрил свою страшенную бороду, и теперь физиономия его, наполовину красная от загара, наполовину мертвенно-бледная, смотрелась немного комично. Вера Богдановна надела бежевый сарафан, на который по-русски накинула цветастый шерстяной платок, и белые босоножки – очень дешевые, из кожзама, но зато новехонькие (блестящая накладка с названием модной фирмы еще не успела облупиться).

– Экспедиция дело суровое, Вера Богдановна, – вздохнул Табунщиков. – Гардеробы с собой не навозишь.

– И давно вы так колесите-то?

– Десятый год, Вера Богдановна. Десятый год. Учительством в наше время не шибко прокормишься, сами знаете, какие сейчас оклады, репетитор из меня оказался неважный, да и молодежь нынче стала неприятна, дерзка… Вот и подался я… в благородные землекопы.

Табунщиков снова перевел свою спутницу через лужу.

– Так значит, не ищете вы клад-то хазарский? Мужики наши на этот счет очень уж беспокоятся. Думают, конкуренты вы, на добро их законное покушаетесь.

– Это все от безграмотности, Вера Богдановна. Нам ни до клада, ни до крепости дела нет, пускай не беспокоятся. Наше дело шурфы – двести пятьдесят штук, согласно штатному расписанию. А кладоискатели только в кино бывают. Ну и у вас, в Чекалине.

Слова его почти тотчас подтвердились. Из-за угла навстречу им вывернули двое с лопатами на плече – этакие типичные советские выпивохи периода упадка, в той стадии, когда одна порция живительной влаги уже перестает действовать, а другая еще не принята. Что это именно кладоискатели, а не какие-нибудь огородники, догадаться было нетрудно: оба имели тот же обшмыганный, бомжеватый, но при этом крайне самонадеянный вид, что и другие представители этой братии. Поравнявшись с парочкой, один из них оглядел Табунщикова важно и неприветливо – быть может, признал в нем заезжего конкурента. В других обстоятельствах Табунщиков показал бы нахалу кулак, но сейчас был слишком занят своей спутницей и лишь рассеянно поглядел землекопам вослед.

– Поди, тяжело вот так, всё в полях да в разъездах?

– Что ж, работа нелегкая, – согласился Табунщиков. – Да не жалуемся, привыкли. Мужчина – грубый предмет. Нами гвозди заколачивать можно, если только изловчиться.

– Так уж и гвозди, – Вера Богдановна фыркнула. – У нас, вон, тоже археологи раньше бывали. Считай, каждый год, чуть не с детства моего. Иностранцы даже приезжали. Красивые такие, с бородами. Англичане были… Румыны… Эти… как их… поляки, опять же. Да я вам рассказывала. Которые директора нашего умыкнули.

– Вероломный народ! – подхватил Табунщиков. – Никогда у нас с ними не ладилось. Мало им тогда Минин с Пожарским под Москвой всыпали! Вот и сейчас – стакнулись против нас с мировым капиталом, всю границу ракетами обложили…

Табунщиков не был бы собой, если бы не ввернул при случае что-нибудь политическое. Разговор, и без того немного неловкий, тут же сник, и некоторое время парочка шла молча, глубокомысленно созерцая хуторские красоты.

– И все-таки я никак не пойму, Александр Александрович, – жеманно сказала Вера Богдановна. – Зачем это вы меня пригласили? Староваты мы уже с вами… для этого дела.

Застыдившись, она обращалась к Табунщикову на «вы», с прибавлением имени-отчества, но затем вновь возвращалась к фамильярному «ты». К слову, несмотря на якобы непонимание целей прогулки, губы Вера Богдановна накрасила и брови подвела, да и купленные в Жахове белые босоножки уже второй год дожидались именно такого случая.

– Для этого дела никто не староват. В смысле, для любви.

– Для любви-и! – Вера Богдановна рассмеялась. – Ой, не могу! Какая у нас с вами любовь? Для любви молодость нужна, романтика…

– А я вам говорю, что возраст здесь не помеха, – пастырски заметил Табунщиков. – Ибо любовь только зачинается в чреслах, а прорастает в душе и в сердце распускается мягкой зеленью.

(Бог мой, Табунщиков, какая поэзия, какой слог!)

– В чреслах! – Вера Богдановна прыснула и так покраснела, что стала вдруг не на шутку хороша. – Я погляжу, все вы тут охотники… до чресел-то.

– Отчего ж? Совсем нет. Бобышев, начальник наш, человек семейный, жене верность соблюдает. Жеребилов, как женился, так вообще про женщин забыл, даже в щелочку подглядеть или там чего. Настоящий монах, как в Средние века. Володька – считай что девственник почти. Юрок, водитель – тот на войне раненный, собственными своими глазами видел, а в какое место, не скажу. Остаюсь только я, так ведь я вдовый, и намерения у меня самые серьезные.

– Да я не про вас! Про мальчишку про вашего. Который смазливый, – пояснила Вера Богдановна, не забыв, однако, отметить про себя последние слова Табунщикова.

– Герка? А что такое?

– Да он с Машкой закрутил, ваш-то! С директорской дочкой. Про это уже весь Чекалин знает.

– Это не та ли, что с синяком?

– Точно, она! Ее колотят здесь иногда, девчонки деревенские ее невзлюбили. Понятное дело – директорская. Но и она тоже не промах – задирает тут всех, на рожон лезет. Боевая девчонка. Она ведь ребенок еще совсем, шестнадцать лет недавно исполнилось.

– Может, Герка с ней просто так… гуляет?

– Куда уж там! Известно, как сейчас гуляют. Их уже несколько раз вместе видели, с Машкой-то. Я думаю, у них до чресел уже дошло, как вы выражаетесь, – Вера Богдановна снова прыснула от смешного словечка. – Много ли сейчас молодым на это времени надо? Вчера познакомились, день-другой – и готово…

– Вот паршивец! – процедил Табунщиков. – Шестнадцать лет, говорите…

Он сорвал с куста ягоду терновника и мрачно ее зажевал.

– Да ведь это еще ничего! Здесь это дело и раньше начинают. Гораздо раньше, – вдова мельком припомнила свое собственное первое приключение. – А я про то, чтобы он сердце ей не разбил. Смазливый уж очень. Вы-то поживете здесь месяц и уедете. А Машку жалко. Хоть и гордая она, и колючая. Отец ее с полячкой сбежал, Натка, мамаша ее, запила не по-женски и гуляет с кем ни попадя – пропадет девочка. Здесь у нас и в тринадцать рожают свободно, ни у кого не спрашивают. А дальше? Сами знаете…

– Не беспокойтесь, Вера Богдановна, – веско сказал Табунщиков, немного задетый двукратным упоминанием смазливости Германа. – Мы как старшие товарищи проведем с ним воспитательную беседу.

– А вот и она сама! Натка. Легка на помине.

Выше по улице дорогу переходила женщина лет сорока, высокая, крашенная в блондинку, с редкими, кое-как взбитыми волосами, в жалкой попытке придать им хоть некоторую пышность. Во всем ее облике было что-то потасканное и как бы увядшее раньше времени, но вид она имела нарядный: так обычно одеваются на свидание. На женщине была мышиного цвета юбка и персиковая вязаная кофточка – дорогая, судя по вязке и материалу, но уже заметно поношенная. В руке у нее болталась кожаная сумочка, прихваченная, видно, для шика. Сумочка была того неопределенного розовато-серого оттенка, который модницы называют почему-то «пудровым». Шла Ната не совсем твердой походкой – то ли оттого, что была нетрезва, то ли просто потому, что была вынуждена поминутно перепрыгивать через грязь.

– Наверно, поддатая уже, – Вера Богдановна покачала головой. – Боже мой, до чего же она опустилась. А ведь какая была женщина! Тоже – гордая. Как она по улице шла, как голову держала! Никогда ни на кого не посмотрит, слова лишнего не скажет. Аристократка! Никто ее здесь не любил. И я не любила. Но сейчас, по крайней мере, жалеют, хоть и не любят по-прежнему. Может, оно так и лучше – когда не любят, но жалеют, как вы думаете?

– Может быть, вы и правы, – сказал Табунщиков рассеянно, провожая Нату глазами. – Кстати! Насчет выпивки. Не найдется ли у вас какого-нибудь заведения? Приличного, разумеется. – Табунщиков забыл, что уже спрашивал об этом у Маши. – Хотелось бы выпить с вами по рюмочке чего-нибудь. По случаю, так сказать, приятной встречи и за ваше любезное здравие.

– Заведения не найдется. Тем более приличного. А вот чаем я вас угощу. Если уж у вас такие… – Вера Богдановна кокетливо понизила голос. – Серьезные намерения.

– Чай – мой любимый напиток, – торжественно заверил Табунщиков и немедленно положил ей руку на талию. Не для того, чтобы перевести через лужу, а в подтверждение, так сказать, серьезности намерений.